Все святые замолкают перед рассветом

Хейз облокотился на подоконник и поглядывал то на часы, то на профессора. Уловив момент, он подошел к столу и положил ладонь на руку Элайдже.

Зажал пальцами дотлевшую сигарету и ловко вытянул, не дав обжечь кожу — затушил. Точно как в детстве, когда забирал у него острые предметы, чтобы тот не поранился.

Профессор посмотрел на свою руку. На его запястье белели старые, вертикальные рубцы, и он поспешно натянул манжету, провернув онемевшую кисть.

— Тебе не обязательно их прятать.

— Ты ошибаешься. Это сразу привлекает внимание.

— Ну и пусть привлекает. Или ты не хочешь, чтобы тебя жалели?

— Жалели? Меня? — Элайджа нервно хмыкнул. — Это не жалость, а желание покопаться в чужом «грязном» белье.

Он помолчал секунду и встал в полный рост.

— Очередной повод для сплетен. Внутри меня их гораздо больше но, все считают — если шрамов не видно, то они не болят.

Хейз понимающе кивнул. Он взял другую руку профессора, поправил манжету и плотно ее застегнул.

— Поехали. Иначе он пришлет кого-нибудь еще.

И Хейз был прав. Как только они сели в машину, его телефон разорвался от звонков и сообщений. Сославшись на вечерние пробки, он выторговал немного времени, тем более гости Кроу застряли между Сукхумвитом и Асоком.[2]

Спустя двадцать минут планы все же изменились. Встречу перенесли в район, где встал трафик, а они оказались совсем рядом. Машину оставили на ближайшей стоянке — дальше пешком.

Бангкок жил своей обычной жизнью, и этот контраст только сильнее сбивал Элайджу с толку. Слишком много света. Слишком много людей и лишнего движения.

Он шел рядом с Хейзом в одном темпе, не позволяя себе замедлиться. Почти не смотрел по сторонам, но взгляд все равно цеплялся за отражения в витринах. Пару раз показалось, что за ними кто-то идет, но фигура растворялась в толпе.

— Ты бледный, — заметил Хейз.

— Жара, — ответил профессор, хотя прекрасно знал, что дело не в ней.

Ресторан был в нескольких кварталах. Свернув с центральной улицы и пройдя пару переулков, они оказались у двери с мерцающей красно-золотой вывеской. Элайджа выдохнул, будто переходил границу между мирами.

Внутри было намного тише. Ресторан напоминал шкатулку: темный лак, охра на стыках, приглушенный свет.

Их проводили в дальний зал — овальную комнату с большим шелковым полотном, украшенным вышивкой дракона. За единственным столом сидели трое.

Кроу поднялся и поправил пиджак. Это было сделано слишком резко и быстро, что выдало его напряжение.

— Элайджа, наконец-то! — его голос прозвучал неестественно громко. — Прошу, — он указал на свободное место. — Ты, наверное, голоден? Совсем вымотался со своими студентами. Постоянно пропадаешь в университете.

Хейз закатил глаза. Кроу был отвратным актером, особенно для тех, кто его хорошо знал.

Двое мужчин напротив не встали.

Первый, постарше, с лицом, напоминающим высохший фрукт, медленно перебирал нефритовые четки. Его глаза скрывали темные очки, неуместные в полумраке зала. Он молчал.

Второй, моложе, с жестким подбородком и ранними залысинами, оценивал Элайджу, будто взвешивал на невидимых весах.

— Профессор, — произнес он. — Мы ждали вас раньше. Время, знаете ли, ресурс невосполнимый.

— Пробки на Сукхумвите… — попытался вмешаться Кроу, но сразу осекся под его взглядом.

Элайджа сел рядом с отцом. Хейз остался у входа, чуть отстранившись от охраны гостей — так, чтобы все видеть.

Распахнув сознание, как радар, он считывал каждого. Пара головорезов рядом — обычные неприятные люди, в то время как фигуры за столом куда интереснее и сложнее.

Хейз быстро понял: каждый здесь вел свою игру. Они гнули общую линию, но их истинные мотивы расходились в разные стороны. Гости не питали симпатии к Кроу, а скорее мирились с его выходками. У него был Элайджа — в глазах Совета это преимущество.

Один из гостей неожиданно обернулся, почуяв чужое вмешательство в свои мысли. Хейз уже не сомневался — это люди давние и опытные носители.

Кроу подал знак официанту, но мужчина в очках поднял руку.

— Позже, — отрезал он. — Сначала дела.

