Украина. Небо

Этим зверем она управляла сама. Только сама.

Двигатель вздрагивал от проснувшейся дикой мощи — и мир за окном смазывался в серую акварель. Марк рядом держался за ручку двери и улыбался словно мальчишка. Взъерошенный, со сверкающими глазами. В ракете, пронзающей московскую ночь.

Машина была ослепительна и прекрасна.

Особенно — с ослепительной девушкой за рулём.

Глава 2. Пропасть

Глава 2. Пропасть

Марк был хорошим.

Это слово вмещало в себя всё: не ревновал к подписчикам, не лез в график, не контролировал, с кем она обедает и почему задержалась на съёмках. Конечно, служил он конторе в Лондоне, но был «русским» и постоянно тусовался в Москве. У него были даже отличные «местные» родители. Очень приличные, пожилые и респектабельные. Отец держал известную автодилерскую сеть (вот кстати - торговавшую «Порше»), а мать могла сидеть дома и транжирить мужнины деньги, но вместо этого активно и успешно работала - руководила крупной проектной организацией, строила эксплюзивные загородные дома и создавала интерьеры для тех, кто мог позволить себе не спрашивать цену.

Финансово Марк был даже богаче чем Анна - отчего она, честно говоря уже отвыкла за последнюю пару лет. У Марка было полно «своих» денег и «своих» интересов — теннис по выходным, три языка (английский, китайский и, почему-то арабский), а также коллекция редких книг, которую он собирал с восемнадцати лет. Была своя жизнь — закрытые ужины с партнёрами по бизнесу, встречи в клубах, куда входили только по картам, и командировки за пределы России, о которых он говорил коротко: «Уеду на пару дней, позвоню».

В общем, они не мешали друг другу. Их «пара» казалась почти идеальной.

Как минимум — идеально красивой.

Он — очень высокий, поджарый, с узкими, но мускулистыми плечами. Она — длинноногая, тонкая, с идеальной осанкой и чертами почти совершенного лица, которое одинаково хорошо смотрелось на обложке глянца и в сторис без фильтров. Вместе они выглядели как кадр из рекламы дорогих часов: «Купи это — и твоя жизнь станет такой же».

Но у каждой идеальной картинки была обратная сторона.

Каждое утро Анны начиналось не с кофе, а с весов. Пятьдесят три килограмма. На полкило больше, чем вчера? Значит, сегодня без ужина. Спортзал с персональным тренером в семь утра, пока Москва ещё спит. Штанга, пот, мышечная усталость, ссадины на ладонях от турника. «Совершенство» требовала жертв — и Анна платила исправно, без скидок на усталость или настроение.

День начинался с кофе и просмотра сценария. Кофе — обязательно чёрный, без сахара, в маленькой чашке ристретто. Сценарий — расписанный по минутам: встреча с фотографом, съёмка на студии «Красный Октябрь», ланч в ресторане на Патриках, которое выбрано не потому, что там вкусно, а потому, что там «правильный свет». Вечером — башня «Федерация», разумеется, если повезёт с погодой.

Она вела всё сама. Без продюсера, без помощников, без команды. Знала цену каждому посту: триста тысяч за упоминание в сторис, восемьсот — за отдельный пост с интеграцией, полтора миллиона — за серию из трёх видео с «амбассадорством» на полгода. Она торговалась жёстко, не стесняясь говорить «нет» брендам, которые пытались сбить цену. У неё было правило: «Я не продаю дешевле, потому что дешевле — значит хуже. А я не хуже».

Вечер — тусовки. Рестораны с названиями, которые знает вся Москва, закрытые вечеринки в особняках на Остоженке, премьеры в театрах, куда билеты раскупают за месяц. Её знали везде: хостес улыбались при входе, официанты несли любимое блюдо без заказа, администраторы лично провожали до лучшего столика. Она была «своей» в мире, куда большинство попадает только через геотеги социальных сетей.

Выходные — перелёты. Лондон на шопинг- (Selfridges, Harrods, маленький магазинчик в Сохо с эксклюзивными платьями. Париж на ужин - ресторан на крыше с видом на Эйфелевку, где старый официант знает, что она не терпеть не может улиток. На вечеринку В Дубай - яхта, шампанское и закаты, и сторис под аккомпанемент волн. Билеты покупались за час до вылета, чемоданы собирались за десять минут, планы менялись по щелчку пальцев.

И неё были друзья. Много..

