Украина. Небо

Но теперь в этой темноте что-то было. Искры. Светлячки. Кажется... Верещагин назвал их фосфенами?

Они метались, танцевали, сталкивались и разлетались — хаотичные, беспорядочные, неуловимые. Впервые за долгие, бесконечно долгие недели после того, как мир погрузился в абсолютную черноту, Анна снова что-то видела.

И тогда её прорвало. Слёзы хлынули сами — горячие, солёные, безудержные. Они текли по щекам, смешивались с потом, стекали за воротник больничной пижамы, капали на подушку. Она плакала и не могла остановиться, задыхалась от этого внезапного, незнакомого чувства, которое никак не могла назвать. Удивительно: но когда её настигла эта боль и тьма, она не проронила ни слезинки. А теперь вот — проронила. Ручьём. От радости что ли? Да какая, к чёрту, радость, когда от тебя осталась по сути только голова на подушке? И всё же… радость. Не человеческие лица, не бездонное небо, не привычный мир — но хотя бы эти сверкающие, неуловимые светлячки, танцующие в темноте. Фосфены...

Увидев её истерику, рядом засуетились медсёстры, защебетали, забеспокоились, но она их словно не слышала — голоса сестёр сливались в тревожный, далёкий гул. А она всё плакала и плакала. Потому что в той беспросветной Тьме, которая три месяца была её единственном миром, единственной реальностью и вселенной, наконец-то зажёгся... свет.

Глава 6. Оптика

Часы тянулись вязко, бесконечно, словно время застыло в густом сиропе. Анна лежала, уставившись в непроглядную тьму, и училась различать фосфены. Они были повсюду - рваные вспышки, извилистые линии, расплывчатые пятна. Мозг лихорадочно пытался собрать из них осмысленную картинку, но пока получалась лишь какая-то диковинная, неведомая абстракция.

Голова ныла. Не так, как сразу после операции, — тупо, глухо и монотонно, будто внутри черепа поселилось нечто чужеродное и настойчиво пыталось пробиться наружу. Иногда ей казалось, что она улавливает звуки, которых нет. Иногда — что различает цвета, которых не существует. Медсестра успокаивала, говорили ей: «Адаптация. Нейроны привыкают к новому каналу. Не переживайте».

На второй день пришёл Верещагин. Анна узнала его по поступи — тяжёлой, уверенной, неторопливой, которую невозможно было спутать ни с чьей другой.

— Сейчас я сниму повязки, — сказал он. — Готова?

— Нет.

Он негромко рассмеялся.

— Готова. - Уверенно сказал он. - Чувство юмора это нормально. В общем... я сейчас буду снимать, а ты просто смотри. Не пытайся понять. Просто смотри. И вот что... закрой глаза. Твои новые глаза теперь во лбу.

Бинты отошли. Она чувствовала, как его пальцы касаются её лба — холодные, сухие, очень спокойные. Пластырь отклеился с лёгким треском. Что-то щёлкнуло — наверное, разъём, к которому крепилась защитная крышка.

— Открывай.

Она открыла.

И ничего не увидела.

Чёрный. Абсолютный, беспросветный чёрный. Такой же, как был всё это время. Анна хотела закричать, захлебнуться отчаянием, но вдруг поняла: чёрный — это всего лишь фон. А на фоне что-то есть.

Точки.

Миллионы точек? Нет. Их было много, но не миллионы. Она попыталась сосчитать, но мозг сбивался. Тысяча? Две? Они пульсировали, мерцали, переливались, складывались в узоры, но узоры были хаотичными и бессмысленными, неуловимыми.

— Это шум, — сказал Верещагин. — Сейчас ты видишь лишь нейронный шум. Так бывает, когда включаешь систему впервые. Мозг не понимает, как интерпретировать сигнал.

— Я ничего не вижу, — прошептала Анна пересохшими губами. — Только точки.

— Подожди. Дай ему время.

Она ждала. Секунды тянулись как часы. Точки мерцали, пульсировали, дрожали, и вдруг — одна из них перестала быть точкой. Она вытянулась в линию. Потом ещё одна. Ещё.

Линии складывались в геометрию.

— Я вижу… линии, — выдавила Анна. — Прямые. Кривые. Они… они собираются во что-то.

— Хорошо. Это уже обработка. Мозг начал фильтровать шум. Смотри дальше.

Линии становились всё отчётливее, чётче, весомее. Они обретали направление, толщину, смысл. Анна увидела прямоугольник. Внутри прямоугольника — ещё один. И ещё.

