Невеста из другого века

Я пожирал его глазами, пытаясь понять, что это за человек. Акулина и Таня смотрели на меня с тревогой, но мне было все равно. Сад Отражений снова расцвел в моей голове.

Граф молод, говорил красиво, соблюдал этикет. Ожидаемо. Но разговоры об имениях и прочем его явно утомляли. Он отвечал машинально, заученно, отводил в сторону свои светлые глаза. Но ведь он слегка зажегся, когда спросил про музыку. Или, вернее, про инструмент. Клавесин. В чем же, в чем же твой секрет…

И почему ты не хочешь на меня смотреть? Ты что, тоже меня боишься? Как смешно, в этом мире, в этой ситуации, когда мужчины распоряжаются жизнью девушки, они же ее боятся? Я незаметно подозвал к себе Таню.

— Дядя любит играть на музыкальных инструментах? — уточнил я у нее.

— Да, на клавесине.

— Дядюшка, — весело подал я голос. Оба мужчины вздрогнули от неожиданности, и Акулина, к моему удовольствию, напряглась. — А вы ведь сыграете нам на клавесине?

— О, вы играете? — Оживился граф.

— Ну что вы, совсем любительски.

— Дядюшкина игра звучит превосходно. Вы обязаны услышать, ваше сиятельство.

— А ведь я бы и в самом деле послушал.

— Пожалуйста, дядя, — прибавил я, пытаясь строить глазки.

Дядя пожевал немного губами, оглядывая нас. Но гордость взяла верх, и с лучезарным выражением он обернулся к дверям.

— Ну что же, тогда я вас оставити. Таня, прибери стол. Инструмент требует настройки, я вас позову. Общайтеси, — прибавил он, уходя.

Закрылась дверь и воцарилась тишина.

Глава 3

Граф явно хотел пойти за дядей, но, увы, приглашения не было. Таня захлопотала за столом вместе с Акулиной. Граф все так же избегал смотреть на меня, а вот я не стеснялся, искал ключи к пониманию. Но его холодное, отстраненное выражение лица сводило все мои усилия на нет. Нужно его как-то разговорить.

— Дядюшка не утомил вас разговорами, ваше сиятельство?

— Нисколько.

— Вам, верно, хотелось бы отдохнуть, а не говорить о том, как ведутся дела.

— Арсентий Платонович приятный собеседник во всех темах.

Стол убрали, и Таню куда-то отправили. С нами в комнате осталась Акулина, вставшая у стены за спиной графа. Естественно, кто-то должен присматривать за молодыми и глупыми. Невозможно остаться наедине. В какой-то степени это меня успокаивало. Но и несколько мешало.

— Ваш дядя держит дом в строгом порядке, — заметил граф. — Его дом для него, что называется, его… — он замялся, будто пытаясь подобрать выражение.

— Крепость? — подсказал я.

Граф едва заметно улыбнулся одним краем губ, всего на секунду, будто его пристыдили.

— А для вас? — повернулся он, наконец. — Это дом или крепость?

Акулина строго подняла подбородок, смотря на меня сверху вниз. Граф же смотрел на меня выжидающе и даже… просяще. С какой-то странной надеждой, но на что?

Почему ему вдруг так важен этот вопрос?

— Не желаете прогуляться, ваше сиятельство?

— Отчего же, — кивнул граф. — Пока Арсентий Платонович настраивается, можно.

— У нас прекрасный двор, ваше сиятельство, — сказала Акулина. — Вы могли бы разместиться с сударыней в беседке, насладиться свежим воздухом.

— Вперед! — скомандовал я.

Мы прошли по коридору, и Акулина заглянула в комнату с инструментом, сказав дяде: «Молодые господа изволят пройтись». Открыв двери, мы вдохнули свежий, чистый воздух. Ярко светило солнце, освещая речку вдали. Та сверкала на солнце мириадами бликов, словно змейка своими чешуйками. Перед речкой раскинулись поля скошенной травы, исчерченные узкими тропками. Участок нашего имения отделялся забором, и по правую руку белела небольшая деревянная беседка. По левую руку, над флигелем, виднелись купола церкви и, чуть отдельно, ее же звонница, покрытая сетью трещин и паутиной строительных лесов. Мы спустились по крыльцу, и граф пытался взять меня под локоть, чтобы помочь спуститься, но я инстинктивно одернул руку. Его это очень смутило. Ну, прости, что я к такому обращению не привык!

