Все святые замолкают перед рассветом

— Бери. Они важны. Не знаю почему, — выдохнул он. — И беги. Как можно дальше. Спрячься. Никому — слышишь? — никому не говори, кто ты и где. Обязательно... — он сглотнул, — найди моего брата Мартина.

Потом обнял — крепко вбирая в себя ее тепло и запах.

— Я вас очень люблю.

В его голосе была вся нежность, на которую он еще был способен, и невероятный страх, что паразит доберется до его мыслей и узнает о ребенке. Аврора давилась слезами, когда он открыл дверь и вытолкнул ее на улицу. Ветер снова ударил в лицо, а дождь хлестнул по щекам.

— Нет, Томас... А как же ты? — она цеплялась за косяк мертвой хваткой. — Как мы будем жить без тебя?

Он посмотрел на нее с такой болью, что она сама разжала пальцы. В нем больше не было надежды.

— Главное, что вы будете жить, — проговорил он и захлопнул дверь.

Утром все новостные ленты пестрели шокирующим сообщением: молодой священник найден повешенным в собственной церкви. Без объяснений и предсмертной записки.

Тха Чалом, Таиланд. Двадцать два года назад.

Декабрь в деревне выдался душным, но по ночам становилось легче. Отец Мартин, изможденный сутками работы, направился в церковь. Обустройство приюта шло полным ходом, и он четырнадцать часов собирал мебель и растаскивал ее по комнатам.

А впереди его ждали незаконченная стройка, стопка документов и молитва, на которую уже не осталось сил. Все приходилось решать разом, только глаза слипались, а спина ныла.

Сейчас он хотел одного — упасть на койку в каморке за алтарем и не просыпаться до обеда.

Но что-то задержало его на пороге. Окинув уставшим взглядом двор, он зацепился за едва заметное движение у церковной ограды.

Сначала подумал — показалось. Но тень не исчезала: она стояла неподвижно, почти сливаясь с кустами. Местные мальчишки иногда шалили, но это не было похоже на игру.

В этот момент небо не выдержало, и на землю обрушился тропический ливень. Шум воды заглушил все вокруг, пытаясь скрыть или, наоборот, выдать чье-то присутствие. В считаные секунды священник промок до нитки, но не двинулся с места.

Сквозь водную пелену проступил силуэт девушки. Она дрожала и прижимала к груди небольшой сверток, пытаясь укрыть его собственным телом.

Пошатываясь, она смотрела на отца Мартина взглядом загнанного зверька. В ее глазах читалась такая бездонная тоска, что у священника сжалось сердце. Он, не раздумывая, бросился к ней.

Младенец, несмотря на потоки воды, был странно спокоен и смотрел вокруг большими синими глазами — не моргая и не плача. Дождь, темнота и люди вокруг были ему безразличны.

— Вы же... Мартин? — голос девушки дрожал от усталости. — Верно?

Он кивнул, глядя на нее с необъяснимым волнением. Предчувствие, что за этим последует нечто необратимое, сковало его.

— Да, это я.

Она судорожно выдохнула — с таким облегчением, что едва не упала в обморок.

— Слава Богу, — прошептала она. — Томас... Томас сказал, что вы поможете...

Имя брата ударило под дых. Священник перестал думать. Он подхватил ее под локоть и почти понес в церковь, подальше от дождя.

Усадив девушку на скамью, он закутал ее с ребенком в сухие одеяла и налил горячего чаю, который Ба Яй всегда оставляла для него.

Она пила жадно, пытаясь говорить между глотками, постоянно путалась и перескакивала с одного на другое. Отец Мартин слушал терпеливо и сосредоточенно, ловя каждое слово, паузу и нервный всхлип.

Он узнал все, к чему не был готов: про Томаса и его одержимость, про несостоявшийся ритуал, беременность и вынужденный побег. Это казалось ему бредом, безумием, чьей-то злой шуткой, цепляющей за самое живое — память о брате.

Священник поглядывал на ребенка — тот вел себя странно. Младенец кусал свои маленькие ручки и прерывисто дышал, словно ему не хватало воздуха.

Аврора, перехватив его взгляд, второпях отставила чай и, подхватив сверток, снова прижала его к себе.

— Мы можем поговорить где-нибудь еще? — спросила она, оглядываясь.

— Почему не здесь?

Девушка бегло осмотрелась по сторонам и кивком указала на высокий крест за алтарем. Священник недоумевал, но в тот же момент она без объяснений впихнула ему ребенка:

— Он не переносит распятий.