- Вижу прямоугольники... Они складываются в какую-то фигуру. Кажется... в параллелограмм, внутри которого... ещё прямоугольники...

— Это наверняка твоя комната, — уверенно сказал Верещагин. — Стены и окно. Прямоугольник прямо напротив тебя это стена с окном напротив кровати. Во всяком случае сейчас твоя камера направлена именно туда.

— Я вижу окно? — Анна не верила своим ощущениям. — Я вижу окно?!

— Успокойся. Ты видишь его геометрию. Контуры. Твоя камера видит окно. Но пропускная способность от камеры в мозг крайне не велика. Так что ты видишь не окно, а геометрию окно. Не комнату и её стену, а геометрию комнаты и её стен. Перенос сигнала от камеры в мозг - это «узкое место» нашей технологии. Компьютер рисует в твоём мозгу картинку из максимально возможного для него количества сигналов. А количество сигналов не велико. Что ещё видишь? Не молчи.

Анна нахмурилась. За мгновение до этого прямоугольник окна подсветился — едва заметным, призрачным голубоватым отливом. Анна моргнула, и над окном всплыла... надпись Элементарно так - компьютерная надпись из пикселей, по чёткости изображения - крайне примитивная, даже грубая:

Окно. Ширина 0,12 м, высота 0,15 м. Расстояние 3.2 м

Мелькнула совершенно безумная мысль: шрифт — Times New Roman. Серьёзно? Да что за бред? Пока она осознавала всю нелепость произошедшего, надпись погасла — растаяла буквально через секунду после того как появилась.

— Что… что это было? — спросила она, всё ещё не веря.

— Что именно?

— Я видела надпись. С указанием названия объекта… окна. А также его размеров... и расстояния до него.

— Это ещё цветочки, — усмехнулся Верещагин. — Система должна так же выдавать тебе классификацию объекта, тип, марку, артикул, вооружение, в случае если он ведёт огонь по тебе, то количество оставшихся боеприпасов и… и другие, . Например, скорость ветра и скорость поражающей части… Короче, это тултип.

— Это ещё цветочки, — усмехнулся Верещагин. — Система должна так же выдавать тебе классификацию объекта, тип, марку, артикул, вооружение, а если объект ведёт огонь — то калибр ствола, тип боеприпаса, количество оставшегося боезапаса, скорострельность, дальность эффективного поражения, тепловую сигнатуру, расчётное время подлёта… ну и другие, скажем так, важные параметры. В том числе параметры не только объекта, но и среды: скорость ветра, влажность, баллистическая поправка… Короче, это тултип.

— Тултип?

— Ну… надпись над объектом или субъектом в компьютерной игре. Имя, статы, характеристики… понимаешь?

— Не очень. Но значит… тултип. Буду знать.

— Ага. Раньше в компьютерные игры не играла что ли?

— Нет, почти не играла… жизнь блогера вопреки всеобщему мнению на самом деле весьма тяжкий труд, времени на отдых почти нет. А игры — это ведь отдых…

— Ну… — Верещагин дёрнул бровью, — не для всех. Для нас вот, например, игры совсем не отдых.

— Для вас, это для оборонного предприятия?

— Разумеется. Я даже больше скажу. Для оборонного предприятия нынче компьютерные симуляции и системы управления виртуальным объектом — это едва ли не основная задача, цель, главное направление работы. Причём в гораздо большей степени, чем для обычных геймеров и разработчиков игр-экшенов… В общем, тултипом система маркирует объекты, чтобы ты быстрее училась. Со временем они будут появляться реже — только когда нужно. И ты сможешь отрегулировать их в настройках.

— Настройки, система… Что ещё за система?

— Обычный микропроцессор. Достаточно примитивный, я бы даже сказал.

— Он теперь у меня во лбу?

— И да, и нет. Во лбу у тебя, как и в случае с имплантами в костях рук и ног, — только имплант-крепление. Камеры и сам микропроцессор в него вставляются, их можно заменить. Кроме того, процессоров два. Один — на лобной кости, второй — в затылочной части. В лобной, там, где довольно тяжёлые камеры, размером почти с копеечную монету, — так называемый «дополнительный» процессор, или преобразователь сигнала. А в затылочной — «основной». Именно он осуществляет контроль над тем, что можно назвать «системой» и «настройками». Пришлось разбить на две части, чтобы не утяжелять конструкцию.

