Украина. Небо

— Но они же работают? — спросила она.

— Конечно, — кивнул Верещагин. — Но сначала мы должны научить систему понимать сигналы коры головного мозга. Калибровкой займётся твой инструктор.

Он повернул голову и показал ладонью на дверь. Анна последнюю пару минут слишком увлечённо рассматривала свои новые «ручки-ножки» и поэтому не заметила как в помещение вошёл ещё один человек. Внутри он стоял судя по всему уже довольно давно. Глаз видно не было, но судя по силуэту корпуса и головы, вошедший внимательно рассматривал Анну.

Зелёный, высокий, но при этом чуть сутулый, с планшетом в руках и взъерошенными волосами, которые торчали в разные стороны, будто он только что встал с постели и сразу пошёл сюда.

— Это Алексей Шевченко, — представил вошедшего Верещагин. — Повторюсь, это твой инструктор. Он будет учить тебя всему, что связано с бионическими протезами и... вообще, твоими новыми возможностями.

— А он инструктор по... чему? — несколько растерянно поинтересовалась Анна.

— По тебе, — улыбнулся Алексей. — Садись удобнее, Анна. Сейчас будет интересно.

— А мы что, на «ты»?

— А ты что, против?

— Да в целом нет.

— Тогда помолчи, пожалуйста, и внимательно слушай. Это важно.

Он пристегнул планшет к креслу Анны. Пристегнул буквально — коротким, туго натянутым кабелем, который на секунду блеснул в пиксельном свете. Планшет, кстати, оказался точной копией устройства в руках Верещагина, и Анну накрыло понимание: это был тот же гаджет, что и у «доброго доктора», только второй экземпляр — инструмент управления «системой». Её системой. Протезами рук, ног. Процессорами, запрятанными в предплечьях. Имплантами, вживлёнными в её голову. Всё это, очевидно, объединялось в единый контур, и для того чтобы управлять им, снимать показатели, фиксировать параметры, неизбежно требовался внешний интерфейс. Именно такой, как у Алексея.

— Внимательно! — снова окликнул её Шевченко, заметив, что Анна унеслась в собственные мысли. И дважды щёлкнул по какой-то иконке на планшете.

Комната с Верещагиным и Шевченко растворилась, исчезла, канула в черноту, зато в пиксельной картине, которая теперь была постоянным спутником Анны, мгновенно проступило нечто новое — огромный, масштабный рисунок, развернувшийся почти на всё поле её зрения: от самого ближнего края до дальнего, уходящего в бесконечность. Гигантское чёрное поле, расчерченное бледно-серой сеткой координат. Поле координат пульсировало и медленно вращалось вокруг оси. Осью была она — Анна.

Сетка повторяла… чёрт возьми, да она повторяла какой-то рельеф! Скаты косогоров, извилистая автомобильная трасса, примыкающие к ней улицы, плотная лесополоса, крошечные коробочки частных домовладений — дачи, что ли? — и, наконец, массивные, громоздкие многоэтажные корпуса за высоким забором. В одном из корпусов пульсировала жирная зелёная точка. Едва Анна устремила на неё взгляд, над точкой мгновенно всплыла и медленно растаяла надпись:

«Мазепа А.И. (вы)»

Чего?!

— Это... это что ещё за ерунда? — спросила Анна вслух.

— Это твоё рабочее пространство, — пояснил Алексей. — Масштабная географическая карта прилегающей местности. Ничего особенного, ты привыкнешь. Однако прежде чем осваивать карту, давай посмотрим, что у тебя внутри.

Он вновь кликнул по неизвестной иконке на планшете и прямо над «картой местности» сиречь сеткой координат, повторяющей рельеф и уклоны косогоров, появилась схема человеческого мозга. Пиксельный рисунок был упрощённым, но Анна без труда узнала очертания больших полушарий, рельеф извилин и корковых борозд, ствол мозга. Она не имела медицинского образования, однако в презренной «совковой» школе отпахала на совесть, и анатомия центральной нервной системы — по крайней мере её макроскопическое строение — не была для неё секретом. Узнать мозг, выделить его основные структуры, назвать доли, отличить мозжечок от варолиева моста — для человека со школьной золотой медалью было делом совсем не хитрым. Короче, без гугляжа.