Отца Мартина передернуло. «Какой абсурд», — промелькнуло в голове.

Но младенец не унимался и вовсю пытался выпрыгнуть из плотного пеленания. Ему ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Он провел их в каморку, заставленную мебелью. Свободной рукой расчистил кушетку от бумаг и коробок и аккуратно положил на нее младенца.

Тот успокаивался на глазах и уже спустя пару минут спокойно рассматривал священника, с аппетитом обсасывая палец.

Аврора молча протянула ему записную книжку, а вслед за ней — фотографию Томаса.

Хватило мимолетного взгляда, чтобы сердце священника навсегда упало в самую глубокую пропасть. Он закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, но уже знал: все это правда.

Горькая, уродливая, невозможная — но правда.

— Где мой брат? — единственное, что он выдавил из себя.

— Его больше нет.

Это стало финальным аккордом. Дальше — временное оцепенение и полная пустота в мыслях.

Позже они еще долго разговаривали. Аврора немного пришла в себя, но в ее словах сквозили опустошение и сломленность.

Отец Мартин видел лишь беспощадную иронию судьбы: оба брата выбрали церковь, даже не подозревая о решении друг друга. Словно душу разделили на две части — одна из которых угасла навсегда.

На кушетке лежал крошечный, беззащитный племянник, который смотрел на него глазами брата. Священник больше не сомневался — пытался осмыслить.

Аврора умоляла забрать ребенка. У нее не было ни сил, ни понимания, что делать дальше. Она боялась. Лихорадочно. За сына. За себя.

Оставить мальчика в приюте казалось самым разумным решением, дети здесь не привлекали лишнего внимания. Прохожие могли ахать и охать, сетуя на их тяжелую судьбу, но никто по-настоящему не желал углубляться в их жизни.

Девушка, не раздумывая, отдала отцу Мартину все деньги и цепочку с кольцами.

— Я еще не дала ему имя, — виновато произнесла она. — И свидетельства о рождении у меня нет.

Аврора смотрела в пол, но мыслями была далеко.

— Могу я попросить вас позаботиться об этом?

Отец Мартин кивнул. Глядя на нее, совсем юную и измученную, он поражался такой выдержке и храбрости. Материнская любовь не признавала границ — будь они в голове или между континентами.

— Когда он родился? — уточнил священник.

— Двадцать пятого декабря.

— Всего ничего, — прошептал он, глядя на календарь, где под пластиковым указателем виднелась дата — 29 декабря.

Аврора вдруг рванула к двери.

— Я вернусь! — выкрикнула она, замедлив шаг уже на пороге. По ее напряженной спине было понятно — она колеблется. — Обязательно вернусь.

Обернулась у выхода, сверкнув мокрыми глазами, и исчезла в занавесе дождя.

Отец Мартин стоял с ребенком на руках и смотрел на закрывшуюся дверь. Долго. Пока она вновь не распахнулась и в проеме не появилась Ба Яй, ворча на погоду.

Она заскочила на минутку — сообщить, что дети уже спят. Втиснувшись в дверь с разложенным зонтом, старушка топталась у входа в шлепанцах и ночной рубашке.

— Мартин, я пойду отдыхать. Завтра с утра нужно сходить на рынок, — прокричала она, не сразу его заметив.

Растерла ногами лужицу и подняла взгляд. Увидела ребенка и замерла.

— Господи Иесусе, ты где его взял? Под дверь подкинули?

Подбежав ближе, она всмотрелась в маленькое личико.

— Кто это?

Отец Мартин не ответил.

— Садись, — скомандовала Ба Яй. — Давай его сюда и рассказывай.

Она ловко перехватила ребенка, будто всю жизнь только этим и занималась. Младенец не протестовал — устало похлопал ресницами и прикрыл глаза.

Ба Яй слушала и укачивала сверток. Лицо ее не менялось, только глаза тускнели с каждым словом. Когда священник закончил, она перевела на него взгляд — таким ошарашенным она видела его впервые:

— Бедный ты мой... Сколько ж тебе еще нужно пережить. Что думаешь делать?

Тот пожал плечами. Он сидел неподвижно, в каком-то странном спокойствии. Как человек, оказавшийся в океане посреди бури: смертельно напуган и отчаянно уверен — если будет держать весла, то обязательно доберется до суши.

— Я покормлю его, — поднялась она со скамьи. — Найду во что запеленать. Завтра решим, что дальше.

