Все святые замолкают перед рассветом

У Юта отвисла челюсть — он не мог поверить своим глазам.

— Профессор? — вырвалось само собой.

Глядя то на Лайта, то на Элайджу, он медленно отступал с линии огня, боясь попасть под раздачу.

Пламя окончательно угасло. Профессор смотрел на Лайта, ожидая ответной реакции. А того душило колючее чувство предательства.

Паразиты не умерли, — пронзила его мысль. — Они отступили. Так отступают только перед хозяином.

Лайт вскипел за секунду, превратившись в горящий синий факел.

— Твою мать! Элайджа! — взревел он и направил в него свою ударную мощь.

— Мне жаль... — успел произнести профессор.

Пламя впечатало его в кирпичную стену. Он отлетел и прокатился по тротуару. Все поплыло. Боль захватила спину и спазмами отдавала в голову. В затухающем взгляде Элайджа видел, как Ют бежал к нему, а Лайт стоял как статуя.

Темнота накрыла с головой. Удар отбросил сознание в глухой угол, но не выключил звук. Крик маленькой девочки, оставшийся в ушах, исказился, стал тоньше, звонче. Он больше не был чужим.

— Мама... — прошептал кто-то его собственным, детским голосом.

Боль в спине сменилась жжением на запястьях. Асфальт стал липким и теплым. Запах уличной гари исчез, уступив место металлическому привкусу крови. Мозг отключил тело, но забыл отключить память — она снова сделала его немым и беспомощным свидетелем.

Слезы смешались с кровью и стекали грязными ручейками с распухшего личика. Маленькие, слабые ручки Элайджи отчаянно пытались удержать самую важную для него жизнь. В три года мир казался ему огромным и непонятным, но в этот момент он сжался до размеров лужи материнской крови, в которой он сидел.

Глаза, обычно полные любопытства, застыли в ужасе. Он не понимал, что такое смерть, почему мама не отвечает и смотрит в небо, а не на него. Ее защита, тепло и бесконечная любовь вытекали на серый, бездушный асфальт.

— Мама, мамочка! — кричал он, и звонкий голос дрожал, срываясь на истерический плач. — Я помогу, мамочка.

Он черпал кровь с асфальта и вливал ее обратно в смертельную рану матери. Отчаяние нарастало, поглощая неокрепший ум. В голове мелькнула безумная мысль, показавшаяся ему правильной.

Среди разбитого стекла Элайджа схватил самый большой и острый осколок. Мгновение — и тонкая кожа была рассечена. Кровь заструилась фонтаном, малыш закричал еще сильнее — не от боли, а от страха потерять самого дорогое.

Мать не могла ответить на его мольбы. Не могла остановить. Лишь слабый стон вырывался из ее груди, заглушаемый клокочущей кровью. А маленький Элайджа продолжал резать руку и лить свою жизнь в ее рану, веря, что сможет все исправить. В три года он познал ужас, который не под силу вынести многим взрослым.

Он начал слабеть. Голова кружилась, нестерпимо клонило в сон. Когда мир окончательно поплыл перед глазами, он услышал твердые, знакомые шаги. Чьи-то сильные руки грубо подхватили его, не дав упасть в багровую лужу.

Прежде чем сознание угасло, он успел просипеть:

— Папа...

Тело включалось неохотно. Сначала вернулась боль — глухая и пульсирующая, у основания черепа. Элайджа попытался вдохнуть, но грудную клетку сдавило. Навязчиво пахло медикаментами. Значит, в больнице.

Он с трудом разлепил веки; белый потолок резанул по глазам, а пошевелить рукой мешал катетер. Преодолевая сопротивление, он повернул голову.

Палата была небольшой и чистой. Через щель в шторах пробивался дневной свет, вырезая в полумраке неподвижный силуэт Лайта. Он простоял так около часа, сверля взглядом больничную койку. Ни врачей. Ни Хейза.

Профессор сглотнул пересохшим горлом. Больно, но терпимо. Он понимал — разговор неизбежен, и лучше начать самому. Но не успел.

Лайт приблизился, держа руки в карманах.

— Ладно. Давай иначе, — Профессор раздраженно выдернул катетер из вены и зажал место прокола. — Не замечаешь сходства между нами? Мы — одинаковые.

Лайт подошел вплотную:

— Сходства? Ни малейшего.

— Брось ты уже свое благородство и прекрати возиться с этими людишками. Ты играешь не за ту команду.

Элайджа приподнялся на локте и его глаза вспыхнули янтарным переливом. Они буравили насквозь — манящие и отталкивающие одновременно.