— Видишь затылочную область? — Алексей коснулся планшета, и соответствующая зона на схеме вспыхнула мягким, приглушённым голубоватым свечением. — Здесь расположена зрительная кора. «Эльга», имплант для твоего нового зрения, установлена именно там. Сигнал от камер во лбу идёт по тончайшим, как паутина, проводникам под кожей прямо сюда.

Он снова провёл по экрану, и свечение переместилось. Теперь подсветился участок расположенный чуть выше виска, вплотную к макушке.

— А это — моторная кора. Ясно? В неё тебе вживили второй имплант, «ЭД», «Электрическая динамика». Или просто «Эдди». Отсюда будут поступать команды к твоим новым рукам и ногам.

— Зрительная кора, моторная кора… — повторила Анна, вглядываясь в подсвеченные участки, и в её голосе прозвучало ленивое, чуть насмешливое любопытство. — Интересно, а эротическая кора есть?

Алексей взглянул на неё внимательно, на секунду задержав взгляд.

— Конечно. В мозге давно выделены зоны, отвечающие за сексуальное возбуждение. — Он снова коснулся планшета, и на схеме затеплилась ещё одна область, глубже и ближе к центру. — Видишь? Но мы не будем вставлять туда имплант, хорошо?

— А что так? — спросила Анна, и в её голосе прозвучало притворное, почти кокетливое сожаление.

— Да понимаешь, два импланта в одном мозгу — это и так довольно много. Ты у нас не первый пациент с вживлёнными нейроимплантами, и скажу тебе по секрету: закончить лоботомией можно и с одним.

— Я смотрю, Алексей, вы не менее добрый, чем ваш начальник Верещагин, — протянула Анна с лёгкой издевкой.

— Ну, во-первых, он мне не начальник — мы курируем разные направления, — Алексей небрежно откинулся на спинку стула. — А во-вторых, он что, добрый? Вы меня пугаете, сударыня.

— Ах, простите. Нет, он не добрый.

— Ну вот. А я — да.

— Да — в смысле добрый? — уточнила Анна с подчёркнуто невинным видом.

— Так точно. Но только если меня не отвлекают во время работы по пустякам. — Он сосредоточенно склонился над планшетом. — Могу продолжить?

— Извольте, сударь.

— Спасибо. Так вот… на чём мы… Ах да!

Он развернул схему, приблизил, укрупнил масштаб. Теперь Анна видела не весь мозг, а только две его области, подсвеченные разными цветами: затылочная отливала спокойным голубым, моторная — ярким, насыщенным зелёным.

— Оба импланта функционируют параллельно, не мешая друг другу. Мозг — субстанция гибкая, он способен управляться с несколькими потоками одновременно. «Эльга» чуть мощнее — она контролирует пять тысяч двадцать четыре канала для визуального восприятия. Думаю, Верещагин уже рассказывал тебе об этом. «Эдди» чуть слабее — он отвечает всего за двести пятьдесят шесть электродов. Ощутимо меньше, чем «Эльга», но вполне достаточно, чтобы управлять вашими протезами.

— Интересно… — Анна нахмурилась, вглядываясь в схему. — А почему так мало электродов для управления протезами? Для зрения нужно пять тысяч, а для рук — всего двести пятьдесят шесть? Разве…

— Разве. Именно что — разве, — подхватил Алексей, и в его голосе проступила торжествующая нотка. — Почему-то все недооценивают сложность человеческого зрения. Зрение — Божий дар, заявляю тебе это официально, как учёный-атеист. Более сложной системы, чем система биологического зрения в нашем организме, на мой взгляд, не существует. Во всяком случае — с точки зрения информационной пропускной способности. Сравни: при половом акте мужской сперматозоид передаёт яйцеклетке колоссальный объём генетической информации — если пересчитывать в биты, это огромные цифры. Но зрительный нерв обрабатывает данные с несоизмеримо большей скоростью и плотностью. Так что со зрением — как с процессом передачи огромного количества данных — не сравнится даже секс.

Он снова коснулся планшета, и схема мозга свернулась, уступив место какой-то новой, более абстрактной картинке — столбцам импульсов, линиям сигналов, графикам. На экране возникла схематичная рука, расцвеченная зонами управления, и рядом — нога, разбитая на сегменты.

— Только представь: зрение — это картинка. Миллионы точек, которые нужно передать в мозг. Каждая точка — отдельный сигнал. Двигательная же моторика конечностей устроена существенно проще... Объясню на пальцах, тем более что у тебя теперь будет целых двадцать новых.