— Прекрасная погода. И дышится свободно, правда? — сказал я, чтобы сгладить неловкость.

Граф что-то пробормотал себе под нос. Мы двинулись к беседке, шурша гравием тропинки, и Акулина не отставала ни на шаг. Когда мы устроились внутри, на скамейках, она осталась рядом, не спуская с меня внимательного взгляда. Мне вдруг захотелось позлить ее еще сильнее. Я поддел прядку волос и убрал их за ухо, чтобы виднее было отсутствие сережки. И специально расправил платье так, чтобы Акулина заметила прореху. Ее лицо побагровело, но я был весь внимание на графа. Того слегка разморило, и он смотрел вдаль сонными глазами. Ветерок трепал его короткие волосы, придавая несколько ребяческий вид.

— Чтобы ответить на ваш вопрос, ваше сиятельство…

— Вы можете называть меня по-простому, Федор.

Какие мы смелые. Тогда извольте откушать провокации.

— Федор, я зайду с другой стороны. Вам когда-нибудь казалось, что вы проснулись будто не в своем теле? Будто ваша жизнь и не ваша вовсе?

Честно, я хотел не только растормошить графа. Мне нужно было проговорить о произошедшем со мной хотя бы кому-то, чтобы не начать сходить с ума.

— Каждый день, — вдруг сказал граф. — Если быть откровенным.

— Отчего же?

— Впрочем… Кто ищет, тот рано встает, — он вдруг приосанился, принял снова серьезное выражение. — И я сегодня… ищу. И, может быть…

При этом он нервно тянул ворот своей рубахи, избегая смотреть мне в глаза. Ищешь, значит? Тогда почему ты ни разу не взглянул на меня?

— Позвольте, я ответила на ваш вопрос, а вы не хотите отвечать на мой?

— Но я уже ответил.

— Я этого ответа не принимаю.

Граф заморгал.

— Отчего же?

— Вы сказали А, но не сказали Б.

— Анна Петровна, вы… — подала голос Акулина.

— Акулина Ивановна, у меня в горле пересохло, — отчеканил я. — Принесите чаю.

Я запоздало поймал себя на этой жесткости. Неоднократно мне говорили, мол, я командовать люблю. Но дело ведь совершенно в другом, меня раздражало именно это вмешательство в разговор, когда он входит, что называется, в поток. Когда пытаешься вывести человека на откровение. Чтобы понять, что у него в голове, какие в ней ползают тараканы. В такие моменты любая помеха выводит из себя.

Но я не мог не подметить, что Федор тоже вдруг весь подобрался от моего голоса, напрягся. Увидев это, я, как гончая, взявшая след, уже не мог остановиться.

— Акулина, вы еще здесь?

— Сию минуту, сударыня, — проскрипела она и широким шагом пошла к дому.

Скрипнула дверь, и она скрылась. Но через мгновение вышла испуганная Таня. Я сделал ей жест рукой, и она его, слава богу, поняла, оставшись на крыльце. Можно считать, что мы, наконец, остались одни. Я видел, как граф разволновался и принялся тянуть воротничок своей рубахи.

— Федор, — обернулся я к нему. — Я жду ответа.

— Ну, как с вами сложно! — вдруг вспыхнул он, глянув на меня своими глазами. — Вы прямо как моя матушка!

Его взгляд мог прожечь сердце девушки насквозь. Заставить затрепетать. Но Федору не повезло, я выдержал этот взгляд. И он дрогнул, сдался. Отвел глаза и схватился за перила.

— Со мной не нужно сложно, — сказал я мягче. — Давайте просто, как по именам. Давайте и вовсе на «ты»?

— Простите, сударыня, я так запросто не могу. Это как-то… неправильно.

Крепкий орешек. Но надо, надо пробить этот лед.

— Во-первых, меня зовут Анна. Во-вторых, вы считаете меня неправильной?

— Простите, я не хотел вас оскорбить.

— Почему тогда вы на меня смотрите, только когда ругаетесь?

Он весь вспыхнул, покраснел, и повернулся. С усилием уставившись на меня.

— Это неправда.

— Может, вы не желаете меня видеть?

— Это не так, — он покачал головой, и его глаза дернулись.

— Может, вы не желаете здесь быть?