— Скажи мне, Лайт, тяжело ли нести бремя чужой веры? Притворяться тем, кем ты не являешься?

— Я прекрасно знаю, кто я, — последовал хлесткий ответ, но голос все же дрогнул, несмотря на попытку сохранить лицо.

— Знаешь? Серьезно? — Элайджа подался вперед, и дружелюбие сменилось пренебрежением. — Сними свой сан, священник... — прошипел он. — Тебя ждет совсем другая жизнь, та, для которой ты был рожден. Твоя сила — не проклятие, а дар. Редкий и ценный.

— Заткнись! — выдавил Лайт, закипая от ярости. — Просто заткнись!

Его кулаки сжались с такой силой, что вены моментально набухли.

— Я знаю, кто я! Я прожил все варианты своей жизни! И ты понятия не имеешь, чего это стоит. Сколько всего я себе запрещаю, чтобы просто дышать. Каждый день я делаю выбор. Каждый гребаный день я снова и снова решаю, кем мне быть! А ты... — Лайт замахнулся, но в последний момент остановился. — Если тебе так нужно контролировать чью-то жизнь — контролируй мою, но не трогай других. Это низко даже для такого, как ты.

Такого, как ты, — прокатилось эхом в голове Элайджи. Самая ненавистная фраза, безотказный спусковой крючок. Как он посмел сказать именно это? От напряжения под глазом задергался нерв.

— И что же ты, по-твоему, делаешь? — из последних сил сдерживался Профессор.

— Защищаю...

— А-а, защитник! — перебил тот, предвидев такой ответ. — Какая важная роль. Очень удобно! Она все оправдывает. Убиваешь — чтобы защитить. Прячешься — чтобы защитить. Философия, в которой ты всегда прав. И кого же ты защищаешь, их? — Он указал на окно, откуда доносились людские голоса. — Или себя от них?

Все впустую. Идеально выстроенная стратегия провалилась. Ничего не работало, а эмоции брали верх. Лайт направился к выходу, и Элайджа в отчаянии вскочил вслед за ним.

— Твой выбор... лишь вопрос времени! Не смей сбегать! Это все, что ты можешь сказать? — прокричал он в спину, пытаясь задеть самолюбие.

Лайт остановился. Повернул голову, окинул его взглядом и уже у выхода бросил через плечо:

— Трусы надень.

Элайджа словно пробудился от гипноза. Оглядел себя — он стоял обнаженным ниже пояса. Густой румянец залил его лицо. Он судорожно схватил первое, что попалось под руку, и попытался прикрыться.

Лайт вылетел из палаты и чуть не сшиб с ног запыхавшуюся медсестру. Она увидела полуголого Элайджу и начала сбивчиво объяснять ему причину задержки с одеждой. В больнице был полнейший аврал из-за аварии на мосту, и медперсонала попросту не хватало.

Лайт не стал дожидаться лифта. Он импульсивно свернул на лестничный пролет, где всем телом врезался в Хейза. Извиняться никто не стал. На мгновение между ними повисло острое напряжение, насквозь пропитанное ненавистью.

Причина была общей — профессор. Один был готов защищать его любой ценой, а второй — убить всех, кто имел к нему отношение.

Они разошлись. Но Лайт еще долго чувствовал на затылке шлейф пристального, ледяного взгляда. Даже когда лестничная клетка скрыла их друг от друга.

[1] Знаменитая туристическая улица в центре Бангкока[2] Тонкая лепешка, похожая на слоеное тесто. В Таиланде ее чаще всего едят как десерт: с бананом, сгущенкой, шоколадом или сыром[3] Один из самых известных и оживленных торговых районов в самом центре Бангкока[4] Псевдоним самого известного, дорогого и при этом анонимного художника стрит-арта из Великобритании[5] Крупный медицинский и университетский квартал в центре Бангкока, расположенный на пересечении оживленных городских магистралей[6] Тайский новый год, празднуется в апреле — массовая водная битва на улицах. Люди поливают друг друга из ведер, водяных пистолетов и шлангов, что символизирует очищение от грехов и неудач прошлого года[7] Извините, можно сделать с вами фото?[8] Конечно. Только одно.[9] Можно ваш Line (мессенджер)[10] Я не пользуюсь Line, извините.

Глава 16

Квартира Юта находилась на восьмом этаже бетонной коробки кондо. Стены здания давно выцвели от солнца и влажности и практически скрылись из-за обилия кондиционеров. На открытых балконах сушилось белье и стояли пластиковые ящики с рассадой.