— А цвет? Окно было голубым.

— Заурядная световая маркировка. Пока — для важных объектов. Голубой — окна, двери, проходы. Белый — общие линии-контуры зданий, любые предметы, которые система распознаёт как неопасные. Жёлтый — транспортные средства, животные и вообще движущиеся предметы, не несущие прямой угрозы. Зелёный — люди.

— Люди?

Она повернула голову. Пиксельный мир качнулся, перестроился, сложился заново. Там, где стоял Верещагин, возник силуэт. Человеческая фигура, составленная из линий — плечи, голова, руки, ноги. Вся фигура светилась ровным зелёным светом. Сконцентрировав взгляд на области головы, можно былоувидеть черты лица. Но весьма схематично, как графика на монохромной гравюре. При этом изображение по краям поля зрения таяло, растворялось в бесконечной черноте, оставляя лишь узкий круг сфокусированной реальности.

— Это вы? — спросила Анна, вглядываясь.

— Я. Вы видите?

— Вижу.

— Отлично.

- Ага... Кажется, я поняла. Система... в целом довольно проста. Чёрный — это фон. Белый — весь остальной мир, контуры комнат, предметы. Голубой — проходы и окна. Жёлтый — движущиеся предметы, транспорт, животные. Зелёный — люди. Интересно… А красный цвет? Коричневый? Оранжевый? Фиолетовый? Синий, наконец, почему не используете?

— Увы, процессор концентрируется только на основных цветах. Белый, красный, жёлтый, зелёный, голубой, чёрный. Голубой вместо синего используется по понятной причине — синий слишком «тёмный» и может существенно подавлять, закрывать другие цвета. А нам в целом требуется относительная прозрачность картинки. По этой же причине не используется фиолетовый. В целом весь спектр цветов сгенерировать несложно — хоть пурпурный, хоть ультрамарин, но пока решили ограничиться только этими. Мощности процессора ограничены, и тратить их стоит на что-то иное, более важное на данный момент. Чуть позже вы поймёте.

— Я понимаю. Даже сам факт того, что я вижу без глаз - уже обескураживает. И тут, конечно, не до полной цветовой гаммы. Но вы сказали... есть красный цвет. Он что-то означает?

Верещагин помялся, словно подбирая слова.

— Ну разумеется. Он тоже обозначает людей. И движущиеся неодушевлённые предметы.

— И в чём же тогда отличия от маркировки объектов жёлтым или зелёным цветом?

Собеседник нахмурился.

— Я собирался рассказать об этом немного позже. Но раз вы спрашиваете… Красный цвет обозначает людей, технику и животных, которые, по мнению системы, способны проявить агрессию против вас. Красный — это опасность. Грубо говоря, это враг.

— Враг?

— Не переживайте, нам до этого ещё далеко. Лучше сконцентрируйтесь на том, чтобы научиться ориентироваться в пространстве с новым пиксельным зрением. Сосредоточьтесь пока на этом. Задачи, которые перед вами стоят, весьма многообразны. Так что давайте будем лопать слона маленькими кусочками, иначе подавимся.

Анна задумалась. Пожала плечами. Верещагин, вероятно, был прав. Она снова смотрела на зелёный силуэт и не знала, что думать. Она видела человека. Впервые за долгое время. Но не глазами — мозгом. Сигнал шёл от камеры, вживлённой в её лоб, по тончайшим проводникам в затылочную долю, к импланту, который расшифровывал, фильтровал, преобразовывал и отправлял... отправлял их туда, где рождалось её человеческое «я», в то неосязаемое, что делало её личностью, где жили мысль и чувство, где свет становился зрением, а картинка - смыслом. В сознание. В разум. В душу. Анна задумалась. В душу? Или всё же — в кору больших полушарий, в извилины серого вещества, в паутину синаптических цепей, нейронов и аксонов, лишённых всякой метафизики?

— Расскажите, — попросила она, повернув голову в сторону контуров Верещагина. — Расскажите, пожалуйста, как это работает? Я хочу понять.

***

Верещагин отодвинул стул. Сел прямо на кровать напротив неё. Анна видела, как зелёные линии его фигуры дрогнули, перестроились — он согнул ноги, мягко опустился на край матраса, и контур тела замер, вновь обретя чёткость.

