Невеста из другого века

Не модно, значит, нынче свататься. Что же, с этим можно работать.

Глава 2

Передо мной разноцветным заборчиком лежали аккуратно уложенные сережки. И я не мог понять, какого именно цвета была часть этих богатств. Ну, то есть, я примерно понимал. Зеленые изумруды, синие агаты. Наверное. Просто цвета были такие насыщенные, такие странные. И дело ведь не только в украшениях, даже стены и деревья казались мне более яркими что ли. Пряничными. Как будто я оказался в сказке, попав сюда.

Вот только внизу меня ждала далеко не сказка. Оттягивая момент, когда мне придется спуститься завтракать, я взял несколько пар сережек и примерил к платью. Да, к этому цвету лучше всего подходил именно жемчуг. Я взял жемчужную сережку и аккуратно продел ее в дырку в ухе. Она оказалась тяжелой, мочку тут же потянуло вниз. Странное ощущение.

Я покрутил головой. Одинокая сережка все же смотрелась совсем сиротливо. Я осторожно отцепил заколку и позволил челке прикрыть пустое ухо. Прям вернул себе семьдесят седьмой. А что, с одной сережкой и эмо прической Анна выглядела вполне себе лихо. По меркам девятнадцатого века. Я осторожно снял еще одну заколку и выпустил прядку, чтобы слегка прикрыла глаз. Ну, роскошно! Только волосы начали топорщиться местами.

Анна в отражении смотрела уже не так испуганно. Я покрутился еще немного, прищуривая то один глаз, то второй. Отражение повторяло, как маленький озорной зверек. Одетый в коробку от конфет.

— Боже, что я тут делаю?

Я ведь в чужом времени и в чужом теле. Надо собраться и постараться не загреметь в психушку. Отыграть эту роль.

Снизу зазвучала весьма приятная мелодия, играли на клавесине. Я пригладил волосы и поднялся. Корсет давил, но не катастрофически. Дышать можно. Юбка совершенно не мешала ходить, но я чувствовал себя странно. Словно на моем заду была подушка, которая подпрыгивала при каждом шаге. Тут же принялась зудеть лодыжка. Постоянно оправляя платье на каждом шагу, я умолял свои ноги не чесаться выше колена. Потому что добраться до них я бы не смог.

Выйдя в коридор, я чуть не столкнулся с лопоухим пацаном, который тащил куда-то грязные калоши. Я дернулся назад, чтобы не запачкать платье, но услышал предательский треск где-то со стороны косяка.

— Тили-тесто! Жених едет к невесте! — радостно запрыгал он.

— Платье испачкаешь!

— Ой, простите, барышня.

Он опустил голову и потопал вниз по лестнице. Удостоверившись, что пацан скрылся, я повернулся посмотреть на проем. Где-то на уровне бедра из косяка торчал гвоздь. Зловредный кусок железа пропорол юбку, оставив дыру длиной с палец. Я представил, какой поднимется шум, и внутри все упало.

Я заметался глазами по коридору, и в дальнем его конце увидел портрет. Полный мужчина с крючковатым носом и такая же пухлая дама, придерживающая руками какую-то шаль, которая ниспадала с локтей вниз, прикрывая часть платья.

— Барышня, завтрак! — крикнула снизу Акулина. — Вам нельзя сегодня быть бледной!

— Ща… Кхм… Сейчас спущусь!

Под сменившуюся мелодию я вернулся в комнату и начал рыться в комоде, раскидывая вещи по комнате. Хорошо, что Таня оставила его открытым. На секунду кольнуло в груди, как представил, что ей придется это все убирать, но выбора не было. С самого дна я вытащил шаль, вполне сносного цвета. Я накинул ее на локти, прикрыв дыру в юбке.

Кризис миновал!

Я спустился вниз, и внезапно обнаружил себя в декорациях исторического сериала. Просторный коридор с украшенными лепниной потолками, тяжелыми люстрами, блестящими на свету обоями и целой кучей статуэток в виде шахматных фигур. Посреди коридора стоял разложенный стол с чьей-то недоигранной партией. Паркет заскрипел под моими ногами, и тут же распахнулись двери столовой, откуда вышла Таня.

— Анна, — она остановилась под моим строгим взглядом, не сказав отчества, и немного улыбнулась. — Завтрак подан, — ее глаза вдруг испуганно расширились. — Что вы наделали?