Первый этаж пах жасмином: маленькая цветочная лавка у входа перебивала запахи прачечной и продуктовых рядов. Охранник в будке кивал каждому входящему — его стул стоял так, чтобы видеть и улицу, и лифт.

Внутри тянулись узкие коридоры со светлым кафелем, затертым добела под ровным, мягким освещением. В квартире было пусто — только самое необходимое.

Высокие окна пропускали много света с внутреннего дворика, где пальмы и фикусы дотягивались ветвями до пятого этажа. В гостиной стоял диван, укрытый пледом, и небольшой журнальный столик. Под ногами поскрипывал слегка вздувшийся от времени ламинат.

Кухня годилась только для быстрых перекусов; единственное, чем здесь пользовались часто — микроволновка и кофеварка, подаренные отцом Мартином. Квартире не хватало уюта, но в ней было комфортно.

Вдоль стен стояли десятки холстов в деревянных рамах. Их доставили ближе к ночи, а утром Ют расставил полотна так, чтобы свет падал ровно, без бликов. Это вышло почти случайно — он двигал их, пока не перестало рябить в глазах.

Картины завораживали, но в каком-то неправильном смысле. Они не хотели нравиться — они хотели, чтобы их разгадывали.

Ют сидел на корточках, не в силах оторваться. Он медленно переводил взгляд с одного полотна на другое.

На ближнем холсте был изображен город, сросшийся с лесом. Стволы деревьев пробивали асфальт и сплетались с проводами, а вместо листвы на ветвях дрожали осколки зеркал. В них отражалось что-то странное: неразборчивые, искаженные силуэты, вызывающие тревогу и любопытство одновременно.

На следующей картине женщина тонула в прозрачной воде. Ее лицо оставалось размытым, но руки были прорисованы пугающе четко: видна каждая линия ногтей и морщины на ладонях. Она тянулась к поверхности, но что-то удерживало ее на глубине.

Ют поежился. Он не мог сказать, что на картинах было что-то ужасное — ни крови, ни монстров. Только образы, которые застревали глубоко внутри: о них было невозможно не думать.

— Кхун, — позвал он тихо. — Это… ты это нарисовал?

Ответа не последовало.

Ют обернулся. Лайт сидел за журнальным столиком, придвинув его к дивану, и смотрел в ноутбук.

Он был крайне сосредоточен: быстро печатал, задерживался на строчках, перечитывал и хмурился. Потом открывал новое окно браузера, сверял данные, дописывал и снова закрывал. Пробежался глазами по экрану, добавил: «Картины доставлены, претензий не имею, спасибо за сотрудничество». Нажал «отправить» и захлопнул ноутбук со звуком взорвавшейся петарды.

Ют подскочил на месте, едва не опрокинув картину.

— Тихо ты! — выдохнул он, прижимая ладонь к груди. — Я думал, что-то взорвалось.

Лайт молчал со вчерашнего вечера, отделываясь лишь короткими фразами. Сейчас он сидел неподвижно, глядя на закрытую крышку, но исходившее от него напряжение чувствовалось, кажется, даже на улице. Юту тяжело давалась эта невысказанная драма, но он не знал, как подступиться. Тишина становилась пыткой, и Ют осторожно присел на край дивана.

— Кхун.

Лайт поднял взгляд — тяжелый и пустой.

— Что?

— Я спросить хотел. Профессор… кто он такой?

Пауза затянулась, и Ют пожалел о своем вопросе.

— Он такой же, как ты? — выпалил он, чтобы заполнить тишину. — Ну… одинаковые? Способности там, сила…

— Нет, — Лайт отвернулся к окну. — Не одинаковые.

— А какие?

— Я не знаю. Не нужно нас сравнивать.

Ют отчетливо видел тотальную растерянность Лайта. Он не мог понять, что творится у того в голове. Их сложности были из совершенно разных вселенных. Для одного проблема — когда в магазине не оказалось любимого молока. Для другого — ничего и никогда не решалось походом в магазин.

Эмоциональная пропасть ощущалась физически: как два параллельных мира. В одном знали, что такое молоко, а в другом никогда не слышали этого слова. Но они продолжали сидеть на одном диване, и никто не собирался уходить.

Лайт уставился в одну точку.

— Не бери в голову, — его голос был спокоен.

Это пугало сильнее, чем крик или открытая злость. Ют судорожно принялся разряжать обстановку.