Он увеличил изображение, и Анна увидела, как вокруг схематичной руки замерцали светящиеся линии, соединяющие отдельные фаланги с условными обозначениями в мозгу.

— Даже для управления живой человеческой рукой требуется меньшее количество сигналов, который передаёт зрительный нерв в ту же единицу времени. У нас же — не живая рука, а механический протез. С живой рукой мозгу приходится управлять каждой мышцей, каждым сухожилием, отслеживать миллионы параметров — усилие, угол, скорость, ускорение. Это непрерывный, аналоговый процесс, требующий колоссальных вычислительных ресурсов. Меньших, чем передаёт зрительный нерв, но всё же очень больших. А вот механический протез — иной.

Алексей щёлкнул по планшету, и на схеме вместо анатомии человеческой руки высветился сложный механический модуль — ребристый каркас с тонкими кабелями, проложенными вдоль внутренней поверхности. Анна с удивлением узнала в этой конструкции свои новые протезы: здесь были плечевая часть, локоть, предплечье, кисть, разделённая на сегменты, каждый из которых мог двигаться независимо. На месте мышц — компактные сервоприводы, вместо сухожилий — тросы и тяги, в том числе — в основании каждого пальца.

— В каждом протезе, который тебе прищёлкнут, — сказал Алексей, — уже зашиты десятки готовых программ движений. Ходьба. Хотьба гуском. Бег. Приседание. Прыжок в длину или в высоту. Можно запрограммировать даже способность завязать на верёвке сложный морской узел, дирижирование оркестром или вязание спицами, если вдруг понадобиться.

— Ох, неужели я смогу вязать спицами? — переспросила Анна с лёгкой издёвкой. — И кстати, всегда хотела дирижировать оркестром. Неужели я сейчас смогу это делать?

Алексей отрицательно помотал головой.

— Нет. В данный момент — нет. Однако написать подобную программу для протезов не составит труда. — Он снова приблизил изображение, и Анна увидела, как от мозга к руке тянутся не десятки, а всего несколько чётко прочерченных линий-каналов. — В общем, главное заключается в ином: для того чтобы протез — или все четыре протеза вместе — выполнили любое из блоков сложных движений, достаточно одного короткого сигнала. Единственного уникального импульса. Мозг посылает команду «бежать» — и протез запускает заранее прописанную программу бега. Посылает команду «уложить волосы в косу» — и пальцы складываются в нужную последовательность и выполняют. «Подтянуться на турнике», «выполнить кувырок с перекатом», «перезарядить оружие» — всё это работает по одному принципу: короткий сигнал запускает сложный, но уже готовый комплекс движений Всё! Никакой непрерывной обратной связи, никакого отслеживания каждого миллиметра пути.

— И поэтому для управления конечностями хватает всего двести пятьдесят шесть каналов? — догадалась Анна.

— Именно, — Алексей кивнул с заметным удовлетворением. — Смотри сама. Ты ведь математик? Значит, элементарную комбинаторную задачу поймёшь. Шесть каналов дают миллион уникальных комбинаций, верно? Восемь каналов — уже десять миллионов комбинаций. Двести пятьдесят шесть каналов — это число с семьюдесятью семью нулями, если я ничего не путаю. Для сравнения: чтобы охватить все возможные программы движений, которые мы зашили в твои протезы, хватило бы и восьми каналов. Двести пятьдесят шесть — это огромный запас прочности. Избыточное количество.

Анна на мгновение замерла, переваривая и осмысляя услышанное.

— Выходит, управлять протезами проще, чем живыми руками?

— Проще и быстрее, — подтвердил Алексей. — Живая рука требует непрерывного потока команд для управления сложным движением. А протезу достаточно одной короткой команды, чтобы выполнить то же движение, если оно заранее запрограммировано в самом протезе. Словно ты спел первую ноту — а весь хор вдруг подхватил и исполнил нужную песню. Понимаешь?

— Понимаю, — чуть растягивая гласные, произнесла Анна. — А если… а если я захочу выполнить незапрограммированную команду?