— Ну, как с вами! — он отвел глаза. — Сложно… Вы режете меня без труда.

Не похож он на того, кто приехал свататься добровольно. Ну не чувствую я от него желания находиться здесь. Только разговоры, что ходят вокруг да около, будто он вытянул билет, которого не знает.

— Прошу вас, давайте сделаем просто. Могу я узнать, вы здесь против вашей воли?

Выражение лица Федора описать становилось все сложнее. Я и сам почувствовал себя неловко. Вероятно, я никак не вписывался в местный этикет. Мог ли я его оскорбить? Не хотелось бы.

— Федор, я не хочу вас чем-то задеть. Простите, если я вас смущаю.

Он не ответил. Скрипнула дверь дома, и в нашу сторону заспешила Акулина, звякая чашками на подносе. Стоявшую далеко от нас Таню она взглядом чуть не испепелила. Граф смотрел вдаль, и желваки играли на его лице. Наверное, я слишком сильно надавил.

Между нами воцарилось неловкое молчание. Так что, когда Таня позвала нас слушать дядю, мы с облегчением поспешили в дом.

***

Клавесин, вне всяких сомнений, был главным сокровищем этого дома. Стоящий на небольшом подиуме темный инструмент, расписанный пикирующими соколами и мышками в траве. Белые клавиши блестели на солнце, отполированные частыми прикосновениями.

— Ну-с, — только и сказал дядя, когда мы расселись.

Он обрушился на клавиши коршуном. Инструмент отозвался россыпью первых нот — звонких, резких, почти сердитых. Взмахнул руками так сильно, что чуть не поднялся ветер. Еще несколько быстрых пассажей, и вдруг из требовательного звона начала проступать мелодия. Тихая и робкая, постепенно обрастающая новыми голосами, плотностью. Мелодия звенела, отражаясь от стен, от стеклянных окон. Настигала нас требовательным ритмом и густым звоном.

Графа сразило наповал. В глазах Акулины стояли слезы. Таня слегка вела головой, сложив руки на груди, вздрагивая от каждого громкого аккорда. Да и, чего греха таить, я тоже слушал с открытым ртом. Дядя играть умел, совершенно без дураков.

Когда все кончилось, звук продолжил звенеть в наших ушах, и никто не решался его прервать. Дядя торжествующе повернулся к нам на стульчике. Я захлопал в ладоши, и вместе со мной остальные. Дядя скромно улыбнулся и поклонился. Граф вскочил и пошел к нему. Но свернул чуть в сторону, к корпусу.

— Арсентий Платонович, это просто прекрасно. Безупречная, совершенно безупречная работа, — он нерешительно коснулся крышки и посмотрел на дядю. — Могу я взглянуть?

— На струны? — озадаченно спросил дядя.

— Сам механизм, — ответил граф.

— Кхм. Конечно.

Он бросил быстрый взгляд на нас, и Акулина с Таней тут же засуетились, исчезнув из комнаты. Все, отдых закончился, а домашняя работа никуда не исчезла. Дядя же осторожно, я бы даже сказал, трепетно, поднял крышку инструмента. Граф тут же нырнул внутрь.

— Поразительно. Какое изящество и простота. Где вы приобрели его?

— Не помню, у какого-то князя.

— Князя?

— Его продавали за бесценок, — дядя надулся и сдвинул брови. — Фактически, избавиться хотели. А мне посчастливилось выкупить и отреставрировать. Давно это было, вот и не помню.

— А вы не могли бы показать, как он настраивается?

— Ваше сиятельство, если не шутите, то смотрите сюда. Это вирбельбанк.

Они склонились над внутренностями клавесина, будто два мужика над капотом «Жигулей» у себя в гараже. Идиллия, самая настоящая. Дядя увлеченно что-то объяснял, а граф не менее увлеченно спрашивал. Слышались постуки, звон струн, дядя периодически хлопал по корпусу.

Нашли друг друга.

Потом подошло время к обеду. Федор немного оттаял и даже начал рассказывать случаи, приключившиеся с ним на охоте. Однако ни одну из историй он не закончил. Я понимал, почему, ведь истории с фронтов мужских хобби практически всегда включают в себя много алкоголя и нелепых случайностей. Проще говоря, не женских ушей это дело.

