Невеста из другого века

— Спасибо, Таня, — вслух брякнул я.

Я едва соображал и не чувствовал собственного тела. На негнущихся ногах я подошел к столу, положил на него руку и уставился на книгу. Хоть портрет с меня пиши.

— Читать, значит?

— Ну, конечно! Аннушка, что с тобой сегодня? Заставляешь меня кричать, теперь заставляешь ждати продолжения.

— На хотенье имей варенье, — невпопад заметил Федор. Тоже растрепанный и навеселе.

Таня подскочила и пальцем указала на строчку.

— Вы остановились здесь в прошлый раз, где господин Фогг, — ее глаза сверкнули живым блеском, словно она хотела пуститься в кругосветное путешествие.

Путешествие… Я пробежал по строчкам глазами и с удивлением понял, что передо мной лежит «Вокруг света за 80 дней». Я глубоко вздохнул, чтобы успокоить сердце и выровнять голос. После чего принялся читать.

Честно говоря, я очень любил Жюля Верна в школе. С возрастом его книги стали казаться слишком наивными, но сейчас я будто вернулся в детство. Слова звучали так привычно, и я уже не пересказывал историю, а провалился в нее, став полноправным участником. Становилось легче с каждой репликой: шум собственного тела отступал, оставляя место для приключений, смеха и страха. Скучные стены гостиной исчезали вместе с жадными взглядами слушателей, уступая место бескрайним морям, диковинным странам и мчавшемуся вперед поезду.

Наверное, я все еще любил эту книгу. Наверное, поэтому дядя смягчился. Он словно перестал обижаться на весь свет, и его взгляд тоже заискрил огоньком. Он прошел к полке, схватил несколько листов бумаги и принялся что-то на них выводить. Я думал, что он вспомнил что-то по хозяйству, но нет, на листе проступали линии мачт, колес парохода, фигурки людей в цилиндрах и дам в кринолинах.

Домашние с интересом столпились вокруг него, и я сам, хотя и с неохотой, оторвался от истории.

— Смотрите-ка, — пробормотала Акулина, — какая рука легкая. Будто из самой книжки выловил.

Дядя смущенно кашлянул, но рисовать не перестал. Его толстые пальцы выводили тонкие, изящные линии. Я бы не сказал, что его иллюстрации были хороши, но в них чувствовался характер. Линии оставляли многое на откуп воображению, но в нужных местах ложились четко.

— Читайте, — шепнула мне Таня.

Я продолжил. Все притихли и будто перестали дышать, боясь спугнуть это новое чудо. Таня сидела с раскрытым ртом и хлопала в ладоши, когда я читал что-нибудь смешное. Степашка перестал ерзать и по-детски свесил голову набок. Акулина, хотя и порывалась схватиться за щеточку для пыли, все равно слушала. Федор слегка улыбался, посматривая на остальных, словно уже читал эту историю. И я начал добавлять смешные акценты. Играть голосом. Смешно басить, тоненько петь. Говорить жестко, мягко, игриво, пугливо.

Удивительным образом именно книга из моего детства вдруг вернула меня к жизни этим вечером. В этот миг я почти поверил, что среди бесконечной усталости и придирок в доме, в котором меня пытались согнуть в бараний рог, есть дверца в другой мир. Где в строгом дяде просыпается художник, а голос Анны — важен.

Но глава кончилась. Вдруг выяснилось, что Таня забыла прибрать флигель. Акулина захлопотала за ужином. Дядя торопливо спрятал свои рисунки в стол и снова принялся изводить графа своими расспросами. Кажется, он сегодня оставался у нас ночевать. Спать меня отправили после ужина. Как бы я ни хотел подслушать вечерние разговоры, усталость взяла свое. Я ударился головой о подушку и моментально уснул.

Глава 4

Я мчусь вперед на такой скорости, что едва ли могу различить, что вокруг меня. Что-то остро и упруго хлещет по лицу. Шелестит.

Ветки и листья. Лес. Я мчусь по лесу. Мой скакун тяжело хрипит, бешено кося на меня глазом. Провалом, глазницей, у него череп вместо головы. От испуга я падаю. Качусь вниз, будто с пригорка. Кажется, рассекаю бровь. Кровь заливает глаза.