Не виртуальные — настоящие. Дизайнер, с которой они познакомились на съёмках три года назад и с тех пор были не разлей вода. Фотограф, умевший снимать так, что даже неудачный кадр выглядел гениальным. Блогерша, с которой они вместе стартовали и теперь по очереди занимали строчки в первом десятке рейтингов. Какой-то гениальный стартапер, певец, музыкант, режиссёр...

Компания примерно на пятьдесят человек, которая собиралась по любому поводу. День рождения — вечеринка. Презентация коллекции — вечеринка. Просто пятница — вечеринка. Они знали друг о друге всё: кто с кем спит, кто кому должен, кто поссорился, кто помирился. Это был отдельный мир — красивый, шумный, молодой, — где каждый что-то значил и где Анна была своей.

Но иногда, просыпаясь в пять утра от гула города за окном, она ловила себя на мысли, что в этом мире, где есть всё, нет одного — тишины. Тишины, в которой можно услышать себя настоящую. Ту девочку из Днепропетровска, которая ела доширак в московском общежитии и верила, что однажды у неё будет всё.

У неё теперь было всё.

Вот только девочка куда-то исчезла...

— Ты самая счастливая блогерша в Москве, — говорили подруги, когда они собирались в «Кристалле» или на чьей-нибудь крыше с видом на Кремль. — Карнавал тебе в подмётки не годится, Хованский обзавидовался, а про Моргенштерна вообще молчим — он на твоём фоне просто грустный клоун в татухах. Ты даже Инстасамку по подписчикам переплюнула, а это, знаешь ли, дорогого стоит.

Анна только улыбалась в ответ той самой улыбкой, которую оттачивала годами, — милой, но ничего не обещающей.

— Неправда, — поправляла она, поправляя розовую прядь, — Я самый счастливый блогер но вовсе не в Москве.

— А где же?

— В этой вселенной. В космосе.

— Ого, выше нас только небо, а? — смеялись подруги, чокались с ней бокалами с просекко.

— Только небо, — кивала Анна. — Разумеется. Только оно одно.

И она верила в это.

В небо.

***

28 августа 2025 года ничем не отличалось от других.

Она проснулась в семь. Марк ещё спал. Сделала кофе, вышла на лоджию, посмотрела на город. Солнце поднималось над Москвой, подсвечивая шпили высоток так, что они казались нарисованными на рассветном небе.

Потом зашла во «ВК»:

«Доброе утро, мои розовые фламинго! Сегодня тренировка, съёмка, вечером встреча с новым брендом. Держите кулачки!»

Тысячи лайков посыпались через минуту. Она улыбнулась, допила кофе и пошла будить Марка.

— Доброе утро, соня. Вставай, — шепнула, целуя его в плечо. — Сегодня у нас с тобой великий день!

— Сегодня? — сонно пробормотал он, не открывая глаз.

— Ну да. Ведь у нас вообще каждый день великий, ты разве не знал?

Марк улыбнулся и нежно притянул её к себе. Она засмеялась, выскользнула из его рук и пошла одеваться.

Ничего не предвещало.

Ничего...

Оставив Марка в кровати, Анна прошла на кухню. На завтрак смузи — шпинат, банан, миндальное молоко. Потом села в розовый Porsche и уехала в Лужники.

Обычный спортзал. Обычное утро. Она здесь пять дней в неделю.

Спорт, как и гаджеты, как и друзья, как и съёмки - был важной частью её жизни.

Пожалуй даже — важнейшей.

Не для фигуры — для головы. Тренировки выжигали тревогу, оставляя только чистый драйв. Когда поднимаешь штангу, гантели, давишь тренажёр или изматываешь на выносливость беговую дорожку, не думаешь о контрактах, подписчиках, переговорах. Чувствуешь только вес «железа», собственную силу, дыхание. Ты живёшь здесь и сейчас. Ни в будущем и не в прошлом. Есть только миг - сейчас.

Но на самом деле, конечно, всё было глубже.

Спорт не был для Анна просто инструментом — ни для заработка, ни для красоты. Он был языком, на котором она говорила с миром. Способом чувствовать себя живой. Её верой. И её смыслом. Каждое движение, каждый грамм веса, каждый миллиметр амплитуды словно бы говорили ей: не останавливайся. Никогда. Ты можешь больше, чем кажется.

Только во время тренировок с максимальной нагрузкой, в ней просыпалась та девочка из Днепра, которая не умела сдаваться. Которая падала и вставала. Которая верила: если работать — работать тяжко, упорно и не жалея себя - всё обязательно сбудется. Абсолютно всё.