— А может, он типа… ну, злой близнец? — предположил он. — Из другого измерения? Или клон? Или его вырастили в пробирке, чтобы он стал твоей темной половиной… А потом он сбежал и работает на ту самую организацию, которая…

— Ют.

— Что? Я просто варианты предлагаю! В фильмах такое сплошь и рядом. Или, может, вы оба — эксперимент? Как в «Мстителях», прикинь…

— Ют, — на лице Лайта мелькнула мимолетная улыбка. — Ты перечислишь всех злодеев из комиксов?

— А что? — тот тараторил без остановки. — Вдруг угадаю. Может, он твой брат? Потерянный? Или ты его? Или…

— Нонг.

Ют притих.

— Я не знаю, кто он. Я знаю только, что конфликт неизбежен.

— Ну, если так подумать, то вы как части чего-то целого. Ты видел, что он творит? — младший удивленно выпучил глаза. — Это огромное пламя! У тебя синее, у него красное.

Лайт долго смотрел на него. Потом задумчиво перевел взгляд на свои руки.

— У меня синее, — повторил он монотонно. — А у него красное.

Поскрипывание оконной рамы оповестило о приближении дождя. Ветер стал порывистым, заставляя старое дерево отбивать ритм о соседнюю створку. Ют поторопился прикрыть окна, пока первые капли не ударили в стекло.

— Я поеду к нему, — спокойно сказал Лайт. — Нет смысла тянуть. Проясню все окончательно.

По спине младшего пробежал холодок.

— Ты с ума сошел? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать.

Лайт взял телефон и набрал короткое сообщение: «Нужно поговорить».

Отправил.

Ответ прилетел мгновенно: «Сегодня в университете, в шесть».

Ют смотрел и не верил. Он подготовил сотню возражений, но все они рассыпались в прах перед ледяным спокойствием Лайта.

— А машину ты возьмешь? — это было единственное, что пришло в голову.

— Нет. Поеду на такси. А ты заберешь меня позже.

— Я? Заберу?

— Ют, — Лайт смотрел с пугающей уверенностью, — ты заберешь меня.

Твердить, что план идиотский, было бесполезно. Оставалось только гадать: не была ли вчерашняя встреча ловушкой, в которую Лайт так удачно угодил? Но даже если и так — он все равно поедет.

— Ладно, заберу, — Ют недовольно бурчал, эмоционально раздувая щеки. — Ты же был в больнице! Почему там все не прояснил?

— Вот именно — в больнице. Мы были не на равных.

— О! Это что? Скрытое благородство?

— Ни близко. Если нужно будет, я его снова туда отправлю. Я хочу поговорить, а не добить.

— Угу. Так, наверное, будет честно.

Старший цинично хмыкнул.

— Хочешь жить честно — будь готов к неприятностям.

— У тебя талант искажать чужие убеждения, — пробормотал Ют.

— Еще какой...

Порывы ветра усилились. Дождь барабанил с такой силой, что стекла едва выдерживали. Передвигаться на дальние расстояния было небезопасно, и они решили остаться в городе. Отец Мартин не расспрашивал о причинах. Он был занят своими делами и лишь попросил не натворить глупостей.

Ют снова вернулся к картинам. Он подходил очень близко, почти упираясь носом в холсты.

— Знаешь, — начал он вполголоса. — Я уже привык ко всему, что происходит с тех пор, как ты приехал. Но есть кое-что, к чему я привыкнуть не могу…

— К чему?

— К их лицам, — он вздрогнул, точно видел их прямо сейчас. — У одержимых.

Лайт задумался.

Ют резко развернулся к нему.

— Их пустые глаза без зрачков... И кожа, стекающая до кости. Я такое только в фильмах ужасов видел, а тут... — Ют передернул плечами. — Даже сейчас, когда вспоминаю, мурашки по коже.

Внутри у старшего все сжалось, но внешне он остался неподвижен. Прокрутил в памяти все свои стычки с одержимыми, но не смог вспомнить ничего подобного. Обычные лица. Испуганные, пустые, но человеческие. Никакой стекающей кожи. Никаких пустых глазниц.

— Ты видишь это? — не сдержал Лайт свою мысль.

— Ну да. А ты... ты что, не видишь?

— У меня немного иначе.

Ют только пожал плечами, не придав этому особого значения. Повернулся к картинам и продолжил их рассматривать. Иногда фотографировал отдельные фрагменты и собирал в коллажи в галерее телефона.