— Тут сложнее, — Алексей сделал паузу, подбирая слова. — Помимо запрограммированных движений протезы могут выполнять и любые иные, напрямую подчиняясь конкретным командам твоего сознания. Однако… — он выдержал ещё одну паузу. — Однако, во-первых, таких команд совсем немного. В основном это касается выполнения неких творческих задач, поскольку абсолютно все типовые движения и комплексы движений, какие только можно было придумать, мы запрограммировали. От поправления локона и чистки зубов до жонглирования факелами или аккордов на аккордеоне. А также нескольких тысяч почерков, которыми ты можешь каллиграфически писать. Повторюсь: количество уникальных комбинаций, выраженное числом с семьюдесятью семью нулями, — это огромный ресурс. Мы использовали едва ли пять процентов возможностей. А во-вторых… — он посмотрел на неё внимательно, задерживав взгляд почему-то не на камерах, а на слепых глазах, — во-вторых, такие команды ты тоже сможешь выполнять, но только очень долго и сложно, комбинируя единое комплексное движение из более простых.

— А вот это не понимаю... Пояснишь?

— Конечно. Ну, вот например. — Алексей развёл руками, ладонями вверх, словно приглашая взглянуть на невидимую картину. — Допустим, ты увидела изображение — фотографию, рисунок, не важно. И решила его перерисовать. В импланте есть программа, позволяющая с помощью протеза сделать копию картины на чистом листе. Схема предельно проста. Видишь картину — точнее, твоя камера её фиксирует. Берёшь лист бумаги, ручку, формулируешь желание — и протез правой руки в течение нескольких секунд создаёт чёрно-белый дубликат картины на листе. Причём с фотографической точностью.

Он замолчал и в наступившей тишине Анна успела представить себе этот механизм — протез, рисующий идеальную копию со скоростью автомата.

— Откладываешь лист, откладываешь картину и решаешь… нарисовать картину сама. Думаю… будет проще повеситься, чем это реально сделать. — На губах Алексея на секунду появилась кривая усмешка, впрочем, быстро погасшая. — В системе управления есть паттерн «поднять руку вверх», «вниз», в любую сторону — ты можешь без линейки нарисовать идеально прямую линию на холсте. Однако вывести кривую или ломаную линию — будет невероятно сложно. Потому что это движение нужно будет контролировать буквально пошагово. Вверх — остановиться, влево — остановиться, вниз — остановиться. И так далее. В общем, картины я тебе с помощью протезов советую не рисовать. Как и заниматься видами спорта, которые не запрограммированы в импланте и при этом имеют сложные комплексные и при этом нетиповые движения. Например, волейболом или баскетболом. Зато в плавании, беге, стрельбе, фехтовании — тебе с твоими протезами не будет равных… Понятно?

— Кажется… да. По крайней мере, понятно, как ты говоришь «на пальцах», — отчеканила Анна — Но как работает сама механика этой связи, я, если честно, не слишком понимаю, — призналась она, едва заметно наклонив голову к плечу. — Вот ты сказал: я решаю сделать копию картины, беру лист, формулирую желание. А как я «формулирую желание»? Да бог с ней, с картиной. Как я, например, формулирую желание на… бег? Или на ходьбу? Или на то, чтобы просто почесать затылок?

— Ты просто думаешь. Имплант читает.

Анна коснулась виска.

— Что он читает? Мысли?

— Мысли читают экстрасенсы, — усмехнулся Алексей. — Ну, наверное, читают. Я не знаю, как работает экстрасенсорика, поэтому по поводу чтения мыслей сказать тебе ничего не могу. Имплант, разумеется, читает не мысли. Он читает паттерны. Комплекс нейронных сигналов. Каждое твоё движение — даже просто мысль о движении — создаёт в моторной коре уникальный узор электрической активности. Тысячи нейронов шлют сигналы в определённой последовательности. Наши электроды ловят этот узор, процессор расшифровывает его и передаёт команду на протезы.

— Каждое движение?

— Каждое запрограммированное движение. Даже самое маленькое. Пошевелить пальцем, сжать кулак, взять стакан. Всё это — разные паттерны. Твой мозг иногда сам не знает, как они выглядят на самом деле. А мы знаем.

— В смысле?

— В прямом.

— Мозг не знает, как выглядит команда, которую он даёт руке или ноге?