В зале она была не блогером, не лицом брендов, не чьей-то девушкой. Только собой. Тело слушалось, мышцы горели, пот заливал глаза — и в этом не было ни капли фальши. Зал оставался единственным местом, где ей не нужно было играть. Это было больше чем красота. Больше чем труд. Даже больше чем интеллект. Спорт был её душой. Её «самостью». Тем, что делало Анну Анной, даже когда всё остальное — подписчики, деньги, отношения — растворялось и исчезало из её памяти и сознания. Она любила эту боль в мышцах на следующий день. Любила чувство, когда руки дрожат после крайнего подхода. Любила зеркала в зале, в которых видела не идеальную картинку для соцсетей, не глянцевое совершенство, а себя — настоящую, уставшую, сильную и живую. Спорт дышал в ней. Бил в такт сердцу и мозгу. Был ритмом, оглушительным барабаном, который никогда не сбивался и управлял её телом, даже когда весь мир вокруг сходил с ума от Майданов и бархатных революций, от безумных терактов и не менее безумных ответных бомбёжек мирных городов.

И в то утро, 28 августа, она вошла в этот зал с тем же чувством, с каким заходила тысячу раз до этого. С лёгкостью, с предвкушением. И с любовью.

Тренер — Илья, в прошлом мастер спорта международного класса по тяжёлой атлетике, даже на чемпионат Европы когда-то ездил. Травма колена в двадцать семь поставила крест на большой карьере, так что теперь он работал в элитном зале в Москва-Сити с такими же, как Анна, «супер-клиентами» — богатыми и красивыми. Платили хорошо, да и был «свой среди своих» - Илью уважали. Спортсмен!

Встретил у входа, кивнул.

— Давай, Анюта, сегодня база. Разогрелась — и на присед. Работаем до отказа, потом подсобка: румынка и ягодичный в тренажёре.

— А вес увеличим? — спросила Анна, заправляя розовую прядь под резинку. А то давно уже топчемся на одном месте, хочу прогресса.

— Да куда ты гонишь постоянно, чемпионка, блин? Не переживай! Твоя сотня уже близко, добьём!

И они принялись «добивать».

Разминка. Растяжка. Пустой гриф — на плечи, присесть, встать, прочувствовать. Потом пятьдесят. Семьдесят.

— Ну что, готова? — Илья подошёл ближе, готовый подстраховать. - Сотню не дам тебе сегодня, но девяносто давай попробуем.

— А давай!

Она ушла вниз. Поднялась. Потом ещё раз. Ещё. Девяносто килограммов. Для девушки вес серьёзный, особенно для такой лёгкой как она. Штанга давила на плечи, ноги гудели, но она держала спину, держала ритм, силы хватало с избытком. Стройное, но крепкое и тренированное, закалённое постоянными нагрузками тело выло и требовало ещё.

— Дыши, не зажимайся! — голос Ильи донёсся откуда-то сбоку, словно издалека, зотя стоял он совсем рядом. — Ещё два.

Она пошла вниз. Потом вверх. Мышцы горели. В глазах чуть потемнело.

— Жим в становой потом? — выдохнула между подходами.

— Румынка сегодня. Становую в пятницу оставим. Всё по плану.

Снова вниз. Снова вверх. И вдруг...

Она не упала. Не споткнулась, не сорвалась, не повела спину. Ноги просто перестали держать. Как будто кто-то выключил рубильник.

Штанга рухнула сверху — девяносто килограммов железа, ударили по спине, отскочили, покатились по полу.

Анна лежала на мате и смотрела в потолок. В голове было удивительно пусто и ясно.

Илья был над ней через секунду, откинул штангу как тряпку, и завис бледный, трясущийся, не зная, за что хвататься — за её спину, за шею, за телефон.

— Аня? Аня, ты как? Аня!

Она хотела ответить, но губы слушались плохо, будто через наполненный ватой рот. Хотела пошевелить рукой — рука не двигалась. Ногой — нога молчала.

Совсем. Как будто их не было вовсе.

— Я не чувствую своего тела, — сказала она.

Голос был ровный. Удивительно ровный и спокойный. Как будто это говорил кто-то другой, стоящий рядом и смотрящий со стороны.

Илья побежал звать помощь.

Скорая приехала через десять минут. Реанимация — через тридцать.