— Хорошо, слушай, — сказал он. — У тебя во лбу, прямо под кожей, в неглубокой выемке лобной кости, установлен имплант-крепление, — начал он. — К нему крепится камера и небольшая батарейка. Как в наручных часах. Батарея размером с монету — диаметр около сантиметра, толщина миллиметра три. Ёмкость скромная, около ста миллиампер-часов. Этого хватит, чтобы при отключении основных аккумуляторов камеры проработали автономно примерно четыре-пять часов. Так сказать, резерв. Основное питание для камер идёт от более мощных и габаритных аккумуляторов в протезах ног. Можно было расположить батарею и непосредственно на твоём теле, скажем, в подключичной впадине, но решили избежать этого. Тем более что протезы ног в любом случае будут установлены.

Он говорил буднично, словно перечислял характеристики бытового прибора.

— В общем… камер на лобном креплении три. Как в дорогом смартфоне. Располагаются перевёрнутым треугольником, вершиной вниз: две пуговицы камер вверху, одна внизу. Модель называется «Эльга» — «электронный глаз». Четыре миллиметра толщиной, матрица — сорок мегапикселей. Они снимают всё, что происходит перед тобой, в режиме реального времени. Они…

— А могу я как-то увидеть себя? — перебила Анна. — Вообще, могу посмотреть в зеркало?

В голосе её прозвучало нечто странное — не каприз, не любопытство, а тоскливое, почти детское желание убедиться, что она ещё есть, что её лицо, её черты не исчезли, не растворились в окружающей пиксельной реальности.

Верещагин помялся. На секунду его силуэт потерял статичность — он чуть наклонился вперёд, потом выпрямился, будто собираясь с ответом.

— Думаю, нет. Зеркало будет воспринято системой как единый объект. Допустим, встав перед большим прямоугольным зеркалом, ты увидишь просто белый прямоугольник, его контуры, высоту, ширину, глубину и тултип с надписью «Зеркало» и описанием характеристик. Отражение камерам передавать запрещено.

— Но почему?

— Это сложный вопрос с довольно простым ответом. Но давай я расскажу по порядку. Иначе будет трудно понять.

— Хорошо, — тихо согласилась она.

— Итак, от блока камер у тебя на лбу идут два тончайших жгута проводников. Они проходят под кожей, вдоль висков, и входят в череп в затылочной области. Там, где находится зрительная кора.

— Внутри меня провода? — Анна невольно коснулась виска. — Под кожей? Но я не чувствую боли.

— Разумеется. Они тоньше человеческого волоса, покрыты биосовместимым полимером. Твой организм — и собственно мозг, куда они ведут, — их не отторгает. К тому же, как тебе должно быть известно, в тканях мозга отсутствуют болевые рецепторы, то есть вещество, из которого состоит головная кора не воспринимает боль.

— Я поняла, — кивнула она, убирая руку.

— Хорошо. Идём дальше. В затылочной доле твоего черепа установлен имплант «Импульс». Это матрица из пяти тысяч двадцати четырёх микроэлектродов. Каждый электрод вживлён в определённый участок зрительной коры, отвечающий за конкретную область поля зрения.

— Пять тысяч электродов? — переспросила Анна. — Это же...

— Очень мало, — закончил за неё Верещагин, кивнув с печальной усмешкой. — Человеческий глаз передаёт в мозг информацию со скоростью примерно десять миллионов бит в секунду. Зрительный нерв — это кабель с миллионом волокон. А у нас — всего пять тысяч точек контакта.

— Пять тысяч фосфенов, — медленно произнесла Анна. — Пикселей!

— Именно. Поэтому ты видишь мир как пиксельную графику. Каждый электрод — это один пиксель. Световая вспышка в зрительной коре. Вот только пиксели не квадратные, а скорее в виде круглых точек или отрезков, линий. Пять тысяч двадцать четыре точки или отрезка на всё поле зрения.

— Действительно, маловато… — она нахмурилась, вглядываясь в его зелёный силуэт. — Даже старые мониторы имели больше. Если я не ошибаюсь… в девяностые годы, почти на заре компьютерной эры, экраны компьютеров выдавали не менее двухсот, а то и трёхсот тысяч пикселей на экран.

— Всё верно. Ты молодец! — Верещагин погрозил пальцем. — Хорошо иметь дело с айтишником. Тем более с умным айтишником — таких, ты удивишься, тоже мало. Как, впрочем, и в любой профессии.

Он чуть помолчал.