— Я же говорю — да, — Алексей развёл руками. — Организм человека — сложная штука. Дыхание, сердцебиение, работа внутренних органов, потоки электрических импульсов, отвечающих за подсознание, одновременное управление тысячами, даже миллионами процессов. Вот ты сейчас, казалось бы, — просто сидишь. Но, одновременно, ты удерживаешь корпус в равновесии мышцами кора, одновременно дышишь, одновременно сердце гонит кровь по сосудам, поднимая или опуская давление в ответ на эмоциональные всплески. Одновременно твой желудочно-кишечный тракт занят перевариванием пищи. Одновременно мышцы внизу живота удерживают сфинктер. Одновременно ты моргаешь, увлажняя роговицу, и даже не замечая этого. Одновременно твой вестибулярный аппарат безостановочно корректирует положение головы, удерживая горизонт взгляда ровным, даже когда ты чуть наклоняешься. Одновременно мышцы лица в автоматическом режиме выстраивают микромимику — ты даже не осознаёшь, что твои брови слегка сдвинуты, а уголки губ чуть опущены — причём это меняется практически ежесекундно. Одновременно ты слушаешь меня, воспринимая мои слова и формулируя ответ. И в этот момент, допустим, ты поднимаешь руку. А перед этим ты поднимала её, например, во сне, лёжа на подушке и видя активный сон, какой-нибудь ночной кошмар. При этом движение — абсолютно такое же: рука поднялась на ту же высоту, под тем же углом. Паттерн будет разный?

— Думаю… да, думаю, разный.

— И это — правильный ответ, — кивнул Алексей. — Разный. Всегда разный. Подними руку сейчас, а потом — через секунду. Узор нейронной активности будет иным. Его определяет слишком много переменных: от уровня артериального давления до соотношения кортизола и адреналина в крови. Стоит температуре подняться на один градус — всего на один! — и структура сигнала в моторной коре изменится. Потому что в каждый момент жизни в нервную систему вливаются десятки перекрёстных интерферирующих сигналов: дыхательный ритм, сердечный цикл, сигналы от внутренних органов. Все они накладываются на целевое движение.

— И как же… как же тогда вы выделяете нужный паттерн? — спросила Анна, и в её голосе прозвучало искреннее любопытство.

— С помощью ИИ, — развёл руками Алексей. — Мы прекрасно понимаем, что паттерн на подъём руки никогда не повторяется в точности. Но также знаем, что базовая конфигурация, чуть изменяясь, сохраняется всегда. Задача ИИ — выделить этот свежий инвариант из шума. Алгоритм сравнивает текущий профиль сигнала с накопленной статистикой — данными, собранными за сотни тысяч предыдущих движений, и твоих, и других пациентов. Одновременно учитывает внешний контекст: где ты находишься, в каком положении, куда смотришь, что делала секунду назад. То есть проводит многоканальный анализ с непрерывным обучением. И всё это — за доли секунды.

Он снова склонился над планшетом, и на экране возникла новая картинка: два почти идентичных спектра, наложенных друг на друга, с едва заметными расхождениями.

— Смотри, — сказал Алексей. — Вот два паттерна на подъём правой руки. Первый — когда ты сидишь с ровной спиной. Второй — когда ты чуть наклоняешься вперёд. Видишь разницу?

Анна вгляделась. Спектры действительно были почти одинаковыми, но в одном месте, где импульсы должны были следовать строгой последовательности, возникала едва заметная рябь.

— Вижу.

— ИИ видит это лучше, — продолжил Алексей. — Но главное — он видит не только это. Он видит, как паттерн соотносится с тем, что происходит вокруг. Ты хочешь поднять руку, чтобы взять стакан? Или чтобы почесать затылок? Или чтобы указать на что-то? Внешний контекст подсказывает ему, какой именно сигнал считать «правильным».

— То есть… — Анна задумалась. — ИИ как бы угадывает?

— Не угадывает. Вычисляет. Он берёт тот самый, всегда разный сигнал, сравнивает его с базовой моделью «подъём руки», учитывает твоё положение, направление взгляда, что у тебя в руке было секунду назад, — и выдаёт единственную команду: поднять руку. Быстро. Точно. Незаметно для тебя. Более того, само понятие «базовая модель паттерна на подъём руки» — постоянно меняется. Базовая модель на конкретное движение — это не какой-то слепок, запись о том как должен выглядеть паттерн. Это вообще — все паттерны на данное движение, которые он зафиксировал за всё время работы За исключением тех, которые он удаляет с течением времени как «сильно изменившиеся».

— А если ошибётся?