— Татьяна, доверься мне, — я поспешил перехватить ее руки, прежде чем она прикоснулась к моей прическе. — Так нам не нужно думать о сережках.

— Но Анна, — беспомощно запричитала она.

— Это модно, — я старался звучать как можно увереннее, что было непросто с тонким голоском Анны. — Я вычитала в одном журнале.

Таня все же успокоилась, но настояла поправить прическу хотя бы немного. Она прибрала петухи, и челка перестала топорщиться. Хорошо, хоть про шаль ничего не спросила. Закончив с моим образом, мы, наконец, прошли в столовую.

Комната встретила меня мягкой рассветной свежестью. Едва проснувшееся солнце придавало окружению пастельные тона. Стол накрывала белоснежная скатерть с кружевом и затейливыми вензелями. Фарфоровые тарелочки казались почти прозрачными, настолько изящными и тонкими они были. Посреди стола гордо стоял пузатый серебряный самовар, на подносе вокруг которого рассыпали сушки и булочки. Нарезанные дольки лимона желтели в тарелке. И это была, в общем-то, вся еда. Я даже немного расстроился, потому что живот, такое чувство, прилип к позвоночнику. Анна явно объявила голодовку в ответ на помолвку, но страдал-то сейчас я! Резкий голос Акулины слышался из соседних комнат.

— Ешьте быстрее! К приезду графа будет второй завтрак, нужно нагулять аппетит.

— О, как.

Я оглядел стены с картинами в дорогих рамах, хранившие чужие мне истории. В шкафах за стеклом хрустальная посуда ловила солнечный свет, играя бликами. Роскошный камин с мраморной полкой украшали часики, шкатулка и подсвечник. А также одинокое кольцо. Над столом расправило крылья чучело тетерева, нелепо выпучившее свои стеклянные глаза. А на стене висел старый пистолет, потемневший от времени. Жаль, пострелять из него мне вряд ли дадут!

Все выглядело слегка захламленным и тесным, будто в эту комнату хотели впихнуть все богатства сразу. Я вспомнил бедно обставленную комнату наверху, и многое понял о положении Анны в доме. И тут я учуял его. Волшебный, бодрящий аромат.

— Таня, а можно мне кофе?

— Кофе? — удивленно переспросила она. — Но вы же терпеть его не можете.

— Сегодня можно.

— Если вы планируете пролить его на платье, то я попрошу вас пощадить мои руки. Я сегодня стирать не планировала.

Таня виновато улыбнулась, будто извиняясь за свою наглость. Но я поспешил ее успокоить.

— Мы только что вместе исправляли прическу не для того, чтобы испортить платье.

— Ваша правда, Анна, — Таня смутилась еще больше.

Она отправилась куда-то на кухню и подала к столу чашечку ароматного кофе и порцию сливок. Я был готов поклясться, что видел озадаченный взгляд Акулины в дверном проеме. К столу приставили два стула, и я, плюхнувшись на свой, схватил кружку и сделал глоток.

Какое же это блаженство. Такого сорта я не пробовал, а ведь я кофеман со стажем! И даже в разгар сессий и курсовых я всегда находил в себе силы поставить турку на плиту и проследить за ней от и до. Терпкий вкус невероятно бодрил, и сливки идеально разбавляли его своей мягкостью. Присыпанная карамелью булочка идеально дополнила завтрак, тая во рту. Жаль, только, музыка вдруг окончилась. И еще сильнее все испортил крайне смущенный взгляд Тани, стоявшей рядом.

— Э-э? Фто-то не так?

И тут открылись двери и вошел дядя. Хотя, скорее, подойдет слово вплыл. Весь он был круглый, медленный, торжественный. Камзол туго натянулся на обширном животе, маленькие ладошки взмахивали, как плавники у рыбки. Единственное, что никак не вязалось с его внешностью — острый, крючковатый нос.

— Аннушка! — Пропел он елейным голоском, с ноткой добродушного возмущения. — Начали завтракати, и без меня.

Он опустился в кресло, медленно и чинно, как дирижабль. Таня тут же сообразила ему завтрак, вынесла на тарелке хлеб, намазанный паштетом, ростбиф и пиалу каши с курагой. И встала вдали, пожирая меня глазами. Дядя к еде не притрагивался и смотрел в сторону дверей в коридор, пожевывая свои губы.