— Однако глаза — не экран. Пять тысяч пикселей у нас — это не весь «экран», не всё поле твоего зрения. Это лишь количество световых «точек» или «отрезков», из которых процессор может выстроить в твоей голове картинку. Так что пикселей в твоём зрении — бесконечное количество. Только они все чёрные. Это фон. А пять тысяч пикселей-фосфенов — это пять тысяч вспышек, сигналов, из которых процессор может создать для тебя внятную картинку, прогоняя электрические импульсы через пять тысяч электродов в зрительной коре. Понимаешь теперь, почему ты не можешь посмотреться в зеркало?

Анна медленно кивнула, обдумывая его слова.

— Кажется… да. Во лбу камеры высокого разрешения. Они видят и воспринимают всё. Процессор достаточно мощный. Он тоже может транслировать что угодно с максимальным разрешением. Однако узкое место не в них. Узкое место — это канал передачи данных от процессора непосредственно в мозг. Он ограничен количеством вживлённых электродов. Пять тысяч проводков — пять тысяч световых вспышек. На бесконечном чёрном фоне.

— Молодец! — снова повторил Верещагин. — Как ты понимаешь, мы не можем вживить тебе миллион электродов, чтобы добиться качества картинки хотя бы как в старом смартфоне. Мозг этого не выдержит. Физически. Отторжение, рубцевание, глиальная ткань… Чем больше электродов, тем выше риск, что они перестанут работать через год.

— И что же тогда я смогу видеть?

Верещагин чуть подался вперёд.

— Более чем достаточно. Ты будешь видеть суть. Процессор, встроенный в «Импульс», анализирует картинку с блока камер у тебя во лбу. С невероятным разрешением. Анализирует, преобразует, пересобирает. И выдаёт в твой мозг оптимальный результат.

Он сделал короткую паузу, давая ей представить этот механизм.

— Твоё отражение в зеркале он не передаст. Но если из-за зеркала будет торчать нога злоумышленника — он проанализирует, выделит её тревожным красным и сопроводит всплывающей подсказкой, тултипом с сигналом опасности. Он не выдаст тебе рекламу на борту грузовика, мчащегося по улице. Не покажет черты лица автоматчика, который целится в тебя из-за угла. Но он окрасит грузовик ярким красным, укажет его скорость и количество секунд до столкновения. Он подсветит красным силуэт стрелка и мгновенно определит марку его оружия. В доли секунды.

Верещагин говорил всё быстрее, с нарастающей убеждённостью.

— Он выделяет главное. Контуры, границы, движение. Всё остальное безжалостно отбрасывает. Мозгу не нужно знать, какого цвета обои. Ему нужно знать, что здесь стена, а здесь дверь.

— А лица? — тихо спросила Анна. — Я смогу узнавать лица?

— Сможешь. В обычном режиме — по всплывающим подсказкам, тултипам. Людей за тебя будет определять процессор. Причём ты сможешь узнавать их даже на большом расстоянии, допустим, из окна, не видя лица. Процессор может определять людей по контурам фигуры, по походке, по одежде, в которой уже их видел до этого.У каждого человека уникальная геометрия черепа, плеч, осанки. Ты будешь не просто узнавать людей. Всех, кого процессор уже зафиксировал ранее, он будет выдавать тебе с указанием фамилии, имени, отчества, даже должности, возраста и места жительства. Если это нужно. Всё регулируется в настройках.

Он чуть склонил голову, и в голосе появилась новая, загадочная интонация.

— Но это — в обычном режиме. А можно и по-другому. Взгляни.

Верещагин достал из кармана телефон — Анна видела его как очерченный тонкими линиями прямоугольник — поднял перед лицом и сделал банальное селфи. Раздался характерный сухой щелчок.

— Сейчас я перешлю в твой процессор картинку, — пояснил Верещагин. — Свою фотографию. Работая в режиме «просмотра фото», система полностью отключит твоё зрение на несколько секунд. Но зато — прогрузит в твой мозг мою цветную фотографию, потратив на это все имеющиеся пиксели за единицу времени. Поймала? Видишь?

Комната исчезла. Силуэт Верещагина, белые линии стен, голубое окно — всё разом схлопнулось, утонуло в густой, беспросветной тьме.

Вместо тонких мерцающих контуров мебели и сидящего напротив неё человека перед внутренним взором Анны линия за линией начала прогружаться… фотография. Обычная цветная фотография, крайне низкого качества и буквально крошечная по размеру, словно выцветший аналоговый снимок из старого телефона.

Но зато теперь она его видела. Видела его лицо.