Я пытаюсь ее утереть. Двигаться вперед. Ноги проваливаются в снег, и платье цепляет ветки. Я слышу треск рвущейся ткани. Снова падаю, и рыжие локоны рассыпаются перед глазами. Я поднимаю взгляд и вижу чьи-то сапоги. Выше, выше. Вижу серо-голубые глаза Федора и пистолет, направленный на меня.

С грохотом раскрывается огненный цветок.

Я проснулся с криком и тут же вскочил. Схватился за несчастный столик и едва удержал его от падения. Опасно накренилась шкатулка.

— Что? Как? Почему?

Я тяжело дышал и кое-как пришел в себя. Что это было? Такой кошмарный сон… Снаружи что-то зашуршало, и у меня похолодело внутри. Схватив небольшую кочергу, я высунулся в окно.

— Стой, кто идет!

Светила яркая луна, и я увидел в кустах чей-то силуэт. Ветви задвигались, и оттуда выбрался Федор. У меня снова все похолодело внутри. Но это ведь был просто сон, верно? Не может быть, чтобы он…

— А ты… чего на четвереньках?

— Простите, — громко зашептал Федор. — Я услышал ваш крик и упал от неожиданности.

Его ночная рубаха вся покрылась веточками и листьями. Он принялся шарить в кустах, и у меня снова замерло сердце. Но нет, он просто выудил ночной колпак.

— Шпионишь за мной? — грозно спросил я.

— Ни в коем случае, — Федор побледнел и отвернулся. — Я просто прогуливался под окнами.

— Стой там. Сейчас приду.

Не дав ему возможности придумать отмазку, я скрылся в комнате. Наверное, в ночнушке выходить не очень прилично. Я попробовал открыть комод, но его запирали. Манера местных контролировать Анну уже начинала бесить. Пришлось накинуть одеяло. В доме, к счастью, никто не проснулся от моего крика. Я спустился по темной лестнице и выбрался во двор, где нашел Федора. Он, услышав мои шаги, отвернулся.

— Не боись, я одета.

— Анна Петровна, сударыня… У вас все хорошо? Почему вы кричали?

Он все же повернулся ко мне, сначала глянув украдкой. Явно чувствовал себя неловко, находясь со мной наедине.

— Дурной сон. Федор, скажи, ты умеешь стрелять?

— С ружья вполне умею.

Точно. Он ведь сегодня на охоте пропадал с дядей.

— Много настреляли?

— Достаточно. Сегодняшний рябчик — наша работа, — с гордостью добавил Федор.

— Не забывай про долю Акулины, она ведь его приготовила. Пройдемся?

Я, укутавшись в одеяло, почапал в сторону знакомой нам беседки. Она белела в лунном свете, но внутри казалась клеткой темноты. Там нам никто не помешает.

— Чего бродишь-то в потемках?

— Я всегда прохаживаюсь ночью. Это удивительное время, когда можно побыть наедине с собой.

— А днем что мешает?

Федор не ответил. Мы разместились в темноте беседки. Я сел так, чтобы тень падала на лицо. А Федор предсказуемо сел напротив, и его черты осветила луна. Ну какой послушный мальчик.

— Как тебе у нас в имении?

— Прекрасное место. Такое простое и ладное. Совершенно ничего лишнего.

— Ты аскет?

— Нет, я просто… Не люблю пустые комнаты.

— Пустые комнаты можно заставить клавесинами. Я заметила, что тебе приглянулся дядин экспонат.

Федор смутился и принялся теребить кончик колпака.

— Это ведь большая редкость. Сейчас у всех в домах пианино.

Признаться, историю музыкального инструмента я не знал. Но Федор у нас, получается, любитель древностей? Винтажностей.

— Только не говори это дяде. Он весьма старомоден.

Например, организовал эти нелепые смотрины.

— Я не могу с… тобой согласиться. Он дает тебе читать современную литературу.

— Жюля Верна?

Граф кивнул.

— Кажется, сегодняшний текст тебе был знаком.

— Признаюсь, читал. Но мне больше нравится «Восемьдесят тысяч верст под водой».

Признаться, я не сразу сообразил, о чем говорит Федор. В наше время, конечно, верстами ничего не меряли. Правда, что такое «лье», я тоже представлял смутно.

— Чем же тебе он так нравится?

— Наутилусом. Я мечтаю когда-нибудь увидеть такое чудо.

— Так тебе нравится инженерия? Всякие механизмы?