— Ошибается редко, — Алексей покачал головой. — Но если ошибается — ты просто не совершаешь движение. Или совершаешь не то. Поэтому мы и проводим тренировки. Имплант учится на тебе, а ты — на импланте. Чем больше данных, тем точнее совпадение. На самом деле информационная база, накопленная на других пациентах уже достаточно велика. Так что в некоторых случаях «Эдди» способен зафиксировать паттерн на конкретное движение вообще с первого раза. А с нескольких попыток — наверняка. Далее, алгоритмы машинного обучения работают в реальном времени, постоянно. Процессор постоянно сравнивает твои сигналы с эталонными паттернами и адаптируется под изменения. Ты даже не замечаешь этой подстройки — просто думаешь, а система подстраивается под тебя.

— То есть он самообучается?

— Именно. Постоянно. Ежесекундно меняя слепок каждого паттерна. И только в этом — гарантия работы системы. В постоянном изменении, в вечной подстройке. В работе ИИ. Обычными хирургическими методами, как раньше — даже очень точно втыкая электроды в соответствующие зоны мозга, сделать такое попросту невозможно.

— Раньше? А что, технология нейроимплантации появилась раньше чем появилось ИИ?

— В том то и дело. — Зелёный контур Алексея качнулся. — Весь смех ситуации заключается как раз в том, что сама технология передачи сигнала в мозг или из мозга — достаточно старая. Ей уже как минимум пятьдесят лет, если считать от первых экспериментов.

Глава 8. Мост

В процедурной повисла тишина. Мягкий свет потолочных панелей лежал на матовых поверхностях протезов, на стерильных простынях, на гладких белых стенах, где ни единая деталь не нарушала стерильной пустоты. Анна сидела неподвижно — ремни кресла надёжно держали её, и только пальцы новых рук чуть заметно шевелились, словно перебирая что-то невидимое. Алексей сидел возле неё, глядя в планшет, и, казалось, не торопился нарушать эту странную, наполненную тишину. В какой-то момент он перевёл взгляд на окно — там, за толстым стеклом, смутно угадывался вечер, и голубоватая рамка, в которую для Анны было вправлено небо, выглядела как ещё один экран, пустой и ждущий. Он отложил планшет, сделал шаг к креслу, и в его голосе, когда он заговорил, не было ни обычной насмешки, ни деловитой сухости — только спокойная, почти отстранённая неторопливость человека, который собирается рассказать долгую историю.

— Первые исследования начались ещё в семидесятых годах, в Калифорнийском университете. — сказал Алексей нахмурившись, словно собираясь с мыслями. — Тогда учёные поняли, что нейроны моторной коры можно научиться «слушать». В восьмидесятых Апостолос Георгопоулос из Университета Хопкинса обнаружил, что движение руки можно математически описать через активность нейронов — по сути, вывел формулу, по которой нейроны «договариваются» о направлении движения.

Анна слушала, не перебивая, чувствуя, как в пиксельной тишине прорастает история, о которой она раньше не имела даже понятия.

— А в конце девяностых, — Алексей снова коснулся планшета, и на экране возникла чёрно-белая фотография: человек с проводами, выходящими из головы, сидел перед компьютером, — в 1998 году нейробиолог Филипп Кеннеди впервые вживил инвазивный нейроинтерфейс в мозг человека. Добровольцем стал художник и музыкант Джонни Рэй, парализованный после инсульта. И Джонни научился… управлять курсором на экране. Силой мысли. Представляешь?

— Так давно? В девяносто восьмом? — переспросила Анна.

— Да, давно. За десять лет до того, как появился айфон, как минимум. Но технология была громоздкой, требовала проводного подключения, а электроды быстро обрастали глиальной тканью и переставали работать.

Шевченко перелистнул изображение. Теперь на экране была схема: мозг, пронизанный тончайшими иглами-электродами.

— Настоящий прорыв случился в 2004 году. Группа Джона Донохью из Университета Брауна создала систему «Брэйн-Гейт», ныне повсеместно называемую «Кремниевым мостом». Первым пациентом стал Мэтью Нейгл, парализованный после ножевого ранения. Ему вживили массив «Юта» — крошечную кремниевую пластинку с сотней игольчатых электродов. И Мэтью смог не только двигать курсором, но и открывать электронную почту, переключать каналы телевизора и даже управлять роботизированной рукой — брать предметы, поднимать их.