Таня напряженно смотрела на меня. Очень плохо. От меня явно ожидали какого-то действия. Несмотря на круглость и мягкость дяди, Таня стояла бледная, вжавшись в стену. И даже на кухне, казалось, звуки притихли. Напряжение нарастало такое, что можно было резать его ножом, прямо на дольки, как лимон.

— Как ваше здоровье, дядя? — Попробовал я.

Он посмотрел на меня так странно, будто увидел в первый раз. И его взгляд вдруг стал жестким, а круглые черты лица вдруг обострились, все устремились к его угловатому носу.

— Не жалуюсь, — резко ответил он. — А вот ты как-то побледнела. Руки поднять не можешь?

Это явно была раздраженная подсказка. Мне хотелось смеяться от этой нелепости и съежиться от волны липкого страха. Да, я впервые видел этого мужчину, но он был хозяином дома. И уже что-то от меня требовал.

Он мог сделать со мной что угодно.

— Я… простите, — я попытался вложить как можно больше дрожащих ноток в свой голос. — Очень волнуюсь перед смотринами.

Дядя на секунду удивился, и потом вдруг просиял, улыбнулся. Схватил меня за руку, ласково погладив по ней.

— Ах, Аннушка, я так счастлив, что твоя головушка встала на место. Так счастлив!

Мне стоило некоторого труда не отстраниться и смущенно улыбнуться в ответ.

— Мне даже жалко, что скоро ты уедешь, и некому будет наливать мне чай по утрам.

Вот оно! Еще подсказка, что я должен сделать.

— Сию минуту, Арсентий Платонович.

Он снова посмотрел на меня своим строгим взглядом, но ничего не сказал. Итак, налить чай. К счастью, я еще застал винтажные заварники, и на даче у нас был настоящий самовар. Так что техническая часть проблем не составляла. Но вот… какой крепости должен быть напиток? Как его подать? Подложить ли сушку?

Так, а ну стоп. Я посмотрел на дядю, который в это время деловито разворачивал газету. Почему я вообще об этом беспокоюсь? Захочет чего-то конкретного — попросит, верно? Я налил заварки и повернул краник самовара. Чаинки закружили хоровод в изящной кружечке. Запахло полем и чем-то ягодным. Смородиной.

— Ты смерти моей хочешь? — Полушутя спросил дядя, в ответ на поданный чай. — Я ведь тоже волнуюсь, между прочим. А с таким жидким чаем только в обморок!

Он шумно отхлебнул.

— Тьфу, вода одна. И налила, как украла.

— Скажите, если нужно исправить, — я лучезарно улыбнулся.

— Ничего не нужно, — пробурчал он, но тут же благодушно улыбнулся. — Другой дом уже зовет, правда ведь? Забудешь про дядю, уже забываешь. Но лишь бы счастлива была.

Дядя откинулся назад, погладив живот. Таня ожила, словно ждала именно этого жеста, и принялась собирать несуществующие пылинки. Да, я и без психологического образования прекрасно понимал, что тут происходит. Эмоциональный абьюз.

Проверим факты. Все домашние ходят на цыпочках и смотрят ему в рот, словно пытаясь угадать, чего дядя хочет. Очень напряженная атмосфера. Прямые просьбы — тоже не про нас, только ждем и недовольно намекаем. А если что-то не так, то скрытая, шутливая агрессия. «Руки поднять не можешь, приболела». Ха!

И этот утренний ритуал с чаем. Явный символ контроля над Анной, раз он так сокрушается, что некому станет это делать после женитьбы. Уже не говоря про чередование строгости и ласки. Классические эмоциональные качели!

И смотри-ка, я только с ним познакомился, а уже поддаюсь его провокациям и гадаю, как угодить. Я вспомнил кусочек дневника и проникся к Анне уважением. Положение женщины в 19 веке вряд ли было легким, но она сопротивлялась эмоциональному тирану. Вот это крепость духа!

А, значит, я не должен ее посрамить.

— Дядюшка, — я резко вскочил со стула. — Сильно ведь скучать будете по мне?

— Ну, конечно, Аннушка, — степенно ответил он.

— Прям сильно-сильно? — быстро прервал я.

— Очень, Аннушка, — он продолжил попытки сохранить свой медленный тон.

— Значит, переживаете? Переживаете ведь, верно?

— О чем, Анна? — слегка раздраженно глянул он на меня.

Отлично. Я оглянулся на Таню и подмигнул ей. Она покраснела.

