Невеста из другого века

Шли долгие минуты. Я открыл книгу, за которую взялся, но Франсуа снова разразился потоком незнакомых слов, перемежая их с «мадемуазель Анна» и «ма шер Анна». Я отодвинул книгу в сторону, и он лукаво улыбнулся, вернувшись к чтению.

Что тут вообще происходило?

Я следил за секундной стрелкой, которая тихо двигала минутную. Иногда переводил взгляд на часовую, но та, казалось, не двигалась вообще. Время растянулось настолько, что, кажется, закрутилось в спираль. Все шло по кругу, Таня уже в пятый раз обмахивала одну и ту же полку. Неужели на ней успевала осесть новая пыль?

Франсуа поднял взгляд и снова обрушил на меня поток своего красивого, но такого непонятного языка. Интонация была скорее вопросительная, и я, сжавшись, ответил: «oui». Он снова улыбнулся, почти как демон из «Фауста», словно заключил со мной какой-то договор, и уткнулся в книжку.

Сюрреализм ситуации дополняла периодически мелькавшая в саду фигура Акулины, которая смотрела в нашу сторону, но, видимо, не понимала, что все идет не так. И оттого довольно улыбалась, как мать, которая, наконец, усадила непоседливое дитя за уроки.

— Mademoiselle Anna! — подал голос Франсуа. — Je vous en prie, terminons notre leçon. J'ai complètement oublié que je devais rendre quelques livres. Et, je vous en prie, gardez ma petite faiblesse secrète.[4]

— С-сильвупле, — проблеял я, уцепившись за еще одно знакомое слово. — Oui, — добавил для верности.

Франсуа просиял и вскочил на ноги. Поклонившись, он направился к двери, подхватив свой цилиндр, которым прикрыл зарождающийся островок лысины.

— Au revoir, ma chère Anna.

— Оревуар, ага.

Он нахмурился, встав в дверях. Постучал немного ногтем по косяку. И, словно отбросив какую-то мысль, рассмеялся и пригрозил мне пальцем, после чего исчез. Я выдохнул и ссутулился. Оказывается, все это время я сидел с прямой спиной и от испуга даже не заметил, как она начала ныть.

— Сегодня у вас прошел… странный урок, — с возмущением заметила Таня.

— Не обращай внимания. Мы закрепляли материал.

***

После отъезда графа мой распорядок дня заполняли так плотно, что я едва не забывал дышать. При этом каждый день проходил примерно одинаково.

Около восьми меня поднимали, мыли и одевали, после чего гнали на завтрак. Обычно подавали чай с горячим, свежим хлебом и вкуснейшим маслом. Иногда подавали скучную кашу, которую я с боем требовал разбавить чудовищными порциями варенья.

В девять мне в руки давали нитки с иголками и заставляли вышивать и вязать. Акулина постоянно говорила, что с этим ценным навыком во мне расцветала женская добродетель. Только поливать свою она, похоже, забывала, уж больно часто она ругалась и шипела на мое неумение, вырывала все рукоделие из моих рук и гнала в сад.

Где-то до часу дня я прогуливался по тропинкам между кустов и деревьев, обязательно в сопровождении Тани. Целый один раз меня пытались усадить в седло для прогулки верхом, но это снова не увенчалось успехом.

На речку попасть не удалось ни разу.

В час накрывали обед, к которому обычно возвращался дядя. Я должен был налить ему чай и подать все, что он попросит, хотя рядом стояла Таня либо Акулина, которых можно было попросить вместо меня!

И потом начинался настоящий ад, который здесь назывался «домашние обязанности». Проверка белья, проверка заготовок для кухни, мытье полов, уборка пыли, чтение писем, ведение выжимок из этих писем, кормежка кур и гусей, уборка флигеля слуг и прочие поручения, которые никогда не заканчивались. Я снова чувствовал себя рабом на даче своих родителей.

Один раз меня усадили за клавесин, но моя игра чуть не довела дядю до инфаркта. Он ходил красный и злой потом два дня, за которые я от испуга выучил идеальную формулу его чая. От этого он оттаял, и больше меня за инструмент не садили. Вместо этого просили читать вслух, и эта часть дня, по-честному, мне нравилась больше всего.