А жаль. Сейчас, когда вино развязало ему язык, он казался даже неплохим парнем. Охота доставляла ему огромное удовольствие. Я задумался о его вопросе. Возможно ли, что он так любит охоту за возможность покинуть собственный дом?

— Ваше сиятельство, — вдруг сказал дядя. — А давайте поохотимся.

— Прошу прощения, Арсентий Платонович, но я не взял своего ружья.

— Совершенно не проблема. У меня их три!

Заныло внутри от зависти. Дядя велел седлать лошадей и повел Федора куда-то во флигель. Эх, я бы все отдал за то, чтобы пострелять. А не сидеть тут в дурацком платье. Приготовления заняли совсем немного времени, и вот в окно мы увидели, как уезжает вдаль телега с мужчинами, одетыми в охотничьи плащи и высоченные сапоги. Появилось свободное время, получается. Улучив момент, я дернул Таню за рукав.

— Нам нужно поговорить. Идем ко мне в комнату.

Таня кивнула, и мы побежали вверх, пока Акулина гремела посудой на кухне. Закрыв дверь, я усадил Таню на кровать и сел напротив нее. Она кусала губы, предвкушая удовольствие от сплетен. Но сначала нужно было расставить все точки.

— Таня. Я боюсь, что я ударилась головой.

— Что? Когда? Неужто граф?

— Нет, конечно. Раньше, гораздо раньше. Возможно, я ехала на лошади, — Таня подняла брови, — или бежала по саду, — Таня брови нахмурила. — Неважно, в общем, я что-то сделала, и теперь я частично забыла… некоторые вещи.

— Действительно, вы недавно упали в кладовке… Может, вызвать врача? — обеспокоенно предложила Таня.

— Нет, я вспоминаю, — я успокаивающе коснулся ее руки. — Просто мне нужно время. И сегодня я, похоже, обидела дядю.

Таня вдруг нахмурилась и поджала губы.

— Вы ведь не придумываете это сейчас, Анна Петровна?

— Таня, прекрати. Мне не к кому обратиться больше. Только, молю, давай без Петровны. Просто Анна. Мы ведь уже договорились.

В тишине только слышалось наше сопение. Таня вздохнула и начала:

— Анна, вы ведь Миронова. А дядюшка ваш — Каратаев.

— Ага.

Таня заерзала. Все же, дядя в этом доме главный, и его уважают. Я бы удивился, если бы это было иначе.

— Он ведь коллежский асессор, VIII класс. Дворянин по Табели. Но не по роду… Не как вы.

Стоять. Я — дворянка? Я посмотрел на портрет улыбающегося мужчины на комоде.

— Петр Миронов…

— Да, Петр Сергеевич, — с грустью повторила Таня.

Все же отец…

— Как это произошло?

— Погиб на Кавказе, — недоверчиво ответила Таня.

Да, сложно поверить, что у меня отшибло память о собственном отце.

— Но мы с дядей оба дворяне, получается? Тогда в чем проблема?

— Анна, вы что, пропускали уроки? Дворянин по роду передает дворянство своим детям. Дворянин по Табели — нет, его дворянство детям не переходит.

«То же, что и дворяне? Но не будет ли ему в таком случае здесь скучно?»

Я вспомнил, как ляпнул это дяде. И ужаснулся. Со стороны теперь казалось, что Анна, недовольная выбором жениха, указывает дяде на его низший статус относительно себя. Возможно, единственная болевая точка, которая доступна ей в этом доме.

И самая болезненная.

— О, ужас…

— Ничего страшного, дядя простит, — с намеком сказала Таня. — Ведь сегодня такой радостный день!

Очень радостный, да.

— Федор такой красивый, — продолжила Таня.

— Я за него рада, — устало сказал я.

— Вы так не считаете?

— Таня… Если честно, я против этой помолвки.

— Что вы такое говорите! — Таня округлила глаза и замахала на меня руками. — Отвергнуть графа? Это же скандал!

— Чего сразу отвергнуть? Какой еще скандал?

— Ну как же, — округлились ее глаза. — Вас сочтут гордячкой! Капризной и дерзкой.

— А минусы?

— Никто не возьмет такую в жены.

Честно, я пока не очень понимал трагедии. Но состроил понимающую мордашку:

— Таня, послушай, граф сам не в своей тарелке. Разве ты этого не видишь? Ему явно интереснее дядин клавесин да охота. А на меня он даже не смотрит.