Анна лежала на носилках, смотрела в потолок машины, слушала сирену и думала почему-то только об одном: «Почему я не чувствую боли? Ведь штанга упала прямо на спину. Должно же быть очень больно».

Но боли не было.

Совсем.

Глава 3. Одна

НИИ нейрохирургии имени Бурденко, Москва. Сентябрь 2025 года.

Сознание возвращалось кусками, как радиосигнал из зоны помех.

Первый раз — тьма. Абсолютная, плотная, как вода в океане на глубине. Она не знала, открыты у неё глаза или закрыты. Она не знала, есть ли у неё глаза.

Потом — звук.

Писк. Ритмичный. Навязчивый. Где-то справа, близко. Кардиомонитор — она знает этот звук по фильмам, которые смотрела с ноутбука в постели, попивая чай с медом.

Теперь она слышит его вживую.

Первая мысль: «Почему темно?»

Вторая: «Я не могу пошевелиться».

Третья — пустота. Абсолютная. Как будто её залили бетоном, оставив только голову.

Она пробует поднять руку. Правую. Ту, которой обычно держала телефон, красила губы, поправляла волосы перед камерой.

Ничего.

Тишина в мышцах. Ни импульса, ни дрожи, ни даже намёка на движение.

Она пробует снова. Мысленный приказ — чёткий, громкий крик внутри черепа: «Поднимись!»

Мышцы молчат.

Левая рука — то же самое.

Ноги — тишина. Глубокая, могильная.

Она пытается повернуть голову. Получается. Шея слушается. Вправо, влево. Шорох подушки, ткань наволочки касается щеки. Хорошо. Голова живая.

Она пробует открыть глаза.

Правое — темнота. Абсолютная. Как будто глаз закрыт, но она знает — он открыт. Веки двигаются, ресницы касаются чего-то, но изображения нет.

Левое — серая муть. Что-то движется, тени, размытые пятна. Далеко или близко? Не понять. Глаз не фокусируется.

Она моргает. Левым глазом — серая муть. Правым — чернота.

Снова моргает. Без изменений.

Это сон. Точно сон. Наркоз ещё не отошёл. Сейчас она проснётся, откроет глаза и увидит белый потолок палаты, капельницу, медсестру с добрым лицом.

Она пробует снова — руки, ноги, глаза. С тем же результатом.

Снова. И снова. И снова.

Тишина.

Она накатывает не сразу. Сначала холодок в груди. Потом — удушье. Потом — взрыв.

Сердце колотится так, что монитор заходится визгом. Сигнал тревоги — высокий, пронзительный. Она пытается закричать — из горла выходит только сиплый хрип. В горле трубка, пластиковая, скользкая, мешает дышать, давит на корень языка.

Она задыхается.

Голова мечется по подушке. Влево-вправо, влево-вправо. Это единственное, что двигается. Как у сломанной куклы, у которой вырвали провода.

Чьи-то руки. Хватают за голову, фиксируют. Тычок в плечо — игла. Холодная жидкость разливается по вене.

Темнота...

Второй раз сознание возвращается медленно, кусками, как мозаика, которую собирает ребёнок — криво, не попадая краями в края.

Она понимает, что лежит. Понимает, что не может двигаться. Понимает, что не видит.

И вдруг понимает главное: этому не будет конца.

Третье пробуждение — через день. В палате. Рядом голос. Женский, родной, дрожащий.

— Доченька...

Мама.

— Доченька, ты слышишь меня? Это я, мама.

Анна хочет ответить, но горло пересохло, язык не слушается. Только тихий хрип вырывается наружу.

— Слава богу, — мама плачет. Она слышит, как мама плачет. Громко, навзрыд, как в детстве, когда Анна разбила коленку и мама жалела её, дула на ссадину и говорила: «Всё пройдёт, моя хорошая». — Слава богу, ты живая...

Мать берёт её за руку. За руку, которую Анна не чувствует. Вообще. Ни тепла, ни прикосновения, ничего. Только знание, что руку взяли, — откуда-то из головы, из памяти о том, как это должно быть.

— Мам, что со мной?

— Тихо, тихо, не говори, тебе нельзя...

— Что со мной?!

Мать плачет громче. Потом шаги. Второй голос. Мужской, спокойный, ровный, будто читает лекцию студентам.

— Анна, меня зовут профессор Виноградов. Я заведующий отделением. Вы в НИИ нейрохирургии имени Бурденко. Вас привезли две недели назад.

Она молчит. Смотрит в серый потолок невидящими глазами.