Мужчина лет пятидесяти пяти — шестидесяти. Короткие седые волосы, жёсткие, словно проволока. Глубокие морщины у губ и глаз. Лицо усталое, но твёрдое, с тяжёлым, волевым подбородком и внимательным, чуть прищуренным взглядом. В глазах — не жестокость, а какая-то спокойная, выверенная сила, привыкшая принимать безжалостные решения и нести за них суровый ответ. Одет — в добротный тёмный пиджак мягкого, но плотного сукна, с чуть приспущенными плечами и чёткой линией лацканов — вещь, явно сшитая на заказ. Из под лацканов выглядывал воротник белоснежной рубашки, идеально отглаженной и с запонками вместо пуговиц. Мужчина сидел на больничной койке с безупречно прямой спиной, и смотрел прямо перед собой — на пациента. На девушку. Девушкой была — она. Лица разглядеть было невозможно: только очертания корпуса, укутанного пледом, да смутное очертание плеч.

— И всё же… — голос Анны дрогнул. — Я хотела бы увидеть себя. А можете меня так же сфотографировать и выслать?

Верещагин бесшумно коснулся экрана. Фотография моргнула и исчезла из поля зрения, словно её сдуло. На секунду вновь навалилась непроглядная чернота — плотная, давящая, как в глубокой пещере. Однако в следующее мгновение контурный мир вернулся. Снова замерцали белые геометрические линии — строгие, точные, немногословные. Пол, стены, потолок комнаты, голубое окно, распахнутый дверной проём. И перед ней — зелёный силуэт доктора в дорогом пиджаке и запонках, терпеливый и неподвижный.

— Увидеть себя, Анна, ты сможешь и без зеркал, и уж тем более без меня, — мягко произнёс «добрый доктор». — Зеркало — это последнее, что отныне тебе понадобится, поверь. Твой процессор теперь подключён не только к тройной камере на твоём лбу, но и к камерам, что установлены в палате и в коридоре. Плюс мы загрузили в него детальную планировку всего здания — полную схему. Так что ты сможешь видеть… не только то, что перед тобой, но и, скажем так, «вид сверху», как в компьютерной игре. Далее. помимо блока камер, вживлённого в твою лобную кость, есть ещё камеры, вмонтированные в специальные очки. Процессор «Импульса» способен использовать и их. Вот они.

Верещагин достал из внутреннего кармана пиджака лаконичный футляр из тёмной кожи, щёлкнул застёжкой и извлёк на свет массивные очки причудливой, почти футуристической формы. Анна видела их, разумеется, лишь как белые линии на вязком чёрном фоне — тонкий контур оправы, прямоугольники линз, едва уловимое мерцание стекла. Верещагин положил очки на тумбочку перед кроватью, развернув их окулярами к ней.

— Взгляни.

Не спеша, словно давая ей время оценить вид, он принялся переключать камеры — нажимая на иконки в небольшом продолговатом устройстве, которое Анна поначалу приняла за телефон. Однако, приглядевшись, поняла: возможно, это был вовсе не телефон. Во всяком случае на знакомые ей модели «Айфонов» или «Самсунгов» аппарат не походил — более вытянутый, с плотным, внушительным корпусом, он напоминал скорее специализированный пульт. И управлялся он, кажется, вовсе не «иконками» то есть не виртуальными кнопками на жидкокристаллическом сенсорном экране, а реальными объёмными клавишами — едва выступающими, но вполне осязаемыми. Скорее всего, это был пульт сопряжения с имплантом, сконструированный специально для управления «Эльгой» и «Импульсом».

Тут картинка перед её лицом дрогнула. Перестроилась. Затем ещё раз, и ещё.

Каждый щелчок на пульте Верещагина менял точку, откуда словно бы исходило теперь её «искусственное» зрение.

Первая камера блока, вторая, третья. Потом общая сборка со всех трёх камер сразу — ракурс смещался незначительно, но всё же смещался. Затем — камера на потолке. Анна увидела палату как будто сверху: как на архитектурной схеме или, — действительно, как недавно заявил Верещагин, — словно в компьютерной игре-стратегии: прямоугольник комнаты без потолка, у дальней стены — кровать с её собственным неподвижным телом, рядом зелёный силуэт Верещагина, рядом с ним — тумбочка, стул. Всё было прочерчено белыми линиями, но она вдруг остро, почти до мурашек на позвоночнике, осознала, что видит со стороны... себя. Это было жуткое, почти кошмарное ощущение — быть одновременно и здесь, на койке, и там, высоко над потолком.