Элайджа переглянулся с Хейзом. Тот потер подбородок, пряча улыбку, но тут же вернул лицу серьезность: едва заметным кивком отослал растерянного официанта.

— Да, давайте к сути. — Мужчина с залысинами выдвинул папку на середину стола. — Эдриан, мы на финишной прямой и ждем твоей полной отдачи. Люди теряют веру быстрее, чем мы находим им замену. Им нужен пастырь, который скажет, что Бог уже здесь.

— Мы работаем над этим, — Кроу неестественно улыбнулся. — Элайджа готов.

— Готовность — понятие растяжимое. Мы слишком долго существовали в тени, — сказал он. — Твой сын — прекрасный кандидат. Его дар — большая редкость.

— Но есть переменная, — вмешался старик в очках.

От его голоса по спине Элайджи пробежал холод. Профессор наблюдал за отцом и понимал: тот не руководил — он отвоевывал себе место.

В зале повисла тишина, а Хейз смотрел на гостей. В их сознании гремел оркестр из паники и страха. Паразиты внутри сжимались, словно крысы, почуявшие кота.

Они боятся Лайта, — понял он.

— Это временная трудность. Элайджа справится, — Кроу стоял на своем.

— Природа Лайта нам непонятна. Если он решит вмешаться? — Старик в очках выдержал паузу. — Его нужно устранить. Конкуренция недопустима. Лидер должен быть неоспорим.

Он говорил о нем как о бракованной детали.

Внутри профессора что-то щелкнуло, и он снова посмотрел на отца.

Кроу потел: крупные капли выступили у линии волос, хотя в зале было прохладно. Он боялся. Не за сына — за себя и свое место в иерархии.

Вся его конструкция власти: десятилетия экспериментов, пророчества и принуждения — держалась на Элайдже. Без него Кроу был просто менеджером среднего звена, который не выполнил план.

Они зависят от меня, — вертелось в голове профессора.

— Элайджа понимает свою роль, — уверял Кроу, но это прозвучало как мольба, адресованная сыну. — Скажи им.

Все взгляды обратились к профессору, а Хейз насторожился.

Вновь мелькнул официант. Он виновато раскланялся и поставил на стол блюдо с морепродуктами и бутылку вина. Никто не притронулся к еде.

Элайджа, напротив, неторопливо наполнил бокал и сделал долгий глоток.

— Лайт не станет марионеткой, — произнес он спокойно. — Его нельзя купить. Его нельзя запугать. И как только он поймет, кто вы…

Мужчина в очках бросил четки на стол:

— Если он доберется до Совета, то обнажит нас. Этот чертов экзорцист.

Профессор сидел неподвижно. Он знал: им нужен не святой, а лидер. Тот, кто правильно поведет толпу. Их цель — не вера, а тотальная власть.

Его считали лучшим кандидатом по одной причине: в отличие от Лайта, он не представлял для них угрозы.

— Тогда убей его, — отрезал мужчина с залысинами.

— Будь это просто, вы бы здесь не сидели, — профессор встретился взглядом со стариком в очках. — Его сила равна моей. Возможно, даже превосходит. Если я нападу открыто, он уничтожит всех нас. Включая вас.

В зале повисла тишина. Официант застыл у стены с подносом фруктов, боясь пошевелиться. Кроу побледнел.

— Что ты такое говоришь? — прошипел он.

— Я говорю о фактах, — Элайджа подозвал официанта, забрал у него тарелку и, отщипнув несколько виноградин, закинул их в рот.

— Вы хотите идеального лидера? Того, за кем пойдут? Тогда дайте мне время. Лайт отвергнет любую систему, которую вы построите. Но если я смогу его сломать или сделать своим — никто не усомнится в моем превосходстве.

Он произнес это с едва уловимой угрозой, а старик в очках впервые улыбнулся.

— Интересный подход, — сказал он. — Ты предлагаешь нам рискнуть ради большей ставки.

— Я предлагаю вам не потерять все, — парировал Элайджа. — Вы говорите о тотальной власти, но власть — это не принуждение, а иллюзия выбора. Я создам эту иллюзия, но только своими методами.

Гости переглянулись.

— У тебя ровно две недели, — сказал мужчина с залысинами. — Если Лайт не будет устранен или обращен — мы пересмотрим ценность актива. И актива, и куратора.

Он наконец открыл папку, достал фотографии и положил их на стол лицом вниз.

— Это те, кто должен быть готов. Найди для них подходящие души.

