Все святые замолкают перед рассветом

Третий этаж встретил темнотой и гулом вентиляции. Увидев в конце коридора желтый прямоугольник света на полу, Ют выдохнул с облегчением.

Выждал для приличия какое-то время и подошел к двери. Сначала занес руку, чтобы постучать, но передумал — приклеился ухом к замочной скважине.

Позади, в десяти метрах, наблюдал Хейз. Его чутье подсказывало: это не визит вежливости. Все выглядело подозрительно, особенно после сообщения профессора, что Лайт сам настоял на встрече. Хейз не верил в случайности и ухватился за возможность выяснить правду, не прибегая к насилию. Прямо перед ним была самая легкая цель — одержимый парнишка, которого можно прочитать как книгу.

Хейз закрыл глаза и потянулся к чужому сознанию. Обычно это походило на мягкое погружение в воду, но не в этот раз. Сильный физический удар в грудь заставил отшатнуться, словно невидимые руки грубо выталкивали его обратно.

В голове — полнейший хаос. Замыленные, искаженные образы понеслись перед внутренним взором. Они не имели смысла: обрывки цветов, звуков, чужих эмоций. Скорость нарастала. Вспышки сменяли друг друга все быстрее, сливаясь в сплошную белую полосу. Разорвать связь не удавалось — ее удерживали насильно.

И вдруг — стоп.

Последнее видение застыло в сознании, четкое и леденящее: Ют — неподвижный, глаза черные, без белков. Доля секунды, и он с ревом, исказившим лицо, впился Хейзу в горло.

Шок. И откат в реальность — резкий и болезненный.

Хейз захлебнулся воздухом, словно водолаз, слишком быстро всплывший с глубины. Колени подкосились, руки вынужденно оперлись о стену. Пот холодными каплями стекал по лицу, а сердце бешено колотилось. Он с усилием сфокусировал зрение. Коридор был пуст, а дверь в кабинет Элайджи — распахнута настежь. Попытался сделать шаг, но темнота накрыла его раньше, чем он успел осознать, что теряет сознание.

В это время Ют стоял посреди кабинета профессора, скрюченный, будто его сломали пополам и залили воском. Дыхание было резким, со свистом на вдохе, а тени под глазами казались синяками.

Лайт застыл рядом — в его груди бушевала гражданская война. Гнев и непонимание заставляли пальцы дрожать от одного взгляда на Элайджу.

— Что ты с ним сделал?

— Ничего, — профессор сделал шаг назад, словно учуял приближающуюся опасность.

Лайт проигнорировал ответ. Он смотрел, как закатившиеся глаза Юта вдруг задвигались. Зрачки расширились, став бездонными, и в них не было ни тени того наглого, взъерошенного нонга.

Рука Лайта метнулась вперед сама собой. Пальцы впились в грудь Юта, нащупав знакомую вибрацию. Нашел. В этот раз он четко ощутил чужое присутствие и без раздумий выпустил пламя. Синее свечение вспыхнуло под ладонью, озарив лицо ярким, слепящим светом. Но что-то было не так!

Ни яростного сопротивления, ни визга паразита. Ничего. Вместо этого тело заломилось с хрустом, в чудовищном спазме.

Ют застонал. Глубоко, гортанно, глядя Лайту в глаза. Кровь стыла в жилах от этого зрелища. Еще мгновение, и он заорал в лихорадочных конвульсиях, словно его кремируют заживо.

Лайт растерялся. Его трясло и сводило мышцы. Он начинал паниковать, чувствуя, как под пальцами трещат ребра Юта. Как бешено колотится его сердце и бьется о грудную клетку, которая вот-вот не выдержит. Еще секунда — и он собственными руками переломит его кости.

— Стой! — Элайджа шагнул к ним.

Лайт не услышал. Он видел только глаза Юта, в которых мелькнула беззвучная мольба, но тут же смешалась с агонией. Синее пламя вспыхнуло еще ярче.

— Лучше остановись! — громче выкрикнул профессор. — Ты не сможешь изгнать его, не убив пацана. Они одно целое.

Слова прозвучали как приговор. Рука Лайта дернулась и разомкнулась. Пламя погасло, оставив на груди Юта красный, пульсирующий ожог в форме ладони.

Тот беззвучно сполз на пол. Голова безвольно склонилась набок, а изо рта потекла алая нить крови. Он не дышал.

Лайт застыл, глядя на свои воспаленные пальцы. Его штормило. Он резко развернулся и в пару движений оказался около Элайджи. Тот не успел ничего понять: глухой, сочный удар прилетел в лицо. Профессор потерял равновесие и осел на пол, прижимая ладонь к окровавленному носу.

Лайт сразу рванулся обратно к Юту. Рухнул на колени и начал трясти его за плечи:

— Дыши… Ну же…

Он крепко обхватил его голову и прижал к себе, покачиваясь из стороны в сторону:

— Ничего… Ничего…

Пытался услышать пульсацию сердца, но так и не смог понять — бьется оно или нет. В глазах начало темнеть, и где-то в глубине души зарождалась абсолютная, всепоглощающая вина.