Она развернулась, чтобы уйти, когда священник вырвался из своих мыслей:

— Его зовут Лайт.

Ба Яй обернулась, удивленно приподняв бровь.

— Лайт? — переспросила она. — Почему?

— Только в кромешной тьме может родиться свет, — сказал он. — Так и произошло.

Ребенок отреагировал на эти слова и открыл глаза. Пристально, не моргая, он смотрел на Ба Яй, отчего той стало не по себе. Она укутала его покрепче и унесла в дом.

Дождь за окном стих так же внезапно, как и начался.

На мгновение священнику показалось, что ему все привидилось, если бы не записная книжка и кольца, лежащие рядом.

Глава 15

Телефон разрывался с самого утра. Лайт сидел на крыльце, прижав его плечом к уху. Привалившись к деревянным перилам, он наблюдал, как тяжелая белесая дымка медленно растворялась в воздухе.

Небо стало пронзительно-синим, почти кобальтовым, и казалось невероятно высоким. Раннее утро встретило туманом: он висел плотной вуалью, пока первые лучи не превратили его в россыпь бриллиантов на пальмовых листьях.

— Нет, кхун Вичит, я все понимаю, — голос его был ровным и уставшим: битый час приходилось повторять одно и то же. — Мы договаривались о доставке на следующей неделе. И не нужно называть ошибку с вашей стороны издержками.

В трубке заверещало. Лайт отвел телефон от уха и поморщился. Дождался, пока словесный поток иссякнет, и снова поднес его к лицу.

— Да, я уже понял, что картины в порту, а склад арендован только со следующей недели. Но я сейчас за городом, и мне нужно время, чтобы с этим разобраться.

Снова верещание. Лайт закрыл глаза и потер переносицу.

Показался Ют с двумя кружками кофе. Он замер, вопросительно вскинув брови. Лайт приложил палец к губам, и тот кивнул.

— Да, кхун Вичит, я понимаю, но пока не могу сказать ничего конкретного...

Ют присел на край ступени, поставив кружки рядом, и наблюдал, как лицо Лайта медленно каменеет — верный признак того, что терпение на исходе.

— Хорошо, — прозвучало после очередной паузы. — Я буду сегодня.

Снова верещание.

— Да. До встречи.

Он сбросил вызов и уронил телефон на колени.

— Проблемы? — осторожно спросил Ют, пододвигая ему кружку.

— Мои картины, — Лайт сделал глоток и поморщился. — Уже в Таиланде. Их должны были доставить через неделю, но кто-то напутал с документами. Некий господин Вичит заявляет, что свободного склада нет, и если я не заберу их, то хранение обойдется в стоимость небольшого самолета.

— Самолета? — глаза Юта округлились.

— Условно, — Лайт отставил кружку. — Но неприятно.

— Не хочешь платить?

— Я не покрываю чужие косяки — это принципиально.

Ют состроил важную гримасу.

— А отправить их сюда нельзя?

— Куда? За алтарь? Или, может, в твою комнату?

Ют представил, как его кровать заваливают холстами в тяжелых рамах, и хихикнул.

— Не вариант. Значит, едешь в город?

— Придется. Нужно забрать и найти место для временного хранения, пока не решу, что дальше. К тому же этот Вичит настаивает на личной встрече. — Он замолчал, прикидывая что-то в уме. — Думаю, это займет пару дней.

— Я с тобой! — не раздумывая, выкрикнул Ют.

— Зачем?

— Мне нужно... — замялся тот. — Ты не единственный человек, у которого есть дела в Бангкоке.

— Да ну?

— И еще, — добавил он, пряча глаза, — отец Мартин с утра ходит с таким лицом, будто придумал для меня очередной геркулесов подвиг. Ну, знаешь... Покрасить забор, перестроить веранду, разобрать сарай. А я хочу отдохнуть, хоть пару дней.

Ют чувствовал, как горит лицо под пронзительным взглядом старшего, но упрямо выдерживал это сопротивление. Была не была.

— Собирайся, — в итоге согласился Лайт, поднимаясь. — Через полчаса выезжаем.

Тот резко вскочил, едва не опрокинув кружки.

— Я мигом! — выпалил он и на бегу обернулся: — А отцу Мартину скажешь?

— Скажу.

— Может, в кино сходим? — крикнул Ют уже из дома.

— Быстрее давай и ключи от машины возьми. В кино он собрался...