Кроу протянул руку к снимкам, но мужчина ее отдернул.

— Не тебе. Ему, — он кивнул на Элайджу.

Тот замер с протянутой рукой. Унижение было осязаемым. Ярость кипела в нем, но он не мог выплеснуть ее открыто. Элайджа видел, как на скулах отца заиграли желваки.

Профессор взял фотографии. На них — политики, бизнесмены, религиозные лидеры.

— Не подведи нас.

Ужин был окончен, а еда так и осталась нетронутой. Гости удалились первыми, без лишних церемоний. Элайджа провожал их до машины, а Хейз намеренно остался с Кроу.

Тот был мрачнее тучи. Сначала он задумчиво сидел за столом, потом перебросился парой фраз со своими головорезами. Расплатился и направился к выходу через черный ход.

Привычная бравада сменилась сутулостью человека, который неожиданно постарел лет на десять.

Он мысленно проклинал весь мир, но не казался сломленным. Хейз поражался, как низко готов пасть Кроу ради желаемого. И как он раньше отпускал чужие грехи, когда сам погряз в них еще у порога церкви?

Его вера несла иные догматы: насилие, прикрытое благочестием, контроль, выдаваемый за заботу, молчание, принятое за смирение. Хейз смотрел ему в спину и гадал: была ли в нем искра человечности или он изначально был идеальным сосудом для паразита?

Элайджа подошел сзади, но не остался незамеченным.

— Ты играешь в опасную игру, — тихо произнес Хейз, не поворачивая головы.

— Я не играю, — ответил тот, шарясь в пиджаке друга. — Я меняю правила.

— Они убьют тебя, если не получится.

— Это не самый худший исход.

Хейз перехватил руку профессора и сам достал зажигалку из нагрудного кармана.

— Без комментариев. Я отвезу тебя домой, — отрезал он и направился к выходу.

Элайджа широко улыбнулся, поблагодарил косившегося на него официанта и поспешил вдогонку.

Как только машина свернула в лабиринт узких сои[3], небоскребы уступили место кондо — бетонным коробкам в пятнадцать-двадцать этажей. Никаких охраняемых лобби с мраморными полами, никаких консьержей в ливреях. Обычный подъезд с турникетом и парковкой для мотоциклов.

— До сих пор не могу понять: почему здесь? — Хейз глядел на облупившуюся штукатурку здания. Он неохотно припарковался. — У твоей семьи есть пустующие апартаменты в Силоме. Или вилла в Сатхорне.

— Мне здесь комфортно, — Элайджа вышел из машины и потянулся. — Пошли.

Подъем в лифте сопровождался дребезжанием троса, а на этаже пахло кошачьим кормом. Соседка напротив выглянула из двери, узнала Элайджу и улыбнулась:

— Кхун Профессор, поздно сегодня.

— Работа, кхун пхи[4], — ответил он тем же тоном. — Спокойной ночи.

Когда она скрылась из виду, Хейз продолжил придирки:

— Зачем тебе это? Ты мог бы жить где угодно. Ближе к университету. Там тише и безопаснее.

Элайджа вошел первым. Квартира была маленькой, но чистой — никакой роскоши. Он бросил ключи на стол, снял пиджак и прошел в кухню за водой.

— Здесь люди ничего от меня не ждут, — сказал он, прислонив холодную бутылку ко лбу. — Меня знают как профессора и уважают за это. Они понимают: чтобы занять такую должность в моем возрасте, нужно пахать. Для них я просто сосед, который много работает.

Он зашел в спальню, скинул на пол рубашку и рухнул на кровать.

Хейз тут же поднял одежду и аккуратно повесил на стул.

— Не будь неряхой, — буркнул он и уселся на пол, прямо у руки Элайджи.

Какое-то время они молчали. Каждый думал о своем. Профессор первым нарушил тишину, не отрывая взгляда от потолка:

— Я завидую ему.

— Кому? Лайту?

— Угу.

— Почему?

— Его просто принимают, несмотря на особенность. И если подумать — меня это жутко раздражает…

Профессор заерзал на постели.

— Сколько ему было, лет пятнадцать, когда он попал в наши руки? Его ломали годами. Что может быть проще, чем извратить импульсивного подростка?

— Он обычный человек… — тихо отозвался Хейз.

— Вот именно! — Элайджа подпрыгнул на месте и потянулся к нему. — Он даже не дитя ритуала. И что в итоге? Он стал еще своевольнее.

— Больше похоже на то, что ты им восхищаешься.