Его глаза просияли.

— Я уверен, что будущее Империи в технологиях. Ты слышала про самоходные Фоулеры в Самаре?

— Признаться, нет.

— Представляешь, настоящие самоходные конструкции! Как телега, но едет без лошади. Только на одной лишь соломе.

— Действительно, в такое сложно поверить.

Особенно мне. Путешественнику во времени. Но глаза Федора так сияли, что я не решился на очередную остроту.

— Но я уверена, что в будущем таких чудес станет только больше. Кстати говоря, ты не хочешь поговорить о нашем будущем?

Федор покраснел и повернулся в сторону.

— Анна Петровна? — только и выдавил он.

— Скажи, зачем ты здесь?

На этот вопрос он тоже ответить не мог. Только нервно дербанил кончик колпака.

— Нам нужно вернуться в дом, пока кто-то не вышел.

— Федор, я тебя вижу впервые. Думаю, очевидно, что дядя хочет меня тебе сосватать. И я вижу, что я тебе совершенно неинтересно.

— По мне так просто это видно?

— Так просто.

Федор ссутулился. Словно враз лишили его внутренней опоры. Вытащили хребет и положили рядом, просушиться. Нужно надавить еще немного.

— Признаюсь, я чувствую себя здесь в клетке. Я тебя до сегодняшнего дня не знала, но должна выйти замуж, потому что так решил мой дядя. Это вздор! Я на такое не согласна, ведь любовь невозможно выбрать за другого человека. Поэтому я и хочу от тебя искренности.

Федор медленно повернулся ко мне. Моя пламенная речь сработала, я видел это по его глазам.

— Я… тоже так считаю, — сказал он то ли побежденно, то ли очарованно.

— Так почему я, а не кто-то другая? Ответь честно.

— Матушка считает, — сказал он глухим голосом, — что ты будешь… благодарна. Что ваш род не останется в безвестии.

Он сказал это с таким серьезным выражением, что у меня засосало под ложечкой, но теперь все стало понятно. Он и до этого говорил о своей матери выражением покорности на лице. Что же, вот и нашлось общее между нами. Тирания старших в семье.

— Благодарность — плохое основание для брака. И оскорбительное.

— Именно. «Будет покладистой и послушной», — процитировал он чужой интонацией.

Мне стало и мерзко, и смешно. Не знала мать Федора характера Анны, ох не знала. А мой — и подавно.

— Но это ведь неправильно! — Федор схватился за колени. — Любовь добра, полюбишь и воробья, но я так не хочу. Это ведь высокое чувство. Оно должно сразить сразу же, наповал. Прости, но… — он осекся, боясь меня оскорбить.

Ты ж моя зайка. Маленькие листочки прорастали в моем Саду Отражений. Веришь в настоящую любовь с первого взгляда? С этим не просто можно, с этим нужно работать.

— Я думаю, что ты прав. И ты меня прости, но я ничего к тебе не чувствую.

Федор места себе не находил от смущения. Смелые разговоры для эпохи, понимаю. Но что поделать, лучше уж рубануть с плеча.

— Я… рад, — вдруг сказал он.

Вот и славно. Теперь мы оба на одной волне.

— Вот только дядя и твоя матушка от нас не отступятся. Что же нам сделать, чтобы окончательно прекратить этот балаган?

— Анна, скажи, ты ведь будешь присутствовать на балу у княгини Бражниковой?

Кажется, у меня задергался глаз.

— На балу?

— Разумеется, княгиня давно готовится к нему. Он пройдет через две недели.

— Я не помню, чтобы получала приглашение.

Федор задумался, нахмурив брови.

— Я… постараюсь это исправить.

— Я, конечно, благодарна, но зачем нам бал?

— Ну как же. Пойдут слухи после моего визита. А если на балу мы появимся вместе, но не будем приближаться друг к другу, то люди поймут, что…

Он снова засмущался.

— Что между нами не вспыхнули чувства, — добил я эту мысль. — Прекрасная идея, но зачем нам для этого идти на бал?

— Я боюсь, что это единственный способ повлиять на мою матушку. Дать понять всему свету, что… сватовство не задалось.

Я задумался. Обычаев высшего общества я не понимал, но Федор говорил это вполне искренне. Я не замечал в его мимике сигналов, что он врет.

— Ну, хорошо. В таком случае, давай заключим пакт.