В восемь давали ужин и пару часов свободного времени перед отходом ко сну.

И так, с небольшими вариациями, каждый день.

Не составило труда сообразить, что таким образом Анну, то есть, пока что, меня, готовили к «взрослой жизни». И, чего греха таить, повышали ценность на рынке невест. Обучение языкам и музыке необходимо для демонстрации образованности. Вышивка и рукоделие — традиционное женское хобби. Прогулки важны для здоровья и поддержания осанки. Все, просто все работало на показательность.

Периодически случались визиты коллег и родственников дяди. Такие визиты, естественно, учили меня вести себя в обществе. Ничто, совершенно ничто не делалось просто так! И я… учился. Смотрел, как устроено хозяйство. Через чтение и шитье изучал вкусы и моду. Пытался вникнуть, какие у нашей семьи источники дохода. Старался запомнить хотя бы какие-то фамилии. И познавал границы поведения, которые в этом обществе считались для барышни неприличными.

К моему огромному облегчению, гостили у нас чаще всего мужчины. Они редко обращались ко мне напрямую, и в их присутствии дядя становился показательно милым. Так что я просто хлопал глазами и подливал чаю, пока они трещали с дядей, как заправские сплетники. Потом они все уходили в соседнюю комнату, обсудить вопросы государственной важности. Например, о визите графа.

— Это дело решенное, — спокойно ответил тогда дядя. — Графиня тоже согласна, и мы готовим новую встречу.

— Ну, за будущее счастье молодых!

Графиня в значении мать Федора. За время до бала она наверняка попытается поставить мозги Федора на место, так что бал упустить было никак нельзя. И так с визита графа прошла почти целая неделя. При этом дядя постоянно куда-то уезжал, так что улучить момент, когда он был дома в одиночестве, оказалось непросто.

Дошло до того, что встречи пришлось просить через Акулину, будто дядя был каким-то императором. И вот, меня, наконец, пригласили в кабинет, который оказался настоящей библиотекой. Полки поднимались до самого потолка, уставленные множеством трудов в кожаных и тканевых переплетах. Здесь пахло особым ароматом старой бумаги, дубового дерева и легкой пряности, который всегда ощущаешь рядом с книгами. Дядя сидел за столом, ножки которого давно продавили пышный ковер. Еще несколько стульев стояли у полок.

— Анна, что случилось?

Сесть он мне не предложил.

— Я слышала, что на этой неделе должен состояться бал у княгини Бражниковой. Я хочу его посетить.

— Ты снова желаешь, чтобы я пустил тебя гулять по балам? — резко ответил дядя. — И с кем же ты туда отправишься? С этой скандалисткой Чагиной? Ни за что!

— Разве не вы сопроводите меня?

— «Не вы», — передразнил он меня. — Только подумать, ведь она мне обещала ввести тебя в общество, в высший свет! И чуть не бросила на тебя тень своего позора! Уму непостижимо, и это когда я ей доверилси. Гадкая женщина! Никуда ты не пойдешь, тебе уже незачем.

Получается, мне еще и на балы пойти нельзя. Как мы тогда разыграем нашу с графом партию?

— Знаете, дядя, именно это ведь меня и заставило столько обдумать, — я решил попробовать дипломатический подход. — И я хочу исправить это недоразумение…

— Аннушка, дорогая моя. Ты меня утомляешь и отвлекаешь от важных дел. Ступай, мы уже на сегодня поговорили достаточно.

Отругав эту Варвару, дядя выпустил пар, успокоился и теперь мыслил ясно. Я понял, что достучаться до него теперь решительно невозможно, так что поклонился и покинул кабинет.

И снова потянулись трудовые будни. Удовольствия это все приносило мне мало, но выхода не было. Я не хотел загреметь в психушку, и рядом не было колдуна сотого уровня, чтобы вытащить меня обратно в мой век. Смешнее всего в этой не очень веселой ситуации было то, что мои неумелые старания воспринимались как нечто невероятное. Домашние периодически интересовались, что со мной вдруг такое случилось, и почему я вдруг стала такой покладистой и послушной.

Ох, знали бы они, вот бы удивились!