Профессор уперся подбородком в плечо друга.

— Не говори ерунды, — произнес он тихо. — Я просто хочу понять, что будет дальше.

— Мы полукровки, Джа. Самая грандиозная трагедия библейского масштаба. Имеем свободу воли, но не имеем возможности сделать выбор. Всего лишь оружие для определенной цели. Ты хочешь знать, что случится, когда цель будет достигнута или потеряет смысл?

— Именно… Сможем ли мы жить обычной жизнью?

Хейз не ответил. Они обсуждали это тысячу раз, но никогда — так прямо.

— Почему ты не уходишь? — спросил Элайджа. Его голос прозвучал резко — он явно долго решался. — Твои ресурсы и навыки позволяют сделать это в любой момент. Но ты уже двадцать лет рядом. Почему?

Хейз почувствовал, как усилилось давление на его плечо. Профессор нервничал, и его телокричало об этом.

— А куда мне идти? — Хейз повернул голову. — Ты моя семья. Где еще я могу быть собой? Обычные люди нас не примут, и ты об этом знаешь. Всю жизнь притворяться? Ради чего?

Он сделал паузу.

— Полукровки не могут иметь детей. Какая нам разница, где умирать?

Элайджа закрыл глаза и выдохнул. Это казалось непостижимым: быть вершиной эволюции и тупиковой ветвью одновременно.

— Ты был бы хорошим отцом, — прошептал профессор.

Хейз добродушно потрепал его по волосам.

— Одного ребенка я все-таки воспитал, — сказал он мягко. — Ты помнишь, как мы познакомились?

— Я этого никогда не забуду. — Элайджа отстранился. Сел, скрестив ноги, и напряженно сморщил лоб.

— Мне было всего десять лет, — продолжил Хейз. — Твой отец привел меня в комнату. Ты сидел в углу в окровавленных бинтах. Все, что он мне сказал: «С этого дня ты за него отвечаешь».

Профессор сглотнул.

— Это был день смерти мамы. — Он заметно нервничал, перебирая пальцами.

— Ты не говорил ни слова, никого к себе не подпускал и практически не ел. Только когда засыпал, у меня получалось сменить тебе повязки и одежду.

Элайджа молчал. Его дыхание стало тяжелым.

— Я учил тебя читать, когда ты забывал буквы. Я ночами сидел у твоей постели, когда ты болел. Дрался с теми, кто пытался тебя обидеть.

Ты спрашиваешь, почему я не ухожу? — Хейз повернул голову и перехватил его бегающий взгляд. — А почему я должен? Ты — мой.

Профессор споткнулся о собственные мысли. Он не отрываясь смотрел на Хейза: как тот встал, задернул шторы, проверил кондиционер, расставил книги на полке.

И только когда понял, что тот собрался к выходу, спохватился:

— Ты уходишь?

— Да, есть дела.

— Ты что, пойдешь к отцу? Он сейчас явно рвет и мечет.

Хейз обернулся в дверях и хихикнул, забавно сморщив нос.

— Ну и отлично. Подкину ему в голову парочку противоречивых мыслишек.

Элайджа только покачал головой:

— Ты потрясающе бесстрашный идиот.

— Приму за комплимент.

Дверь закрылась.

— Снотворное в прикроватной тумбе, если не сможешь уснуть… — донеслось уже из коридора.

Профессор выдвинул ящик и увидел флакон с таблетками. На нем от руки было написано: «Больше двух не пей!»

— Все-то ты знаешь…

[1] традиционный тайский десерт из рисовой муки, кокосового молока и сахара, приготовленный слоями. Разноцветный, напоминающий желе.[2] крупные районы и деловые кварталы Бангкока.[3] небольшой переулок или боковая улица, отходящая от главной дороги.[4] вежливое обращение к человеку старше по возрасту или положению. Буквально — «уважаемый старший».

.

Глава 14

Экран ноутбука мерцал в полумраке, отбрасывая приглушенный отсвет на усталое лицо отца Мартина.

За окном давно стемнело, и только свет фонаря пробивался сквозь листву, рисуя на стенах колышущиеся узоры. В динамиках раздавался ровный, негромкий голос с канадским акцентом.

— ...так что архивы по гностическим культам я проверил вдоль и поперек. Упоминания об «Узах» есть, но все туманно. Ритуалы зачатия «демиургов», детей-мостов... Больше похоже на аллегории, чем на инструкции. Ничего конкретного по самим кольцам.