— Пакт? — взволнованно сказал он. — Это так по-военному.

— Не то слово. Мы оба приложим все усилия, чтобы наша помолвка закончилась ничем. И после будем искать свою истинную любовь по отдельности друг от друга. Сделка?

Я протянул ему руку. Федор поколебался некоторое время, но то от торжественности момента. Заднюю давать он не собирался, я это видел по решительно сдвинутым бровям и сжатым губам.

— Сделка, — сказал он, пожимая руку.

У меня словно камень свалился с души.

— А теперь нам нужно вернуться в кровати, пока нас никто не заметил. Ты первый.

— Да, разумеется.

Федор выбрался из беседки и зашагал в сторону гостевого домика. Камень-то я сбросил, целую скалу, да. Но кое-что осталось…

— Эй, граф?

Федор повернулся на меня.

— Скажи, ты любишь стрелять из пистолета?

— Нет, конечно, — сказал он, вернувшись на несколько шагов, чтобы не кричать. — Пистолет — оружие дуэлянта.

— Хорошо.

— Но… — протянул он, задумчиво постукивая по подбородку. — Мой близкий друг любит и пистолеты, и дуэли. Он еще ни одну не проиграл.

Нет, он не врал. Только посмотрел на меня странным, изучающим взглядом. Но я чувствовал лишь, как слипаются у меня веки. Наполнять Сад образами — задача не из легких, знаете ли.

— Охотно верю, — выдал я. — Доброй ночи.

Мы разошлись. Несмотря на тревожный сон, разговор с Федором меня обнадежил, так что я смог легко уснуть.

***

Я очень надеялся, что проснусь обратно, в своем времени и в своем теле. Но когда я дотронулся до головы и нащупал длинные волосы, все надежды разбились в прах. Тут же открылась дверь и в комнату вошла Таня, заправляя пряди под косынку.

— Анна, подъем. Пора вымыть вам волосы. — Чуть понизив голос, она добавила, — как ваша память?

Я помотал головой, и на глазах Тани, странного, но красивого цвета, выступили слезы. Она тут же их смахнула, стала вдруг пугающе серьезной и взяла меня в оборот. Поставила таз, заставила натереть туда мыльную стружку, после чего взбила все до состояния мыльной пены и капнула туда пару капель чего-то лавандового и маслянистого.

Затем из корзинки показались несколько яиц, и Таня быстро отделила желтки, которые принялась втирать мне в волосы. Я приложил все усилия, чтобы не съежиться от отвращения. К счастью, желтки смыли мыльной водой, потом Таня принесла чистый таз и смыла остатки мыла. Меня причесали, и вот в зеркале отражение Анны засияло свежестью и чистотой.

В этот раз меня одели в белую блузку со стоящим воротником. Я почувствовал себя как лошадь, на которую надевали шоры: воротник оказался уж очень высоким. Далее вытащили расписной сюртук с лацканами, синего цвета. Он выглядел даже несколько по- мужски и напоминал один из нарядов графа. И финальным элементом стала юбка сложного кроя. Она выглядела совершенно обычной при ходьбе, но под коленом с одной стороны у нее был разрез. Завершили мой наряд шляпа с вуалью и плотные перчатки.

— Удобно, — сказал я со смутным предчувствием чего-то нехорошего. — А в честь чего такие наряды?

— Конная прогулка, — сказала Таня.

За что мне все это! На лошадь я до этого пытался сесть всего один раз — и тот в детском саду.

— Я плохо себя чувствую, — пискнул я.

— Акулина не поверит, а дядя расстроится, — заметила Таня. — Ну же, вам ведь так нравятся прогулки на лошадях Игната Акимовича.

— Так вон, на небе одни тучи, солнца не видно. Дождь будет.

— Распогодится.

Я посмотрел в сторону горизонта, но нет, ни тучки на небе. Казнь моя пройдет, стало быть, в хорошую погоду, при солнечном свете. Мы вышли во двор, и я увидел, судя по всему, того самого Игната Акимовича. Он стоял в тени раскидистой ивы, подняв ворот своего длиннющего пальто, и под уздцы держал двух лошадей. Тут же были дядя и граф, одетый в сходную с моей униформу, только светлую и со штанами.

— Проснулась наша красавица. А мы уже, ни свет ни заря, ни свет ни заря. Игнат, командуй.