Другой стороной такого плотного распорядка был тотальный контроль за каждым моим шагом. Девушке на выданье некогда витать в облаках и мечтать, и уж тем более ей нельзя вольнодумничать. Я жил так, словно неведомая сила отмерила мне границы и медленно их урезала, сжимала в тисках. Поэтому я получше спрятал томик наверху. Да, прочесть французский я не мог, но это все еще было оружие, которое можно использовать в подходящий момент.

Такой контроль, помимо необходимости выдать меня поскорее, объяснялся весьма просто. Дядя Анны — коллежский асессор. По Табели о рангах это был довольно высокий чин VIII класса. Это давало ему обращение «ваше высокоблагородие», неплохое жалованье, личное дворянство и множество бумажной работы. Насколько я понял, он помогал в управлении доходным домом где-то в городе, и в его подчинении находились люди. Поэтому дома сохранялась такая жесткая иерархия.

В нашем имении было не очень много слуг, и я быстро всех узнал. Не без помощи Тани, моей камеристки. Каждый день она первая появлялась в моей комнате и помогала собираться, охотно рассказывая про женские наряды и прически. Хотя она была камеристкой, то есть, моей персональной служанкой, она делала много работы и по всему остальному дому по приказу Акулины.

Да, Акулина. Наша строгая экономка. Домоправительница, повариха, генерал в юбке и та женщина, что на скаку слона остановит. Ее несгибаемая воля и привычка по любому поводу устраивать мощнейшую драму позволяли добиваться абсолютного послушания в этом доме от любого. Мне даже стало как-то стыдно перед Анной, что все ее усилия на бунты и дерзость я свожу на нет, постепенно прогибаясь под Акулину.

И, наконец, Игнат, рябой и флегматичный извозчик, прислуживавший одному дяде. Игнат любил поднять ворот своего длиннющего пальто, становясь похожим на вампира. Стоит отметить, что я никогда не видел его на солнце. А еще он был единственным, на кого не действовали никакие уловки Акулины. В один из дней она потребовала от него натаскать воды из колодца, на что тот выдал:

— Я нынче сухопутный.

Вот так, всего в три слова он свел на нет ее атаку. После чего, правда, весь дом пошел таскать воду вместо Игната.

Был еще Степашка, учившийся тут на лакея. Он единственный доводил меня до белого каления, потому что каждый его косяк приходилось исправлять мне. Но, увы, от детей чего-то требовать нельзя. Поэтому, перештопывая за ним заплатки, оставалось только ворчать и делать вид, что я умиляюсь его неумению.

А то ведь ругаться-то не женственно для барышни!

Отдельного удивления заслуживало то, как вело себя тело Анны. То есть, мое тело, хотя и временно. Я уже упоминал, что периодически мне приходилось готовить для дяди выжимки из многочисленных писем. Когда я впервые взялся за перо, рука вдруг начала выводить такие красивые, изящные буквы, что я даже замер.

— Чем-то помочь? — с готовностью уточнила Таня.

Я тыкнул в буквы и издал что-то среднее между «во» и «как».

— Это… ваш почерк.

— Такой красивый? И мой?

— Да, и я вам очень завидую, спасибо, что напомнили, — вспыхнула Таня.

Тогда мы чуть впервые не поругались. Но важнее было то, что тело, судя по всему, частично сохранило мышечную память от Анны. Поэтому у меня выходило писать ровно и аккуратно. Жаль, что с седлом так не вышло.

Другим удивлением оказался язык. В какой-то момент я осознал, что понимаю дореволюционный русский и свободно на нем говорю. При этом я на нем и спокойно читал, воспринимая каждую «ять» как родную. Возможно, и тут работал аналог мышечной или какой еще памяти, но это очень помогало. Сыпать молодежным сленгом моего времени через слово было бы слишком кринжово.

Если подумать, моя душа заменила душу Анны, но тело-то осталось прежним. Неизменной константой. Оно сохраняло собственную память, рефлексы и раздражители. И, хотя я полностью им владел, из-за этого я чувствовал отчуждение. Такое навязчивое ощущение, будто оно живет своей жизнью и не очень-то хорошо меня слушается. А иногда, наоборот, слишком хорошо. Этому удивительному явлению я присвоил название «Автограф плоти».