— О том... кто сегодня приезжает. Вы же все о нем знаете? Какой он, граф Вяземский?

Неловкая формулировка. Я хотел сказать прямо: «о том, за кого меня отдаете», но что-то внутри очень сильно сопротивлялось. А себя не переломаешь. Дядя тем временем с равнодушным выражением лица принялся за бутерброд.

— Он чудесный молодой человек, дворянин, — дядя сделал акцент на последнем слове. — Хорошо образован и воспитан. А фамилия его, знаешь ли, весьма и весьма уважаема в свете.

Такой сильный акцент на фамилию. Дав дяде прожевать бутерброд, я напрягал свои мозги, вспоминая курс истории. В 19 веке дворянство уже теряло свои позиции, отменили крепостное право. Но точно не потеряло шик и лоск. Дядя для чего-то хочет примазаться к дворянскому роду, это очевидно.

Дядя тем временем принялся за чай. Было очень смешно наблюдать, как он морщился, плевался, но пил «худой чай». Я заметил, что в корнях его волос спряталась седина. Он уловил мой взгляд и сдвинул свои брови.

— А что он любит? — обрушил я очередной вопрос на старика.

— Ну, как. То же, что и все дворяне. Балы, например, прекрасно танцует. Будет читать сегодня стихи.

— То же, что и дворяне? Но не будет ли ему в таком случае здесь скучно?

Похоже, не стоило говорить это вслух. Дядя вдруг помрачнел так сильно, что у меня все похолодело внутри. С кошмарным грохотом упала на пол ложечка из Таниных рук. Арсентий Платонович коршуном зыркнул на нее, и бедняжка сбежала на кухню. Он медленно повернулся на меня, и ком застрял в моем горле. Лицо дяди стало багровым, надулись венки у виска.

— Ты сделаешь все, чтобы ему не было скучно. Уяснила?

Я кивнул, и этот жест мне дался с трудом. Дядя поднялся, и я машинально сел.

— Что у тебя на голове? Ты не вздумаешь сорвать мне эту помолвку. Будешь улыбаться и слушать все, что граф тебе скажет. И никаких…

Его прервал тот пацан из коридора, вихрем ворвавшийся в комнату.

— Граф приехали! — Торжественно крикнул он.

Дядя стал собой в мгновение ока.

— Молодец, Степашка! — Озарил он его лучезарной улыбкой, и тут же, даже слегка суетливо, продолжил: — иди, принимай его одежду, да сюда веди. Как училси.

Он повернулся ко мне, и вдруг в его глазах я увидел чуть ли не слезы.

— Ах, как я счастлив. Ты сделаешь меня сегодня счастливым! Таня! Собери Аннушке волосы! Вся растрепалась.

Промокая слезы, он вышел из комнаты, и тут же вошла Таня. Она потянулась к моим волосам, но я успел прийти в себя и покачал головой.

— Сережку не сделали? Тогда оставляем как есть.

Поджав губы, Таня принялась поправлять мое платье. Увидела прореху в юбке, но ничего не сказала, только в два рывка поправила на моих локтях шаль. Я не мог не заметить, что она начала двигаться грубо, требовательно вертела меня по сторонам.

— Что-то не так?

— Зачем вы так с дядей, Анна Петровна? — спросила она.

— Признаться… я и не поняла, что сказала что-то не то.

— Вот вы! — Таня вдруг вспыхнула, одернув руки. — Не думала, что вы можете быть так жестоки!

— Но я правда… — мне стало страшно, ведь я не хотел терять единственную союзницу. — Таня, давай потом поговорим об этом? Пожалуйста? Мне правда нужно.

Видимо, мой испуганный взгляд ее смягчил, поскольку она сама смутилась и продолжила поправлять мой наряд, стараясь больше не встречаться глазами. И тут на меня накатила новая волна ужаса, от которой похолодели руки. Этот наряд ведь поправляли на мне потому, что я сейчас буду сосватан! А я даже не знал, как это происходит! Двери в коридоре открылись, и я услышал неясные голоса и незнакомый бас.

Началось.

Голоса радостно приветствовали друг друга, звучало часто нарочитое «граф», которое дядя произносил, кажется, с особым удовольствием.

— Вы прекрасны, Анна, — шепнула Таня. — Я за вас рада.