Таня посмотрела вверх, что-то обдумывая.

— Каков наглец! — выдала она.

— Да чего наглец-то?

Да уж, Таня явно обдумала не то.

— Не нужно его защищать. Уединился с вами в беседке, вскружил голову! И теперь нос воротит?

— Таня, ну хватит.

— Да он пришел в наш дом и отказался от такой красавицы! Я не могу такое простить.

Таня кинулась поправлять мое платье и прическу.

— Таня, — я схватил ее за руки. — Давай еще раз. Никакой Федор не наглец. Я чувствую, что он тут против своей воли. А на такой брак я соглашаться не хочу. Так что я прошу тебя, дай мне время спокойно во всем разобраться.

Таня долго, пристально посмотрела в мои глаза, и все же медленно кивнула. Я отпустил ее. Такие простые просьбы действуют на нее лучше всего.

— Да и не такая уж я и красавица.

— Анна. Если вы чувствуете, что с Федором что-то не то… то я на вашей стороне.

Я выдохнул. Могла ведь и Акулине донести.

— Но наши общие усилия, — она развернула меня к зеркалу, — оскорблять не позволю.

И правда, я выглядел как конфетка. Настоящая дворянка.

— Что-то ты много себе дерзости позволяешь, я смотрю, — сказал я, приосанившись. И пригрозил шутливо: — Сейчас как отменю правило про отчество.

— Будет вам, ваше благородие, — сказала Таня, прикусывая губу. — Но вы и правда какая-то странная в последнее время. И слушать вас чудно и весело.

А какие анекдоты я могу рассказывать, ты даже не представляешь.

— И еще, Анна. Я хочу поблагодарить вас. Вы тогда не позволили Акулине Ивановне угрожать мне. Ну, увольнением. И сказали, «мою Таню не уволите». Это очень приятно услышать.

У меня потеплело на душе, а на глаза Тани навернулись слезы, но она их быстро смахнула.

— Я просто ценю все, что ты делаешь. И я не только про одежду и прочее.

Я вытащил из-под подушки томик французского.

— Это, и то, как ты терпишь мои проблемы с памятью. Не каждая подруга будет так помогать.

Таня зарделась и отвела взгляд. Я и сам смутился, но от своих слов отказываться не собирался.

— Анна Петровна! — раздался снизу голос Акулины. — Вас ждет работа. Таня! Переодевай Анну!

— Работа?

— Мужчины не вернутся до самого вечера, а по дому дел много, — снова крикнула Акулина.

Но я же дворянка…

Таня вытащила из комода простое платье из плотной синей ткани. Когда ленты корсета распустились, и по спине пробежал ветерок, я чуть не застонал от наслаждения. В зеркале было видно, что вся кожа на спине смялась под его формами. Таня увидела прореху на юбке, но я лишь пожал плечами.

— Акулина видела.

— Ох, как она отыграется.

После таких слов больше всего хотелось плюхнуться на кровать и просто отдохнуть, но Таня усадила меня на стульчик и принялась распускать мою прическу, после чего ловкими и быстрыми движениями заплела мне косу. После она протянула мне синее платье и помогла надеть.

Я покосился на кровать снова, но Таня уже открывала дверь, откуда доносились покрики Акулины. Эх… Спустившись, мы увидели, что экономка вовсю хлопотала во дворе, развешивая белье и белоснежные рубахи. Пахло крахмалом.

— Анна Петровна, — крикнула она с притворной лаской, — а потрудитесь-ка объяснить, каким это образом вы умудрились угробить ваше платье?

Вот и настигла меня кара за мои шуточки.

— А кто же гвоздь у меня в косяке не забил? Вот его и нужно спросить.

— Игнат, вот же паразит! Просила ведь посмотреть.

На секунду я подумал, что смог избежать гнева Акулины. Очень зря.

— Но вы-то совершенно ничего перед собой не видите! И столик свернули, и серьги сломали, а теперь еще и платье. Спасу на вас нет!

Честно, крыть было нечем. Но для гостя из будущего, я считаю, справился отлично.

— Позволю заметить, что из ситуации я выкрутилась. Никто ничего не заметил.

— Позволю заметить, что вы обратились к графу не по чину! Какой позор, Арсентию Платоновичу пришлось вас поправлять. Стыдно!