В общем, за неделю я освоился вполне неплохо, и никак не выдал самого себя. И тут в свои полные права вступила ее величество скука. Домашние обязанности стали выматывать, прогулки в саду навевали тоску о смартфонах и шортсах, а от бесконечного чтения вслух наутро болело горло. Меня словно заперли в клетке, и единственным просветом хотели оставить будущее замужество. По крайней мере, мне так казалось, ведь периодически дядя или Акулина начинали разговоры о том, как у графа в имении все прекрасно. Я от них сбегал под разными предлогами.

И тут, словно спасительная соломинка, мне попало в руки необычное письмо.

Глава 6

Одним вечером я привычно сортировал почту и взял конверт от одного из знакомых моего дяди, господина Чагина. Меня сразу насторожил едва уловимый аромат, идущий от этого письма. Я поддел его специальным серебряным ножом, и из конверта выпала щедро сбрызнутая духами бумага, исписанная женским почерком.

«Здравствуй, дорогая Анна!

Как ты и просила, я все устроила. Платье будет ждать тебя напротив лавки твоего дяди. Бал у княгини Бражниковой состоится через 10 дней, в ее имении. Если ты действительно меня простила, то я за тебя поручусь с великой радостью. Приходи за платьем вечером.

Я слышала, что там будет К.

P . S .: Надеюсь, твой дядюшка до сих пор поручает почту тебе. Ты знаешь, что делать с конвертом и письмом.

Твоя верная Варвара».

Таня испуганно ахнула у меня за спиной, будто в моих руках было не письмо, а раскаленное железо. Да, еще одна деталь моей новой жизни: рядом всегда кто-то присутствовал. И Таня умела ходить ну очень тихо. Я инстинктивно перевернул письмо и накрыл ладонью, что возмутило Таню еще больше.

— Что-то хочешь сказать?

— А вы… — Таня кивнула в сторону письма и захлопала глазами.

— А я? Говори прямо.

— Хотите принять приглашение? — тихо спросила Таня.

— Не просто хочу. Должна!

— Кто такой этот К.?

Я пожал плечами.

— А как же Федор?

— Мы решили остаться друзьями.

— Друзьями?

— И найти свою любовь по отдельности.

Таня охнула, прикрыв рот своей ладошкой.

— Анна, вы! Вы… Это все совсем не правильно.

— Да почему? Мы это решили вместе и заключили соглашение.

— Это неприлично! Соглашение, вы же не торговка какая-нибудь. Да еще и своими чувствами…

Нужно ее успокоить, пока она не упадет в обморок.

— Таня, послушай меня. Нас с Федором сосватали дядя и его мать. Против нашей воли, причем с обеих сторон. Ты думаешь, такой брак лучше, чем честно поговорить?

Таня не знала, куда деть глаза. Она вся покраснела, да и я теперь сгорал от стыда. За то, что сделал все правильно, между прочим!

— Но ведь… Ну…

— Что?

— Нет, ничего, — Таня отвернулась.

— Да как ничего, — я ее обошел, и Таня принялась крутиться от меня прочь. — А ну, говори!

— Нет.

— Приказываю.

— Вы не можете. И вообще!

Она дернулась к столу и схватила письмо. Я удивился такой необычно дерзости и рванул за ней, но она просто отпихнула меня и подняла руку вверх, пользуясь нашей разницей в росте.

— Серьезно? — сказал я, смотря снизу-вверх.

— Простите, — пискнула она, глядя сверху-вниз. — Но я не могу позволить вам это сделать. Это… И Варвара, эта женщина… Арсентий Платонович про нее такое рассказывал!

— Так что, лучше мне выйти замуж по дядиному расчету? Без любви и чувств?

— Я этого не говорила! — возмущенно вскрикнула Таня.

Мы синхронно сжались и затихли, вслушиваясь в шаги на кухне. Нет, не Акулина, мелкий бродил там, явно искал чего вкусного. Боже, я уже различаю шаги в этом доме! До чего доводит домашняя тирания.

— Глупая, — в сердцах сказал я, — меня уже ему сосватали. Дядя не отступится, и что-то мне подсказывает, что графиня такая же. Мне нужно попасть на этот бал, чтобы весь свет увидел: нам все равно друг на друга. Только так можно на них повлиять!