Лайт отключился от происходящего. Он не замечал ни сбитого дыхания Элайджи, ни крови, капавшей с его подбородка.

Профессор медленно поднялся, опираясь на стену. Он осторожно подходил ближе, с интересом разглядывая Юта:

— Не трогай его.

Лайт не реагировал. Он отчаянно пытался спасти жизнь — зажал ноздри Юта, чтоб сделать искусственное дыхание.

— Он не умрет! — с раздражением бросил Элайджа. — Не от этого точно…

Профессор прижал ладонь к носу:

— Больно-то как… Бить ты умеешь...

Лайт, замер в сантиметре от лица Юта и медленно поднял голову — в глазах вспыхнула искра надежды:

— Что ты сказал?

Элайджа приблизился и смотрел на Юта как на неподдающийся логике чертеж.

— Такого не должно быть, — профессор растер кровь на лице. — Этот паразит — другой… Он заполняет его полностью. — Элайджа словно сверялся с внутренним отчетом. — Кто-то законсервировал его в самой активной стадии. Это как хранить в спирте редкий, ядовитый плод.

В глазах Элайджи плескалась растерянность первооткрывателя, наткнувшегося на ценную находку. И пока он терялся в догадках, Лайт начинал понимать: это именно то, о чем говорил отец Мартин. Но что это? Его ошибка? Или то, с чем он не смог справиться?

— Как ты мог не знать? — прошептал Лайт, глядя на свои обожженные ладони. — Почему ты не знал?

Ирония вопроса повисла в воздухе. Он спрашивал палача, почему тот не предвидел, что жертва окажется не жертвой. Лайт снова приник к груди Юта — в этот раз уловил слабый толчок. Потом еще один. Неровный, сбивчивый, будто сердце забыло, как биться, и училось заново. Но оно билось. Действительно билось.

В кабинет ворвался Хейз. Он не успел до конца прийти в себя, но первое, что сделал — задвинул Элайджу себе за спину. Профессор сразу ощутил холодную дрожь, бившую друга.

— Хейз? В чем дело?

— Не подходи к нему, Джа. Ни при каких условиях.

Лайт смотрел недоверчиво. Он отчетливо понимал: они говорят про Юта.

— Почему?

— Это химера.

Тук-тук-тук…

Маленькое сердце колотилось, будто мотылек в стеклянной банке. Кошмары не отпускали, даже когда Лайт открывал глаза. Они продолжали существовать сами по себе, подпитываясь детской фантазией и липким, вязким страхом.

Обычно он бежал к отцу Мартину. Но сегодня ноги повели его не в спальню священника, а к окну у лестницы. Сквозь мутное стекло маячил тусклый свет, пляшущий в церковных витражах.

Каждый ребенок в приюте знал строгий запрет: ночью в церковь нельзя. И как только садилось солнце, все послушно разбредались по постелям.

Время было далеко за полночь. Дети мирно спали. Сквозь тонкие перегородки доносилось чье-то тяжелое сопение от заложенного носа. С другой стороны коридора слышался тихий скрип пружин и едва уловимое бормотание. За каждой дверью существовал свой маленький, безопасный мир с простыми безмятежными снами: о новых игрушках, сладостях, завтрашних играх.

Только сны Лайта были иными. И он застрял с ними снаружи, в темном коридоре. Ему казалось, что если он зайдет в любую из этих комнат, кошмар последует за ним и заразит чужой покой своим ядом.

Тук-тук-тук…

На этот раз кровь пульсировала в висках.

Тихо, как мышь, он прошмыгнул мимо комнат и направился к церкви.

Босые ноги не ощущали ни травы, ни земли. Только холод каменного пола вернул в чувство и обдал ледяным жаром. Дверь не была плотно закрыта, и Лайт прильнул ухом к щели.

Сначала он уловил глухой, сдавленный шепот, словно кто-то пытался говорить сквозь тряпку. А дальше — шарканье, тихий стон, металлический лязг.

Он проскользнул внутрь. Всем телом вжался в шершавую колонну у входа и затаился. Удалось различить несколько голосов. Отца Мартина мальчик узнал сразу, а другие разобрать не смог. Отступать было некуда. Лайт осторожно выглянул.

Увиденное обухом ударила по голове. Двое крупных мужчин, знакомых по деревне, из последних сил держали под руки женщину. Она стояла на коленях, выгибалась дугой и бесконечно что-то повторяла. Ее волосы были взъерошены, а в глазах плескалось чистое безумие.

Отец Мартин стоял перед ней в простой, помятой рубахе. Он явно не был готов к этому визиту. Священник что-то шептал, быстро проводя рукой перед ее лицом. Его голос звучал уверенно и назидательно, а моментами — холодно и безжалостно.

Внезапно женщина затихла. Ее голова дернулась, а нос задрожал, втягивая воздух. Зверь в ней учуял другого зверя.

Ее мутный взгляд с нечеловеческой точностью пополз через полумрак и остановился на Лайте. Тот онемел — ужас сковал его. Мальчик не мог пошевелиться, выглядывая из-за укрытия. В темноте его синие глаза светились, как у совенка.