Господин Вичит оказался человеком суетливым, дотошным и, как выяснилось, не способным признавать собственные ошибки. Он метался по складу с папкой в руках: что-то вычитывал, перепроверял, тыкал пальцем в цифры, уверенный, что от этого что-то изменится.

Лайт сидел в пластиковом стуле у его стола, сохраняя выражение вежливого, но непреклонного спокойствия. Ют же выступал наблюдателем. Он старался не упустить ни одной детали и при этом не уснуть.

К моменту, когда последняя подпись была поставлена, солнце уже миновало зенит и начало клониться к западу.

— Помещение, — напомнил Лайт, собирая документы. — У вас есть что-то на примете?

Господин Вичит замялся, затем выудил из стола визитку с выцветшим номером.

— Можете попробовать здесь, но без гарантий.

Лайт взял визитку, мельком глянул на нее и засунул в карман.

— Спасибо.

Они вышли на улицу, и Ют сразу расслабился.

— Я голоден, — объявил он, прижимая руки к животу. — Если сейчас не поем, то рухну прямо здесь, и пусть твой кхун Вичит оформляет мою доставку как негабаритный груз.

Лайт покосился на него и кивнул — он и сам был не прочь перекусить.

— Давай поедим, а потом решим с картинами.

Ют уже рылся в телефоне, выискивая что-нибудь поблизости.

— Здесь, через два квартала, есть одно отличное кафе. Я там пару раз был.

Они запрыгнули в машину и двинулись вниз по улице, оставив позади складские ворота и едкий запах древесной пыли. Добравшись до места, выбрали столик в углу, удачно скрывший их от основного зала и туристов с соседней Кхаосан-роуд[1]. Плотно перекусили и еще долго сидели над подтаявшим фраппучино и сладкими роти[2].

Ют медленно водил пальцем по стакану, оставляя дорожки в густом конденсате:

— Нужно заехать в квартиру и забрать ключи у жильцов, — сказал он между делом.

Лайт удивленно посмотрел на него:

— У тебя есть квартира?

— Есть. В районе Пратунам[3]. Осталась после смерти мамы. Сдаю в аренду — заработок лишним не бывает. Ты мог бы оставить картины там. Места хватит, если достать их из ящиков.

— Угу, — одобрительно кивнул Лайт и сразу наткнулся на пристальный взгляд.

— Постой-ка. А откуда у тебя деньги? И не говори, что поднялся на живописи. Она, знаешь ли... — Ют сморщил нос. — Не то чтобы в цене. Если, конечно, ты не второй Бэнкси[4].

Лайт выслушал его рассуждения, втянул кофе через трубочку и игриво стрельнул глазами:

— Я получал отличные надбавки за, скажем так, личное участие в сделках.

Ют замер с открытым ртом.

— Ясно, все падки на внешность. Старо как мир,— фыркнул он.

— Людям не нужны картины. Им нужна красивая мимолетная история. Особенно женщинам...

— Ой, кхун... Это как-то... — он искал слово, — безнравственно.

Лицо Лайта стало привычно непробиваемым.

— Почему? Мне никто не говорил, что так нельзя, — он отодвинул стакан, и его голос стал тверже. — Все было честно. Мне открывали дверь, я заходил. Всего лишь взаимовыгодная сделка.

Ют обреченно вздохнул и начал усиленно размешивать остатки напитка.

— К тебе, я смотрю, — произнес он с комическим отчаянием, — ни с какой стороны не подкопаться. Ты все мои неоспоримые доводы в печь отправишь.

Лайт рассмеялся:

— Нравственность — не моя сильная сторона. Как и у большинства людей, которых я встречал.

Это стало неожиданным откровением.

— Люди всегда выпячивают только то, что отчаянно пытаются скрыть, — продолжил Лайт после небольшой паузы. — Самый яростный проповедник семейных ценностей с большой вероятностью бил жену. Громче всех о честности кричит бывший вор. А тот, кто продавал себя... — он сделал едва заметную паузу, — ...будет осуждать других за это. Это не защита добродетели, а внутренний надзиратель собственной клетки. Его цель — посадить остальных за эту решетку, чтобы его заключение казалось нормой.

Ют подвис, а его палец замер на мокром стекле. Он пытался наложить эти слова на свою жизнь, в которой все сводилось к простому принципу: «как со мной — так и я». Человек напротив был старше на три года, но его взгляды превращали эту незначительную разницу во временную дыру.