Я частенько находил свой томик наверху сдвинутым в сторону. Я хотел надеяться, что мы будем солидарны, как соучастницы преступления. И что Таня верит в высокие чувства, как Федор.

— Ни я, ни Федор не хотим этого брака, — повторил я.

— Я это понимаю! И я всегда поддержу ваши чувства.

— Тогда отдай мне письмо.

— Анна, вы вообще никого не найдете, если решите так себя вести! Простите, но я должна вас защитить. И письмо я покажу вашему дяде.

У меня все похолодело внутри. Мой последний шанс на свободу растворялся, словно парус, попавший в шторм.

— Ты не посмеешь.

— Не просто посмею. Должна!

У меня дернулся глаз. С чего вдруг она решила обратить против меня мои же слова? Несправедливо, нечестно!

— Не смей вести себя со мною как с ребенком, — тихо проговорил я. — Иначе мы навсегда поссоримся, и я найду другую камеристку.

На ее глаза выступили слезы. Она громко шмыгнула носом, выпрямилась и медленно порвала письмо на две половины. После еще раз. И еще.

— Я отнесу это в печь. Но на бал вы не пойдете.

— Это мы еще посмотрим, — с вызовом ответил я, хватая оставшийся на столе конверт.

Не то, чтобы этот жест был мне нужен, но я хотел спасти хотя бы немного надежды на собственную свободу. Мы злобно глядели друг на друга. И разошлись, каждый по своим комнатам. Я плюхнулся на кровать и подогнул колени к груди, обняв их руками. Это оказалось неожиданно больно. Теперь в этом доме у меня больше нет союзников. Я посмотрел на портрет отца Анны. Хуже всего было то, что я крал чужую жизнь. И вмешивался в нее, не понимая всех последствий. Играл в карты, не зная правил и комбинаций.

Это было хуже всего. Мои желания и желания Анны… Я не хотел навредить этой девушке своими выборами. Но я не мог отступать, не после того, как заключил пакт. Нет, сомневаться нельзя. Я уже принял решение.

***

Таня не пришла меня разбудить. Только лежало на стуле за дверью синее платье.

— Ну и пожалуйста.

Пока я одевался, за окном послышался скрип колес. Игнат привез дядю после очередной командировки. Куда дядя ездил так поздно, я не знал, но пропадал он обычно на день-два и возвращался в приподнятом настроении. Дядя вышел из кареты, оправляя кафтан, улыбнулся Акулине и передал пакет со сладостями к чаю.

В письме говорилось про лавку дяди, но у этих двоих спрашивать про нее не хотелось. Расспросить Таню в ближайшее время тоже не получится. Степашка… ну, это Степашка. С козел тем временем спрыгнула тень в длинном плаще и сгорбилась над колесом. Игнат.

Завтрак прошел несколько напряженно. Мы старались не пересекаться с Таней взглядами, а дядя вовсе не явился, отправившись отсыпаться. Акулина смотрела на нас и не понимала, что происходит, но влезать в наши разборки не хотела. Это могло бы поднять шум, а хозяйский сон нарушать ну никак нельзя. Так что, наскоро закинув в себя хлеб с маслом, я допил кофе и зашуршал платьем на улицу.

Погода портилась, небо на горизонте насупилось косматыми тучами. Игнат отвязывал уставшую лошадь и кликнул Степашку, чтобы тот ее вычесал. После пошел во флигель, но я встал у него на пути.

— Доброго дня, барышня.

Улыбка заставила его морщинистые и полные рытвин щеки разойтись, словно театральный занавес.

— Доброго утра, Игнат. Как здоровье?

— Не жалуемся, барышня.

— Скажите, а где дядя купил сегодняшние замечательные конфеты?

— В Петербурге, барышня.

Мне иногда казалось, что он физически не способен произнести больше трех слов за один раз.

— У моего дяди там была лавка, я помню. Далеко ли от нее?

— Там и купил.

Ого, какая удача. А лавка-то, получается, кондитерская.

— А далеко отсюда Петербург?

— Смотря как ехать.

— А если каретой?

— Пять дней, барышня.

Ого, какая неудача.

— А еще как можно?

— Поездом, половину дня.