Лайт смотрел ему в спину, а его мозг активно пытался разгадать новую загадку, попавшую в копилку «Необъяснимое и невероятное». Он никогда еще так не выгорал, пытаясь все объяснить.

Такой же неожиданностью оказалась реакция охранника в университете, который долго и подозрительно вглядывался в его лицо. После изнурительной поездки по городу Лайт стоял перед ним в сырой одежде и раздраженно ловил себя на ощущении, что они говорят на разных тайских.

— Вы к профессору Кроу?

— Да.

— Он вас ждет?

— Именно так.

— Вы уверены?

— Да, уверен.

— А я нет.

— Это ваши проблемы.

Лайт вздохнул. Набрал номер Элайджи и молча протянул телефон. Через минуту он уже поднимался по лестнице с каким-то неестественным для себя волнением. Оставив зонт перед дверью кабинета, вошел и плотно закрыл ее за собой.

Профессор сидел в кресле и даже не повернул головы к вошедшему гостю. Стол был завален студенческими работами — было заметно, что к ним не прикасались. Внешне он выглядел вполне обычно, но его неготовность к разговору бросалась в глаза. Он попросту его не хотел.

Лайт облокотился о подоконник, наблюдая, как тяжелые капли дождя заставляют фонарь за университетской оградой расплываться в светящемся ореоле.

Элайджа тоже вслушивался в ритмичный стук по стеклу, не осмеливаясь поднять взгляд, но все же заговорил:

— У каждой стороны свои интересы, — он тщательно подбирал слова. — В любом случае кто-то проиграет.

Лайт медленно повернулся. Его лицо было освещено отблеском лампы, отчего тени под скулами казались глубже, а взгляд — более пронзительным.

— И в этом весь азарт, — Лайт сделал паузу, сверля собеседника взглядом. — Можно ли манипулировать тем, кто послан манипулировать тобой?

Профессор подался вперед, не вставая с кресла:

— А ты уже пробовал? — ответил он на зрительный напор.

Лицо Лайта потеряло всякую мягкость природных черт:

— Каждую секунду. Ровно с того момента, как ты появился в моей жизни.

— Превосходно, — вырвалось у профессора. — Абсолютно превосходно.

Элайджа задумчиво коснулся губ, упираясь локтем в подлокотник кресла. Он продолжал пристально смотреть Лайту в глаза, и эта мысленная дуэль сжигала кислород в комнате. Напряжение нарастало с неимоверной скоростью. Любой вошедший получил бы неслабый электрический разряд.

Лайт сорвался:— Слушай сюда, профессор. Мне плевать, что тебе от меня нужно. Ты все равно ничего не получишь.

Он навис над Элайджей, грубо схватив его за подбородок:

— Ты меня понял? Или повторить?

Тот затрясся от беззвучного смеха и резко поднял открытую ладонь.

Хлопок по столу.

Воздух взорвался. Энергетическая волна снесла все вокруг. Книги вылетели со стеллажей. Папки с документами взмыли вверх и осыпались по кабинету как снег. А драгоценные стеклянные витрины превратились в пыль.

Лайт взбесился. Схватил профессора за грудки и вышвырнул из кресла в стену. Предплечьем жестко надавил на горло, контролируя каждое его движение — буквально загнал в угол.

— Хватит игр! Как ты это делаешь?

Тот пытался вдохнуть, но давление только усилилось.

— Ты не понимаешь…

Хлесткий удар кулаком пришелся в стену рядом с головой Элайджи.

— Тогда объясни. Или я заставлю!

Профессор не сопротивлялся, а внимательно разглядывал его. Слишком близко, слишком агрессивно, но страха не возникало. Только энергия: плотная, накатывающая волнами, чужая и в то же время странно знакомая. Она отзывалась жаром где-то глубоко внутри — все равно что пить кипяток через соломинку.

Элайджа рванул вперед, почти столкнувшись с ним лбом.

— Я не всемогущ...

Он перехватил руку Лайта, но не убрал — сжал мертвой хваткой.

— Не примет Небо того, кто отвергнут Землей, и не удержит Ад того, кого не призвала Тьма. Таковые остаются между. Имя им — блуждающие, — голос профессора сорвался на сип, цитируя строки древнего писания.

Лайт ослабил нажим, но не отступил:

— Балдею от стихов. А теперь нормальными словами.

Элайджа выпрямился и резко откинул его руку.

— Это непринятые души. Ни туда, ни сюда, — он указал пальцем вверх, затем вниз. — Они застряли среди живых. Что ты и так знаешь.

— Очевидно. Они ищут носителя.