— Слушай, кхун, тебе бы вместо отца Мартина проповеди читать. Ты бы в сутане смотрелся крутецки, — выпалил нонг и тут же осекся, вспомнив увиденное у купели. — Или тебе больно?

— Нет, не больно, скорее тяжело. Она для меня весит кило пятьдесят, не меньше. Я годами учился ее носить, даже спать так ложился.

Ют в предвкушении захватывающей истории сдвинул все на край стола и потянулся ближе — тут же отпрянул от щелбана Лайта.

— Ну вот, всегда ты так. На самом интересном, — потер он лоб и снова схватил стакан. — Можешь не рассказывать, но учти: на день рождения я тебе чековую книжку не подарю. И без того слишком богатый.

Стакан оказался пуст, и Ют, раздосадованный еще больше, отставил его в сторону.

— А она у тебя есть?

— Для тебя — нет.

Лайта позабавила его обиженная гримаса, какой бы притворной она ни была. Да и разговор выдался слишком уж серьезным.

— Ладно тебе, не дуйся, — смягчился он.

— О! А у этого камня все-таки есть чувства.

В ответ Лайт так взлохматил ему волосы, что по ним затрещали искры статического электричества. Ют наигранно зарычал и попытался заломать ему руки, за что получил еще пару щелбанов. Лихо извернувшись, он ущипнул «агрессора» и со смехом вылетел из кафе.

Лайт подоткнул несколько купюр под тарелку и рванул за ним.

Городская площадь, отполированная миллионами шагов, тянулась выверенными тротуарными линиями. Симфония мегаполиса гудела со стороны Раматхибоди[5], сливаясь с шумом торгового центра — футуристической горы из стекла и стали. Его фасады ловили закат, превращаясь в исполинские панели из расплавленного золота. Этот блеск плыл по граниту, создавая иллюзию второго, подземного здания.

Деловые люди спешили к метро, туристы замирали перед масштабом, а молодежь собиралась у фонтанов. Это огромное пространство, готовое к шумному Сонгкрану[6], к вечеру затихало, превращаясь в шахматную доску с длинными тенями-фигурами.

Но по-настоящему площадь оживала после заката, когда огромные LED-панели вспыхивали, заливая все вокруг неоновым свечением. Словно живые гобелены, они играли красками и перетекали с одного фасада на другой, погружая город в цифровую нирвану.

Ют притормозил возле белых шатров фуд-маркетов, жадно втягивая запах жареных креветок и лемонграсса. Он так красноречиво описывал это место, что Лайту пришлось согласиться на этот крюк, иначе тот донимал бы его весь оставшийся день. К тому же сам Лайт никогда здесь раньше не был.

Пробежавшись по самым горячим и разрекламированным точкам, они напоследок прохаживались по площади. Лайт шел чуть впереди, небрежно закинув пакеты с покупками на плечо. Нетипичная внешность делала его живой достопримечательностью среди местных и туристов.

— Кхун, смотри! — Ют тыкал пальцем в сторону уличных музыкантов, игравших на традиционных инструментах. — А вот там продают манго в стаканчиках, нужно обязательно взять!

Лайт кивал, но внимание его было рассеянным. К нему то и дело подходили люди. Сначала — робкая группа студенток.

— Excuse me, can we take a photo[7]? — запинаясь, спросила одна из них.

Лайт улыбнулся:

— Sure. Just one[8].

Его голос звучал иначе. Приглушенный, низкий, с безупречным английским, отточенным годами учебы в Торонто. Каждая интонация была выверена, холодна и точна. Ют сразу заметил этот контраст: тайский язык делал Лайта своим, почти родным, а английский — недосягаемым.

Следом подошли парни с камерами.

— Can I have your Line?[9] — один из них протянул телефон с открытым приложением.

Лайт даже не остановился.

— I don't use Line. Sorry.[10]

Он прошел мимо, не замедляя шага. Юту пришлось бежать вдогонку, чтобы не отстать.

— Ты мог бы быть повежливее, — буркнул он, перехватывая пакет, который норовил сползти с плеча. — Они же просто фанаты.

— Мне не нужны фанаты. Мне нужна тишина.

— С такой внешностью о тишине можно только мечтать, — хмыкнул Ют, но замолчал, заметив взгляд Лайта.

Они бродили еще с полчаса. Кормили голубей у фонтана, хотя местный охранник строго-настрого запретил это делать. Лайт просто оставил пару купюр на скамейке, и тот сразу забыл про запрет.