Отец Мартин сидел, откинувшись в старом кресле, и теребил выщербленную кромку стола.

— Значит, пока тупик, — с горечью подытожил священник. — Он носит их, Мэтью. Не снимает. И в его привязанности к кольцам есть что-то большее, чем тоска по семье.

Человек на экране, мужчина лет шестидесяти с аккуратной седой бородой, задумчиво поправил очки.

— Здесь, после его отъезда, стало парадоксально тихо, — произнес Мэтью после паузы. — Будто шторм ушел в другую часть океана.

— Зато у нас он разгулялся по полной, — горько усмехнулся Мартин. Он потянулся к стоящей на столе фляге, но передумал и опустил руку. — И все крутится вокруг Лайта.

— Он сам это притягивает. — тихо сказал Мэтью. Его взгляд через тринадцать тысяч километров стал пристальным. — Держись, дружище. Будь начеку.

Немного помолчав, он добавил:

— Но скажу тебе честно, я бы опасался этого мальчишки. Не забывай: помимо долга перед ним, у тебя есть долг перед Богом. И перед теми, кто ненароком попадет под удар.

Слова повисли в эфире. Они были некомфортными и слишком прямолинейными. Отец Мартин заерзал и не стал сразу отвечать.

Его распирали противоречия. Опасения друга были понятны, но всплывающий образ Лайта выключал в нем холодного аналитика.

Он все еще видел в нем хрупкого, растерянного подростка, спящего на церковной скамье — словно хрустальная статуэтка, которая лопнет, надави на нее чуть сильнее.

— Мой долг перед Богом, — наконец произнес священник, — это и есть Лайт. Другого ответа у меня нет, Мэтью. И, кажется, уже не будет.

По ту сторону экрана послышался тяжелый вздох. Разговор иссяк, уперевшись в старую, как мир, дилемму между долгом сердца и долгом веры.

— Тогда... просто будь осторожен, — донеслось на прощание. — И звони, если что. В любое время.

Связь прервалась. Экран погас, отразив задумчивое лицо.

В кабинете повисла тишина, и только крик ночной птицы немного ее разбавлял. Слова друга о «долге перед Богом» застряли в голове.

Священник потянулся к фляге, твердо открутил крышку и сделал глоток. Виски обжег горло, но не смог прогнать мысли. Они крутились вокруг ребенка, которого он когда-то взял на руки, впустив в свой мир навсегда.

Разговор погрузил его в глубокие раздумья. Они, как качели, бросали то в одну, то в другую сторону.

Повинуясь давней привычке, он потянулся к нижнему ящику стола. Там, под стопкой бумаг, лежала потрепанная записная книжка, перетянутая резинкой.

Священник положил ее рядом и пробежался пальцами по шероховатой бумаге. Аккуратно снял резинку: она давно потеряла упругость и едва сдерживала разбухшие страницы.

Между ними торчала потускневшая пленочная фотография. Он бережно вытянул ее за уголок и горько улыбнулся.

На снимке был мужчина в сутане. Он стоял, заложив руки за спину, и смеялся — искренне и открыто. Солнце било ему в лицо, отчего неподатливые волосы сияли, будто ореол. Его кристально-синие глаза с озорством смотрели прямо в объектив, наполненные жизнью и верой в лучшее.

Священник долго смотрел на мужчину и водил большим пальцем по его лицу на фото. Замирал на замятой части снимка, пытаясь разгладить, но бумага навсегда запомнила форму сгиба.

Он нащупал флягу, поднес к губам и залпом осушил остатки.

— Брат... Что мне делать?

Милфорд, Англия. Двадцать два года назад.

Март в Милфорде оказался сырым и тяжелым. Темнело рано. Мелкий дождь моросил затяжно и противно. На голых ветвях пробивались первые крошечные почки, набухая вопреки ночным заморозкам.

Ветер все еще пробирал до костей, забираясь под пальто и завязанный на скорую руку платок.

Аврора стояла у тяжелой церковной двери и смотрела на свои дрожащие пальцы — озябшие и побелевшие. То ли от холода, то ли от страха, она уже не различала.

Длинные светлые волосы выбивались из-под платка, путались на ветру и лезли в глаза. Совсем юная, совершеннолетняя лишь формально, девушка заметно нервничала и постоянно оглядывалась. Необъяснимое чувство тревоги преследовало ее весь день.

Полгода назад она приехала из Дании изучать искусство, поглощенная мечтой стать художником. С твердой верой, что однажды создаст нечто такое, от чего у мира перехватит дыхание.