— У вас была спинальная ангиома, — говорит врач. — Сосудистая мальформация спинного мозга. Вы родились с этим. Никто не знал. Никаких симптомов. Это как бомба замедленного действия.

Пауза. Тишина. Только писк монитора и всхлипывания матери.

— Во время приседа со штангой резко подскочило внутрибрюшное и внутригрудное давление. Это стало спусковым крючком. Сосуд не выдержал. Произошло кровоизлияние в спинной мозг. Гематомиелие.

Она не понимает половины слов. Но понимает главное: что-то случилось внутри. Что-то, что нельзя починить.

— Кровь сдавила нервные стволы на уровне седьмого шейного — первого грудного позвонка. Нервная ткань погибла. Полностью. Ниже уровня поражения чувствительность отсутствует. Двигательные функции отсутствуют. Это называется тетраплегия — паралич всех четырёх конечностей.

Слова падают в пустоту. Тяжёлые, как камни.

— Я никогда не буду ходить?

— Нет.

— Никогда не буду двигать руками?

Доктор сопит.

— Нет.

— Это... навсегда?

Врач молчит. Долго. Очень долго.

— Нервная ткань не восстанавливается, Анна. Мы сделали всё возможное. Дренировали гематому, сняли давление. Но то, что погибло, — погибло навсегда.

Она закрывает глаза. Левый глаз — серая муть. Правый — чернота.

— Сколько мне осталось?

В голосе врача мелькает удивление.

— Жить? О, жить вы будете долго. Если ухаживать правильно. Сердце здоровое, лёгкие здоровые. Вы вообще очень крепкая и здоровая девушка.

Врач помолчал, подбирая слова.

— Понимаете, в момент обострения... ну то есть за секунду до того как на вас обрушилась штанга, в вашем организме произошёл разрыв «артериовенозной мальформации» — то есть врождённого сосудистого клубка, который находился у вас в спинном мозге и развивался детства. Кровь сдавила нервные стволы, и ткань, лишённая питания, начала погибать. В итоге руки разжались, на вас упала штанга весом почти сто килограммов. Произошло резкое компрессионное воздействие на позвоночный столб. При таком весе и высоте падения стандартный прогноз — перелом позвонков, минимум двух-трёх. Практически со ста процентным повреждением спинного мозга на уровне перелома. Однако вы...

Он снова помолчал.

— Однако вы и правда очень тренированная и сильная девушка, Анна. Ваш мощный мышечный корсет сыграл роль как бы сказать... естественного бронежилета. Ваши мышцы спины, пресса, разгибатели — они рефлекторно сократились в момент удара и приняли часть нагрузки на себя. За счёт этого позвоночник остался цел. Ни одного перелома, ни одной трещины, только сильный ушиб. Что практически невероятно. Вам очень сильно повезло. Рук и ног вы не чувствуете но остальным своим телом можете управлять.

Повезло...

В воздухе повисла пауза.

Анна и её мать молчали.

— Так что, - смущённо продолжил врач, чуть кашлянув в запястье, - на среднюю продолжительность жизни обычного человека - разумеется при надлежащем уходе, профилактике пролежней, правильном питании, чтобы не возникло сепсиса, пневмонии... вы можете рассчитывать. В этом плане вам ничего не грозит. Учитывая что сейчас вам двадцать четыре... можете прожить - он подумал, - ещё сорок-пятьдесят лет. Как минимум.

Анна проглотила комок.

Пятьдесят лет. Не двигаясь.

— С глазами, к сожалению, тоже не всё гладко. На фоне сосудистой катастрофы подскочило и внутричерепное давление. Началась ишемическая оптическая нейропатия — зрительный нерв начал отмирать. Мы пробовали терапию, но... процесс оказался необратимым.

— Я ослепну?

— Вы уже практически ослепли. Разве вы сами не... не чувствуете? Правый глаз — полная потеря. Левый — остаточное светоощущение, но это, скорее всего, очень временно.

Анна молчала.

— Но и это ещё не всё... — продолжал врач.

Голос его стал другим. Жёстким, официальным, суровым. Как будто он надевал маску, чтобы сказать то, что сказать необходимо, но невозможно.

Анна замерла. Внутри неё что-то сжалось в тугой, холодный узел.

— На фоне общей сосудистой катастрофы развилась тяжёлая ишемия конечностей. Кровоснабжение рук и ног нарушилось критически. Ткани начали отмирать. Мы боролись три недели. Пытались восстановить кровоток, пробовали медикаментозную терапию, даже рассматривали варианты сосудистого шунтирования. Но...