После они направились к машине в соседнем переулке. Ют болтал без умолку, пересказывая содержание какого-то видео:

— ...и там кот реально открыл дверь лапой, представляешь? Я думаю, нам тоже нужно завести кота или собаку. Отец Мартин не будет против, он любит животных.

Лайт перестал его слушать. Его шаг стал тяжелее. Он начал оборачиваться — сначала мельком, потом чаще.

— Кхун? — Ют заметил в нем напряжение. — Ты чего?

— Тише.

— Что тише? Я же ничего не...

— Замолчи.

Лайт остановился.

Ют увлеченно прошел еще пару метров, прежде чем осознал, что идет один. Он обернулся:

— Эй, догоняй...

И осекся.

Люди вокруг изменились — они замедлялись. Их движения стали плавными и неестественно тягучими. Шум площади, гудки машин, музыка — все пропало.

Десятки лиц одновременно повернулись к Юту. Туристы, местные жители, продавцы, охранники — их лица плыли, как тающие свечи, а пустые, стеклянные глаза смотрели на него без единой эмоции. Его передернуло. Пакеты выскользнули из пальцев и шлепнулись на асфальт.

— Опять, что ли?.. Кхун... — прошептал он дрожащим голосом.

Лайт бросился к нему, но тут же врезался в автомобиль, перегородивший дорогу. Машина вылетела из ниоткуда, встав поперек пути. Двери распахнулись, и двое крепких мужчин выпрыгнули на асфальт. Дергаными движениями они набросились на Лайта.

Тот среагировал молниеносно, ловко увернувшись от захвата. Оказавшись между ними, он схватил их за волосы — руки вспыхнули, охватив головы сияющим куполом. Те не успели даже вскрикнуть: тела выгнулись дугой, глаза закатились, а из ушей вырвались визжащие тени. Пламя жадно пожрало их, превратив в клубы пепла, которые тут же развеял ветер. Обмякшие тела рухнули на асфальт.

Одержимые продолжали наступать. Они вываливались из переулков и метро, словно муравьи, почуявшие кровь.

— Ют! — крикнул Лайт.

Но тот стоял у дороги как парализованный — до него дошел масштаб кошмара. Он рванулся было назад, но тут же затормозил. Возле сувенирной лавки, прижавшись к стене, плакала маленькая девочка — лет пяти, не больше. Она захлебывалась слезами и звала маму, указывая на женщину в толпе одержимых.

Ют окончательно растерялся. Он оглянулся на Лайта, который указывал в сторону парковки:

— Беги к машине!

И в этот момент из-за угла вылетел грузовик. Он несся на полной скорости, сметая ограждения. За рулем сидел человек в форме. Его голова дергалась в неестественном ритме, а глаза были затянуты мутной пеленой.

— Мама! — взвизгнула девочка.

Она сорвалась с места и бросилась к матери, стоявшей прямо на пути несущейся машины. Любой взрослый понял бы: она не успеет и окажется под колесами. Все в голове Юта кричало, что нужно спасаться, но ноги сами понесли его на дорогу.

Счет шел на секунды — трагедия была неизбежна.

— Нет! Уходи оттуда! — кричал Лайт.

Он рванул следом, но остановился.

Асфальт задрожал. Из-под земли вырвались столбы красного огня. Они поднялись непроницаемой стеной, покорно следуя за мужским силуэтом. Огонь окутывал его, как вторая кожа, создавая неприступный барьер.

Лайта повело. Он уже видел это в своих кошмарах. Иллюзия или реальность? Земля горела под ногами, сердце работало на пределе, а рассмотреть лицо не получалось.

Красное пламя ширилось. Одержимые отступали и вжимались друг в друга. Они падали, цепляясь за бордюры и брошенные пакеты.

Незнакомец остановился и резко выбросил ладонь: грузовик на полной скорости врезался в невидимую стену. Кабину смяло. Машину закрутило и откинуло назад. Проскользив по асфальту, она снесла витрину магазина.

Тишина. Только треск металла и вой сирен где-то вдалеке.

Лайт смотрел не отрываясь. Он начисто забыл обо всем, его внимание было сфокусировано на одном: кто это?

Огонь вокруг незнакомца медленно уходил в асфальт.

— Убирайтесь! — донеслось из-за пламенной завесы.

Одержимые рухнули на землю. Из них вытекли темные струйки и, скользя по асфальту, как змеи, растворились в тени зданий. Девочка стояла неподвижно среди десятков тел. Она дрожала, но была жива и тут же бросилась к матери, которая начинала приходить в себя.