— Не все так однозначно. Есть нюансы.

— Какова твоя роль в этом?

Элайджа отряхнул рубашку и, оттолкнув Лайта плечом, схватил со стола сигареты. Поспешно закурил.

— Я всего лишь проводник.

— Не скромничайте, профессор.

Лайт смотрел, как тот выпускает кольца дыма, жадно делая затяжку за затяжкой.

— Те, кто давно блуждает, могут сами вселяться в людей в моменты их отчаяния или сильных эмоций. Либо я им помогаю.

Элайджа окинул взглядом погром и не увидел пепельницы — затушил окурок прямо о стол.

— Блуждающие не есть зло, но, лишенные места, они ищут сосуд. И найдя сломленную волю — овладевают человеком. Они лишь усиливают то, что было изначально, обнажая людскую суть.

Профессор не выдержал молчания в ответ. Вытянул из пачки следующую сигарету и заклацал зажигалкой. Потряс. Она была пуста.

Щелчок пальцев. Перед глазами Элайджи возникла рука Лайта с играющим синим пламенем.

Тот вскинул бровь. Потянулся. Закурил.

— Они проходят некий адаптивный период, — Элайджа потер свободным пальцем нос. — В первые три дня они самые управляемые. Я могу подселять, изгонять, заставлять… Называй как хочешь, — он глубоко сглотнул дым. — Дальше сложнее… Наступает вторая стадия — начало симбиоза. Это может занять месяцы. Все зависит от воли человека, как быстро он даст доступ к своему разуму. А он даст. Либо добровольно уйдет из жизни, либо сойдет с ума.

Профессор сделал паузу, стряхивая пепел на пол.

— Если все проходит удачно, то наступает третья стадия — полный симбиоз. Я ее не контролирую. Не могу управлять тем, что стало частью человека. Такими, как мой отец. Он для меня неприкасаем.

— Бессилен, значит?

— Я — да, — Элайджа выпрямился, поправляя воротник. — А ты — нет. Для тебя, похоже, вообще нет закрытых дверей.

Лайт улыбнулся. Цинично и раздраженно:

— Но главный дирижер все-таки ты?

— Они не создают зло. Они его усиливают, — чуть закашлялся профессор. Почувствовал перебор с табаком, он швырнул сигарету в открытое окно.

— Отличная отговорка.

— Это не отговорка, — спокойно поправил Элайджа. — Это приговор.

К этому времени вечернее солнце уже коснулось горизонта. Дождь почти утих. Сумерки ложились неровно между опустевшими корпусами, цеплялись за углы зданий, проваливались в проходы, застревали в окнах. Во дворе было пусто и тихо, будто студенческую жизнь аккуратно свернули и убрали до утра.

Ют оставил машину недалеко от входа и зашел внутрь. Придирчивый охранник без особого интереса осмотрел посетителя. В этот раз мужчина не стал вдаваться в расспросы и деловито уткнулся в журнал.

— Кого ищем? — спросил он лениво.

— Профессора Кроу. Он должен быть еще здесь.

Охранник кивнул в сторону фойе:

— Подожди тут. Я уточню.

Он неспешно выкатился из-за своей стойки и скрылся за ближайшей дверью.

— Ага, — буркнул Ют, но оставаться на месте не собирался. Ждать он не умел.

Сначала прошелся вдоль стен, разглядывая стенды. Сплошные университетские кружки и секции с кричащими лозунгами: «Найди себя», «Раскрой свой потенциал», «Стань частью общества». Дальше — огромная доска почета, на которой лица успешных студентов натянуто улыбались с ламинированных фотографий.

Ют зевнул, глядя на часы. Минутная стрелка ползла с невыносимой медлительностью.

— «Найди себя». Да-да! Обязательно.

Охранника все не было. Терпение подходило к концу.

— Да какого я должен ждать…

Ют скользнул за стойку регистрации, в глубь коридора.

Снаружи заглушил мотор темный седан. Хейз вышел из машины и сразу зацепился взглядом за мелькнувший силуэт.

«Тот самый парень из деревни», — понял он. Ему не нужно было видеть лицо Юта — он чувствовал иное присутствие. Хейз закрыл машину и последовал за ним.

Найти нужный кабинет, казалось, несложно. С улицы свет горел только в одном блоке, но внутри университет оказался лабиринтом. Ют путался в переходах и лестницах, то и дело натыкаясь на закрытые двери или тупики. Мысль учиться в универе, чтобы знать это место, неожиданно показалась реальным плюсом высшего образования.