— Барышня на Борьку.

Игнат хлопнул рукой по крупу темного приземистого коня. На него надели седло, странной конструкции. Мне потребовалась пара минут, чтобы понять, что на нем предполагается сидеть «ногами вбок». Кошмар. Граф тем временем вскочил на чуть более тонкую лошадку — Зорьку.

— Кто рано встает, тому с конем повезет, — весело крикнул граф. — А вы встали рано, сударыня.

Я криво улыбнулся, присев в книксене, и подошел к коню. Стоило отдать животине должное, он мужественно вытерпел все мои попытки сесть в седло, но ни лесенка, и помощь Игната, ни совместная помощь дяди и Игната не помогли мне сохранить достоинство. Спустя десять минут, изрядно вспотев и чуть не проклиная все на свете, я взгромоздился на проклятое седло и даже почувствовал себя в нем уверенно.

До первого шага, когда я чуть не свалился. Графу пришлось спешиться и взять коня под уздцы. Так мы и пошли вперед, граф держал моего коня, я пытался удержаться в седле, а позади шла, посмеиваясь, Таня.

Ладно уж, я не был настолько плох, и к середине поездки чувствовал себя в седле вполне сносно. Мы вышли за забор и спустились поближе к реке. Действительно, распогодилось, и речка засверкала, будто текло жидкое серебро.

— Эх, вот бы искупаться, — мечтательно протянул я Тане, когда граф чуть отстал от нас, чтобы полюбоваться видом.

— Вы ведь не умеете плавать, — встревоженно ответила она.

Я прикусил язык. С самого утра начались наши с Анной разногласия. Я плавать обожал, а она ненавидела. Я коней боялся, а она только на них бы и передвигалась.

Не сойдемся мы характерами, в общем.

Граф обрадовался, что я немного освоился, потому как и сам хотел прокатиться с ветерком. Он запрыгнул на своего коня и нетерпеливо прогарцевал мимо нас, словно спрашивал на что-то разрешения. Его настроение передалось и лошади, которая начала нетерпеливо ржать и фыркать, задиристо поглядывая на Борьку.

— Федор, покажите нам ваше мастерство! — Крикнул я. — Татьяна хочет увидеть, как быстро вы можете добраться до того дуба!

Я показал на раскидистое дерево, которое разрослось у белокаменной церкви вдалеке. Федор оценил расстояние и уверенно заявил:

— Если барышни желают, — поклонился он, слегка смутившись. — Если только Зорька будет со мной согласна, то…

— Скачи же, ну!

Федор встрепенулся, натянул поводья и поскакал. Поднялась пыль, и полетели во все стороны камни. Зорька, наконец, смогла помчаться вперед, во весь опор.

— Вы так свободно говорите с графом, — заметила Татьяна.

— Ага. Нашла свой подход.

Граф, кажется, обернулся на нас, и, кажется, решил перед нами порисоваться. Он развернул Зорьку, чтобы мы обе видели корпус коня, а не задницу.

— Вот эта скорость, — протянула Таня.

— А-ага.

У меня аж в горле пересохло. Признаться, я даже немного за Федора забеспокоился, столь стремительно мчалась лошадь между полей. Крестьяне поднимали головы и свистели, улюлюкали вслед графу, а тот прижался к лошади всем телом и ускорился, кажется, еще сильнее. Спорить не буду, в седле он смотрелся прекрасно.

— Глаз с него не сводите.

— Сама-то! — Я с возмущением потянул вожжи, и Борька сделал шажок в сторону, пихнув Таню. Та лишь рассмеялась, и я захохотал вместе с ней.

Федор доехал до дуба, лихо соскочил из седла, чтобы что-то поднять, а потом помчался к нам. С грохотом копыт и свистом промчался мимо нас и сделал еще кружок до усадьбы. После чего вернулся к нам и, успокоив коня, протянул нам с Таней по желудю со счастливой улыбкой. Нет, я решительно не мог представить, чтобы он стрелял в живого человека.

— Ну, как? — спросил он.

— Знаете, Федор. Татьяна вас оценила очень высоко.

Я поймал на себе возмущенный взгляд, но виду не подал.

— А вы? — спросил Федор.

Вместо ответа я погрозил ему пальцем и пихнул Борьку ногами. Тот даже не сдвинулся с места.

— Не вышло у вас с Зорькой моего Борьку расшевелить. Вот мой ответ.