Я не мог принять этого комплимента и не мог радоваться вместе с ней. Это все очень неправильно. Я чувствовал себя куклой на витрине. Легкая нотка тоски или даже какого-то неудовольствия во взгляде Тани — единственное, что придавало мне сил. Не модно. Значит, еще не все решено. Значит, есть варианты!

Как назло, в зал ворвалась Акулина, и тут же увидела мои с Таней художества.

— Это что такое? Я же наказывала найти приличные серьги!

— Акулина Ивановна…

— Что, Акулина Ивановна, Таня? Вы вдвоем меня в могилу сведете, — всплеснула она руками. — А что это за прическа? Какое несчастье-то!

Похоже, она отлично дополняла дядю в тех сферах, куда он дотянуться не мог. Таню от этих эмоциональных качелей нужно было спасать.

— Акулина Ивановна, не волнуйтесь. Я сама приняла такое решение, и это вполне модный вид.

Акулина посмотрела на меня невидящими, рыбьими глазами. Как будто не услышав ни слова.

— Уволить тебя мало, испортила нам барышню перед столь важным событием! И граф уже здесь!

Таня устремила взгляд в пол и выглядела так жалко, что мое сердце сжалось. Ну, нет, такие фокусы рядом со мной не пройдут. Я решительно пошел вперед, грозно шелестя платьем и резко дернул Акулину за рукав.

— Слушайте сюда, госпожа экономка, — тихо начал я. — Мою Таню вы не уволите ни при каких обстоятельствах. Хотите знать, почему? Потому что я сама себе такую прическу устроила.

Честно, мне хотелось смеяться с того, как «грозно» звучал мой тоненький голос. Но Акулина, наконец, обратившая на меня внимание, замешкалась и беспомощно открыла рот.

— Барышня, что вы такое… — начала Акулина.

— Впрочем, можете уволить меня, я буду только рада, — добил я.

Она замолчала. Через пару мгновений открылись двери, и вошли дядя и граф.

— …наш товар, дорогой купец… — неловко закончил предложение дядя, глядя на нас.

Ох, и зрелище мы собой представляли. Таня в углу, с мокрыми глазами. Я, вцепившийся в Акулину. И Акулина, походившая на выброшенную на берег рыбу.

— Приятно видеть вас, сударыня, — поклонился мне граф.

Он был весьма молод и высок ростом, поэтому даже скромный поклон показался мне изящным и грациозным. Поднявшись, он слегка оправил свои светлые волосы и устремил свои серо-голубые глаза на меня. В них читалась сдержанная наблюдательность, слегка холодная. И такая аристократически правильная, что я почувствовал себя угловатым и неловким на его фоне. Тут же заныли ноги в туфлях, и я, отцепившись от Акулины, постарался изобразить реверанс. При этом я забыл подобрать свое платье и оно зашелестело, тут же запуталось в ногах, и я чуть не упал, краснея от напряжения и стыда. Граф тут же перевел взгляд на убранство комнаты. От дяди не ускользнуло общее напряжение, и он тут же подлез графу в поле зрения. Я был ему за это почти благодарен.

— А эту вазу я…

Пока он занимал его рассказами, я, по тихому совету Тани, устроился за стол, продолжая разглядывать графа. Одет он был в темный сюртук и светлый жилет с едва заметным узором. Острые кончики белого воротничка выглядывали поверх плотно повязанного галстука. Серые брюки ложились ровными складками на безукоризненно начищенные туфли. На жилете поблескивала цепочка карманных часов.

Я не особо любил костюмы, и по графу было заметно то же самое. Он постоянно поправлял свой платок, двигал руками, словно пытаясь расправить свои плечи, нетерпеливо одергивал жилетку, заставляя звенеть цепочку часов. Что же, видимо, и в 19 веке нужно достичь определенного возраста, чтобы привыкнуть к костюму.

Начали выносить блюда, и второй завтрак уже выглядел весьма многообещающе. Поставили нарезанное мясо, ростбиф, булочки с пряностями, несколько видов варенья, птицу, блины. Киты затянули песни в моем животе, и я заерзал в надежде, что никто их не слышал.

Мужчины обсуждали какую-то политическую ерунду, не обращая на меня никакого внимания. И слава богу. Честно, хотя граф меня сейчас интересовал меньше всего, я чувствовал неловкость и просто не знал, куда себя деть. Приближался момент, когда они закончат говорить, и, наконец, гвоздем программы этого утра стану я.