Меня костерили еще минут пять за то и за это, пока гнев не утих. Но наказание только вступало в силу.

— Ну, а теперь принимайтесь помогать. Барышней вы сегодня уже были, теперь пора быть хозяйкой.

Я покорно шагнул к ней, и тут же в моих руках очутилось тяжелое медное корыто. Я согнулся под его весом, и Акулина тут же добавила партию простыней.

— Сполосните, Анна Петровна.

Мутные мыльные узоры из пузырей расходились по воде. Воду, естественно, никто не нагревал, и у меня принялись отниматься руки. Мыло въедалось в кожу, в самые уголки ногтей. Я зашипел, но принялся полоскать белье.

— Вот, — сунула она мне ребристую доску прямо в воду. — Да сильнее, сильнее трите! Вон, вся грязь остается.

Я стиснул зубы, стараясь сделать работу как можно быстрее. Простыни резко хлопали в руках Акулины и оседали призраками на веревки.

— Выжми, да вытяни, чтобы не кривились. Ровнее!

Естественно, я весь облился, пока полоскал простыни. От воды платье прилипло к ногам, и лодыжки стало сводить от холода. Локти ныли так, словно я разгружал дрова. Пока я выжимал простыни, вода затекала и в рукава.

— Закатайте же, ну, — Акулина резво засучила мои рукава. И тут же из ниоткуда в ее руках оказалось деревянное ведро.

— Вот, набирайте лейки и пролейте грядочки. Радовались погоде? А землица-то пересохла. Башмаки там стоят. Ну, не смотрите так, не надломитесь!

Я начал плыть. Головой, не телом. Оно-то давно все вымокло. Я чувствовал себя юнгой на корабле, разве что плескавшая везде вода была пресной. Поднимать тяжеленную лейку оказалось тем еще испытанием. Где-то в этот момент я впервые захотел обратно в корсет. Вода резво плескалась через край лейки, ведра, казалось, даже колодца, заливаясь в башмаки. Мне лишь немного согревало сердце, что Таню гоняли по всему участку не меньше. Вдвоем страдать веселее.

— Хватит, зальете! В дом теперь. На кухне щи кипят, нужно картошки дочистить, да лук перебрать. Вы ведь барышня хозяйственная, не то, что другие.

Хозяйственная барышня мигом управилась с картошкой, к удовольствию Акулины. Но вот лук оказался финальным ударом. Я сидел, перебирая его, и по щекам текли слезы. И чем больше я вытирал их пропитавшимися луком и мылом руками, тем больше их текло.

Эх… дворянка, называется.

***

— Аннушка!

Мы впахивали весь день, и не заметили, как вернулись дядя с графом. Голос дяди застал меня на пороге моей комнаты, я даже не успел прилечь. К этому моменту день уже казался бесконечным, а в легких что-то хрипело.

— Да?

— Что «да»?

Как же я хотел ответить в рифму. Но приличия и нормы.

— Вы что-то хотели?

— Спускайся, — уже раздраженно крикнул дядя.

Тут же появилась Таня, как мое продолжение. Она тоже валилась с ног, но все-таки находила в себе силы держать очередное платье.

— Таня, я не могу. Что происходит? Что дяде нужно?

Моя камеристка посмотрела на меня со странным выражением. Я бы его описал как нечто среднее между обидой и крушением надежд.

— Вечер ведь. И мы остановились на самом интересном месте в прошлую неделю.

— Прошу, давай без загадок.

Я покрутил пальцем у головы, и Таня ахнула, вспомнив про мою амнезию.

— По вечерам вы читаете.

— В комнате?

— Вслух.

Я застонал. Таня одела меня в платье поскромнее и корсет затянула не так сильно. Но без турнюра, той самой лесенки на заднице, не обошлось. Когда мы спустились в залу, там уже собрались все домашние. Дядя, Акулина, лопоухий Степашка и, конечно же, Федор сидели на стульях перед столиком. Там лежала раскрытая книга. Я беспомощно посмотрел на Таню.

— Ах, Анна… Петровна! — при домашних она сближаться не решалась. — Вы в прошлый раз такую интересную главу рассказали.

— Степашка, куда навострилси? — дядя утирал лицо платочком. Его щеки раскраснелись, явно подшофе. — Слушай, хоть где-то тебя грамоте обучат.