Особой привязанности к дому у нее не было: родители, всегда занятые собой, почти не обращали на нее внимания. Они не писали, не звонили и не спрашивали, как она устроилась и жива ли вообще. Их молчание было настолько привычным, что Аврора ничего не потеряла, покидая их — переезд дался ей легко.

Фонари выключали рано. Их мигающий свет сдавался ветру и бледнел в его резких порывах. Город в такую погоду всегда спал, а на окраине, казалось, и вовсе не просыпался.

Удар дверного молотка отозвался затяжной вибрацией и дребезжанием ржавых петель. Тишина.

Аврора схватилась за него обеими руками и с силой ударила еще несколько раз. Она знала, что Томас в церкви. Он всегда был там, только в последнее время вел себя странно: стал отстраненным, резким и непредсказуемым. Совершенно не таким, как в день, когда соседка по комнате тянула ее в церковь:

— Там молодой священник! Один взгляд — и ты больше никогда его не забудешь, — запыхавшись, повторяла та.

Но Аврора забыла. Пока они не столкнулись в университете, куда его пригласили для «духовной» поддержки студентов.

Хоть религия в ее семье и была чем-то абстрактным, она осталась безвозвратно очарована его природным обаянием, острым умом и глубокими синими глазами. С того дня, кого бы она ни рисовала — это всегда был Томас.

Стук в дверь прозвучал для него как гром среди ясного неба. Он рванул к входу, не чувствуя ног. Осторожно оттянул тяжелый засов, схватил девушку за руку и втянул внутрь — думая, что за ними следят.

В церкви было темно, только лампады теплились у алтаря, бросая дрожащие блики на лики святых. В их приглушенном свете Аврора смотрела на него и медленно каменела. Перед ней стоял изможденный незнакомец с диким безумием в глазах.

Томас молча вцепился в край купели. Он обливался святой водой, но она не приносила облегчения, ручьями стекая по лицу и промокшей насквозь одежде. Головная боль разрывала череп изнутри, отчего сводило челюсти.

Паразит внутри бушевал, проверяя на прочность границы священника. Тот держался несколько месяцев, не давая твари проникнуть в закоулки своей памяти, но с каждым днем контроль ослабевал.

Он научился не спать. Научился молиться с открытыми глазами, иначе он себе не принадлежал. Близилась важная дата — становилось хуже.

Томас проиграл по всем фронтам: продался за обещание найти брата, полюбил девушку для ритуала и вступил с ней в связь раньше, чем имел право. Он отрекся от Бога в угоду собственной жадности.

Аврора медленно подошла к священнику и осторожно коснулась его плеча. Тот отреагировал мгновенно — словно хищник, почуявший добычу.

— Уезжай, — прохрипел он, вцепившись в ее плечи. — Сейчас же. Ты должна...

— Томас, я беременна, — перебила она.

Его руки безвольно соскользнули с ее плеч и безжизненно повисли. В мутном взгляде смешалось все: неверие, надежда, ужас и благоговение.

Почувствовав очередной спазм, Томас схватился за голову и со стоном начал рвать на себе волосы. А в следующее мгновение он уже стоял на коленях, обнимал ноги Авроры и прижимался к ее животу.

Тело его сотрясали беззвучные рыдания, оставляя темные пятна на подоле. Он не мог остановиться. Его отчаянное счастье было запредельным, но под ним лежал такой же бездонный ужас.

Аврора не шевелилась и боялась дышать.

Томас поднял лицо — мокрое, опухшее, почти неузнаваемое. Он заговорил быстро и сбивчиво, путаясь и глотая слова. В его взгляде появилась собранность и ясность человека, которому есть что терять.

Он рассказал все: об одержимости, о ритуале, о том, что их встреча не случайна.

Пока он говорил, Аврора медленно сползла на холодный каменный пол прямо у алтаря. Села, склонила голову и мысленно почти умерла. Ее шаткий мир, державшийся на любви к этому человеку, рухнул в одно мгновение.

Томас не останавливался. Он метался по церкви, судорожно шаря по ящикам в скамьях. Потом вернулся к ней и опустился на корточки, сжимая в руках записную книжку.

— Все... Все, что я успел понять и записать... здесь, — прошептал он, разжимая ее пальцы. — Сохрани ее.

Затем он вытащил из кармана пачку денег и буквально втиснул их Авроре. На мгновение провалился в мысли, а придя в себя, снял с шеи цепочку. Два кольца тихо звякнули, ударившись друг о друга.