— Станция далеко?

— Нет.

— А где?

— Недалеко, барышня.

— Я бы хотела посмотреть, — не сдавался я. — Отведете?

— Вы уже бывали.

— Хочу еще раз.

Игнат пожал плечами.

— Хозяина просите.

Издалека послышался протяжный гудок. Я раньше не обращал на него внимания, но теперь уже понял, что это поезд. Значит, тут совсем рядом вокзал?

— А лавка дядина где именно?

— Васильевский остров, барышня.

Что же, с этим уже можно работать. Если я правильно помнил, поезд должен прибывать на Площадь Восстания. Оттуда придется протопать весь Невский проспект. Правда, Восстания еще никакого и не было ведь в этот год...

— Благодарю вас, Игнат.

— Восьмая линия, барышня.

Сказав это, он поклонился и медленно зашагал в сторону флигеля. Как только за ним скрипнула дверь, показалось несколько лучиков солнца.

— Опоздали, — погрозил я им.

Обернувшись, я вздрогнул от неожиданности. Таня смотрела на меня из окна кухни. Она тут же вспыхнула и скрылась за шторой. Ну и пусть. Ничего особо подозрительного я не делал.

Итак, план весьма прост. Нужно добраться до Петербурга и разыскать лавку дяди. Для этого нужно узнать время, в которое отправляется поезд. На вокзал меня, разумеется, не отпустят, но была у меня одна идейка. Я отправился в комнату и открыл ящик стола, где лежали письма и парочка записок о транспортных расходах, которые я уже вписал в нашу бухгалтерию.

— Акулина Ивановна! — позвал я.

Пальцы пробежали по листикам и вытащили нужную квитанцию. Подхватив карандаш, я пририсовал одной цифре хвостик.

— Звали, барышня? — Акулина едва управилась с дверями, на ее руках блестела рыбья чешуя. Тем лучше, что она сейчас готовит.

— Никак не могу понять, что это за цифра здесь.

— Так вы уже внесли в гроссбух, — недовольно сказала она, поглядывая в сторону кухни. Там что-то кипело.

— Акулина Ивановна, боюсь ошибиться. Мне бы узнать расписание поездов на это время, и сколько в это время билеты стоили. Тогда смогу перепроверить, что все верно. Как вы учили.

Акулина пошамкала губами в ответ на мою лесть и слегка покраснела от удовольствия.

— Молодец, перепроверять всегда надо. Это правильно. Распоряжусь Игнату.

— Благодарю, Акулина Ивановна! А что же, сегодня рыбный день?

— На завтра готовлю. Батюшки, бульон! — вскрикнула она, убегая на кухню.

К вечеру в моих руках оказалось подробное описание поездов и стоимость билетов. Поезд до Петербурга ехал почти полдня, еще нужно сориентироваться на месте и взять карету. Таким образом, чтобы попасть в лавку до вечера, нужно сесть на поезд в самый поздний час.

За обратный путь я не переживал, госпожа Чагина не оставит Анну в беде и наверняка поспособствует отправке назад. Ну, или хотя бы приютит у себя. Так что оставалось только в Петербург доехать, для чего нужны деньги. Тщательно обыскав свою комнату, я обнаружил, что на карманные расходы Анне даже копейки не давали. Но ничего, и на это у меня план нашелся. С утра я встал пораньше и спустился вниз, как раз когда Акулина собиралась за покупками.

— Хочу сама сходить и купить, — выпалил я.

— Ну, вот уж! Еще чего придумали, барышня.

— Но как я буду хозяйкой, если сама продукты купить не сумею?

— Глупости какие-то городите. У графа служек попросите, они вмиг обернутся.

Акулина ушла, а я снова почувствовал нежные тиски моей тюрьмы, ласково приобнявшие за шею. Забавно, что о браке с графом начинали говорить как о свершившемся событии, но тем вернее я понимал, что мне нужно вырваться отсюда. Выйдя во двор, я услышал перезвон церковных колоколов и распевающиеся голоса. Да, в этих краях у меня было всего два источника музыки — вечерние концерты дяди и церковный хор. Так что я поневоле заслушался.

И тут меня осенило.

— Дядя! — ворвался я к нему в кабинет.