От волнения хотелось занять себя едой, но первой прикасаться к тарелкам, скорее всего, нельзя. Дядя живо рассказывал графу о том, как ладно у него идет хозяйство, сколько у него доход. И, наконец, перевел взгляд на меня.

— Ну, хватит о делах. Ждет наша гордость. Моя племянница.

Граф окинул меня своим скучающим, отстраненным взглядом. Его тонкие губы задвигались, как будто он хотел подобрать какие-то слова. Против своей воли я заметил, что прекратил дышать и ждал, что он скажет.

— Моя племянница воспитана скромно, — в клочки разорвал тишину дядя. — Но по правилам. Чтением не пренебрегает, музыку любит.

Мы с Таней переглянулись на слове «чтением», вспомнив о томике наверху. Та прикрыла ухмылку, но тут же стала серьезной под строгим взглядом Акулины.

— Чтением… — протянул граф.

Он говорил ровным, размеренным тоном. А дядя, напротив, стал вдруг деятельным, суетливым, лишился всей степенности и весомости. Граф будто забрал его роль.

— Вы предпочитаете музыку клавесина или скрипки? — вдруг спросил граф, блеснув глазами.

Я поднялся и сделал небольшой поклон.

— Скрипку, ваше благородие.

— Ваше сиятельство, — дядя сделал нажим на втором слове, будто подсказывая мне, — Анна обладает прекрасным слухом.

Его круглое лицо при этом сияло, как масляный блин на солнце. Граф его реплику пропустил мимо ушей.

— Конечно, скрипку… — пробормотал он слегка разочарованно. — Ведь за двумя зайцами погонишься, да не выловишь рыбку из пруда.

Я, кажется, не был так хорошо воспитан, поскольку в ответ на мой удивленный взгляд граф крайне смутился. Словно за спасением, он вопросительно посмотрел на дядю, который тоже выглядел удивленно такому странному выражению.

— К столу, конечно, — нашелся он. — Угощайтесь, ни в чем не отказывайте. Анна, чаю.

Пока что я решил не портить никому жизнь и, снова кивнув, принялся разливать всем чаю. Рукава платья шуршали и мешались, но я все же справился с задачей и наполнил кружку графа. Я подвинул к себе сахарницу, но он вдруг наморщил лоб и посмотрел на меня со странным выражением.

— Не нужно, сладкое приглушает характер чая. Лучше две дольки лимона.

— Ваше сиятельство, прошу простить скромность угощения, — дядя снова вклинился в разговор. — Расскажите, что у вас дома подают? Я столько слышал о вашем поваре.

— Вы слишком строги к себе, ваше высокоблагородие, — граф перевел взгляд на чучело под потолком. — У меня дома все обычно, фазан, ростбиф, да так любимое матушкой сладкое к десерту. Наш повар англичанин, и эти заморские манеры все больше проникают в нашу жизнь, но мы держимся.

Сиятельство, благородие, высокоблагородие. Шла кругом голова, нужно бы подучить правила этикета. В первый раз дядя спас мою неловкость, но каждое последующее вторжение в разговор становилось все более навязчивым. Он ну очень хотел, чтобы все прошло гладко. Но, что интересно, на меня он периодически смотрел с ровно таким же заискивающим выражением, что и на графа.

— Ваше сиятельство, а как у вас в имении…

— Все хорошо, Арсентий Платонович, у нас…

— А что же ваши слуги? Вышколены…

— Не думаю, что можно желать лучших…

Они говорили и говорили о том, как ладно все в хозяйстве у графа, вместо того, чтобы говорить… обо мне. Он не давал установиться тишине и просто-напросто рекламировал мне графа. И в этот момент я осознал, что дядя Анну просто боялся.

Ведь Анна — бунтарка. Она может все сорвать своей капризной выходкой. И если наедине дядя мог с ней быть строг и страшен, то в присутствии жениха это невозможно. А, значит, нужно подать графа с выгодной стороны. И имение у него роскошное, и слуги у него по струнке ходили, и не будет Анне никогда с ним никакой печали. Снова и снова Анна меня удивляла.

Я откинулся на спинку кресла, рассматривая эту сладкую парочку. Ну же, граф, а почему ты так увлечен этим разговором? Неужели тебе не хочется посмотреть на свою будущую невесту? Узнать у нее что-нибудь? Что это за жалкая попытка со скрипкой и виолончелью? Граф, ты ведь можешь лучше.