После прогулки мы снова отобедали, и неожиданно настало время прощаться. Мы с графом раскланялись друг другу, пока дядя что-то щебетал ему в полной уверенности, что помолвка задалась.

— Помните о нашем пакте, — шепнул я ему.

— Ни за что не забуду.

Федор сел в карету вместе с дядей и уехал в свой Петербург. Очень быстро они исчезли за пригорком.

— Стыдно так на коне ездить, — тут же зашипела Акулина. — Чуть платье и животинку не угробили.

Я лишь присел в книксене вместо ответа. И, естественно, на меня с Таней обрушилось столько домашней работы, что к ночи я снова свалился спать без сил.

Глава 5

На следующий день, после завтрака, я попытался выбраться к речке. Меня застали в саду, почти у забора.

— Барышня, вот вы где, — услышал я безжалостный голос Акулины. — Вас ждет урок французского.

— Французского? Можно ли отложить?

— Невозможно! Месье Франсуа перенес ради нас столько уроков, чтобы дать время на встречу с графом Вяземским, — тон Акулины звучал одновременно укоризненно и обвинительно. — Мы не можем отправить его домой, что подумают люди?

Вот же напасть! Всю свою жизнь я учил немецкий, и никакого французского отродясь не знал.

— Но мне нездоровится, — виновато сказал я.

— Хорошо, можете сказать об этом Арсентию Платоновичу. Посмотрим, что он вам ответит, барышня.

— Но дяди нет.

— Именно.

Я посмотрел на Акулину, которая возвышалась надо мной на добрые две головы. В ее глазах не было даже намека на сострадание, и шутку мою она не оценила. Струйка пота потекла у меня по виску, и Акулина вытащила платочек и промокнула ее, неожиданно мягким движением.

Я ведь дворянка. К этому невозможно привыкнуть.

— Хорошо. Давайте займемся французским.

— Франсуа уже заждался. После урока вас ждут домашние обязанности.

Снова? От одной мысли я силы покинули мое тело, так что я мог лишь покорно кивнуть. И поплестись в кабинет к Франсуа. Он ждал в картинной галерее, в которой дядя играл нам на клавесине. Роскошный инструмент гордо стоял в центре комнаты, и Таня протирала его крышку. А за небольшим столиком в кресле сидел настолько стереотипный француз, насколько это вообще было возможно. С крошечными усиками, в жилетке с пышным жабо и зачем-то надетом цилиндре. Крупный монокль увеличивал его глаз, так что половиной лица он напоминал камбалу. При моем появлении он привстал, снял цилиндр и легко поклонился, что-то тут же затараторив на французском.

Язык-то, безусловно, красивый, но я-то в нем ничего не понимал! Поэтому выдавил из себя слабый «бонжур» и сел напротив, где лежали мои тетради и перья. Снова домашние порылись в вещах Анны, чтобы их сюда принести. Я открыл первую тетрадь и ужаснулся. Мало того, что все было исписано абсолютно незнакомыми мне словами, так еще и таким аккуратным, красивым почерком! Моя куриная лапа никогда такого вывести бы не смогла.

— Anna, par quoi voudriez-vous commencer notre leçon aujourd'hui?[1]

Не понял ни слова. Я кое-как выдавил из себя улыбку и покивал. Господи, как же глупо я сейчас выглядел.

— Anna, on n’arrivera à rien ainsi. Je vois que vous avez pris votre carnet. Mais votre écriture est déjà impeccable.[2]

Он нахмурился, когда я взялся за тетрадь. Или мне так показалось… Голова не соображала, совсем. Я отодвинул тетрадь и пододвинул к себе книгу, которая, как мне казалось, походила на учебник.

— Oh, mademoiselle Anna, vous souhaitez lire aujourd'hui ? Lisons ensemble, puis nous échangerons nos impressions.[3]

С небольшой ноткой гордости я понял, что уверенно различаю одно слово в этом певучем потоке. Свое имя. О, еще слово мадемуазель. Франсуа вдруг поднялся и прошел к креслу, вытащил откуда-то книжку и принялся читать, поправив монокль. Его увеличенный глаз задвигался так жадно, что казалось, он вот-вот выпадет из орбиты. Я замер, стараясь не двигаться. Что-то тихо напевала себе под нос Таня, смахивая пыль с полочек.