Он замолчал. В палате стало тихо — так тихо, что Анна слышала, как за стеной плачет женщина. Как капает вода из крана. Как бьётся её собственное сердце — часто, испуганно и так сильно, как у=будто она бедит по дороже в любимом зале. Проклятом зале...

— Процесс оказался необратимым. Начался некроз. Спасти конечности было невозможно. Если бы мы оставили всё как есть, в течение нескольких дней начался бы сепсис. Заражение крови. И тогда...

Он не договорил. Анна поняла.

— Вы ампутировали мне руки и ноги, — сказала она. Это не было вопросом. - поэтому я их не чувствую.

— Да.

Голос врача прозвучал глухо, как из бочки. Словно издалека.

— Две операции. Первая — через десять дней после поступления. Правая рука — нижняя треть предплечья, левая — чуть выше запястья. Ноги — верхняя треть голени. Вторая операция — через неделю, когда стало ясно, что границы некроза расширяются. Пришлось взять выше. Руки — средняя треть предплечья. Ноги — под колено, ровно столько, чтобы сохранить коленные суставы для возможного протезирования в будущем.

Слова сыпались как камни в могилу.

Анна лежала и слушала.

Она не чувствовала боли. Не чувствовала культей — они были замотаны в бинты, обработаны, зашиты. Она вообще ничего не чувствовала ниже ключиц. Пустота. Абсолютная пустота.

И вдруг она поняла, что пустота стала больше.

Раньше там, где должны были быть руки и ноги, была просто тишина. Теперь этой тишины стало как будто... меньше? Или больше? Она не могла объяснить. Тело просто кончалось раньше, чем должно было.

— Сейчас раны заживают, — продолжал врач. — Швы чистые, воспаления нет. Через пару недель снимем повязки, начнём формировать культи для протезирования. Вы молодая, здоровая, регенерация хорошая. Физически вы справитесь.

— Физически, — повторила Анна.

За стеной всё так же капала вода. Теперь этот звук казался ей пыткой.

Врач молчал. Потом снова кашлянул в запястье.

— Я знаю, это трудно принять. Почти невозможно. Если вам нужна будет помощь психолога — мы можем...

— Не нужно.

Она сказала это так ровно, что врач поперхнулся на полуслове.

— Можно я... Я хотела бы побыть одна.

Удаляющиеся шаги. Дверь закрылась. Было ясно что доктору трудно с ней говорить. Он боялся проронить даже лишнее слово.

Опять тишина.

Анна лежала и смотрела в потолок, которого не видела. Пыталась представить, как она теперь выглядит. Культи вместо рук. Обрубки вместо ног. Тело, которое кончается там, где раньше начинались локти и колени.

Она не могла это представить. Никак. Мозг отказывался рисовать картинку.

Рядом всхлипнули.

Мать.

Она всё это время была здесь. Молчала. Сидела и молчала, пока врач говорил.

— Мам?

— Я здесь, доченька. Я здесь.

— Ты знала?

Пауза. Длинная, бесконечная.

— Знала.

— Почему не сказала?

Мать заплакала. Громко, навзрыд, не стесняясь, не прячась.

— Я не могла... Анечка, я не могла тебе сказать... Ты и так... ты столько пережила... я думала, пусть врач... пусть он... я не могла...

Анна слушала её плач и чувствовала странное спокойствие. Как будто всё это происходило не с ней. Как будто она смотрела фильм про чужую жизнь.

— Всё нормально, мам. Я понимаю.

— Анечка... прости меня... прости...

— За что?

- Но это же врождённая патология... Я не знала, но получается это я виновата и..

- Никто не виноват. Успокойся. И не плачь пожалуйста. Уже всё позади.

Она сказала это и удивилась собственным словам. Позади? Это было только начало. Но маме не нужно было этого знать.

Мать подошла, села на край кровати. Анна чувствовала, как матрас продавился под тяжестью тела. Чувствовала кожей — там, где кожа ещё чувствовала.

— Анечка, мы справимся. Мы обязательно справимся! Я буду за тобой ухаживать. Мы купим специальную кровать, я выучусь, научусь всему. Ты не думай, я сильная. Я ради тебя всё выдержу!

— Мам.

— Что, доченька?

— Ты не обязана.

Мать заплакала ещё громче.

— Конечно обязана! Ты моя дочь! Я никогда тебя не брошу, слышишь? Никогда!