Резким, угловатым движением женщина склонила голову — безумие смешалось с благоговением. Не сводя взгляда с ребенка, она попятилась к дверям. Ее губы зашевелились.

— Простите… простите… простите меня… — донеслось до него уже шепотом, отчего пробрало до самого затылка.

Двое мужчин бросились за ней и скрылись в полной темноте.

В церкви воцарилась тишина. Отец Мартин стоял белый как бумага. Он переводил растерянный взгляд с пустого дверного проема на восьмилетнего Лайта, который дрожал в тонкой пижаме. Всего лишь ребенок, чей разум кричал об опасности, только страх был поверхностным. Его трясло не от холода. Когда Лайт встретился взглядом со священником, детская растерянность сменилась инстинктивным торжеством, еще не имевшим названия. Что-то в нем ликовало.

Лайт дернулся от прикосновения. Его голова лежала на скрещенных руках на краю больничной кровати. Шея чудовищно затекла и не сразу согласилась выпрямиться. Холодный палец касался его ладони, и он медленно, будто боясь спугнуть хрупкую галлюцинацию, поднял глаза.

На кровати лежал Ют — бледный и лишенный привычной едкой искры. Но в нем уже не было той пустоты, с которой он смотрел несколько часов назад. Это был взгляд обычного человека.

— Как… — Лайт накрыл ладонью его пальцы. — Как ты себя чувствуешь?

Вопрос прозвучал неуклюже, по-больничному формально, и он тут же упрекнул себя за эту фальшь. На самом деле Лайт хотел спросить: «Это все еще ты?», «Ты винишь меня?»

— Как сахарная вата, — Ют попытался разрядить обстановку, но, увидев, что это не сработало, только повел бровями. — Все болит. Грудь... особенно.

Он потянулся к бинтам, скрывающим выжженный отпечаток ладони, но напряженно сжал кулак.

— Помнишь что-нибудь? — Лайт затаился в ожидании ответа.

— Помню твои руки на моей груди. И невыносимый жар… А еще… голос профессора.

Ют говорил сбивчиво, жадно глотая воздух. Дышать полной грудью было сложно, требовалось время, чтобы привыкнуть. Он пробежался глазами по комнате и ободренно заерзал на кровати.

— Ого! Это что, VIP? Серьезно? — неожиданное удивление отвлекло его от разговора. — Цветы свежие... Апельсины... И это... мангустины? Кто в больнице вообще про мангустины знает?

Ют попытался приподняться на локте, но почувствовал резкую боль и рухнул обратно. Взгляд продолжал изучать обстановку.

— Даже холодильник есть? Плоский телевизор на всю стену... Кхун, ты что, клинику купил, пока я был без сознания?

Лайт наконец разжал пальцы. Отвел руку в сторону, потирая ладонь:

— Не преувеличивай. Всего лишь отдельная палата. Чтобы тебя не тревожили.

— Всего лишь палата, — Ют привычно сощурился, слегка передразнивая. — В деревне дома меньше, чем эта «всего лишь палата».

Он перевел дыхание, и его взгляд стал серьезнее:

— Зачем все это? Чтобы я почувствовал себя важной шишкой?

Лайт с холодной ясностью следил за его реакцией, но она была ярче любой эмоции.

— Ют, — произнес он. — Ты должен раз и навсегда понять одну вещь. Я при деньгах. Очень при деньгах. И если мои деньги могут купить тишину, безопасность и самые свежие мангустины для человека, которого я чуть… — Лайт сделал едва заметную паузу, — для тебя… Я это куплю. Без раздумий.

Все сказанное прозвучало как напоминание об очевидном: вода мокрая, небо голубое. Простая, почти циничная правда, которая разоружила Юта больше, чем любые оправдания или сантименты.

Переварив услышанное, он лишь слабо фыркнул:

— Ладно. Я буду просто спать и есть мангустины. Но только давай без икры. Я ее терпеть не могу.

Пребывание в VIP-палате казалось ему сценой из вычурного артхаусного фильма, где режиссер явно переборщил с декорациями. Но нужно было отдать должное — вид на Бангкок был потрясающим.

— А что помнишь ты? — вдруг спросил Ют с прежней настырностью.

— Я помню, что чуть не потерял тебя, — без раздумий выпалил Лайт, снова погрузившись в чувство вины. Его скулы свело от резкого покалывания. — И это больше не повторится. Никогда.

Только Лайт мог с такой холодностью говорить о трогательных вещах. Чувствовал ли он это — осталось загадкой. Но то, что он делал, было дороже хвалебных речей и слащавых словечек. Обвинить Лайта в бесчувственности мог любой, кто его знал. Но никто не посмел бы заподозрить его в неискренности.

— А где наш всезнающий профессор? — Ют попытался сменить тему, чтобы скрыть неловкость.

— Я ограничил ему посещение.

— А вот это уже интереснее, — любопытство мгновенно взяло верх. Он порывался сесть, но Лайт уложил его обратно на подушку.

— Я поговорю с твоим врачом. Поспи пока.

Ют недовольно поджал губы, провожая его взглядом до двери. А когда тот взялся за ручку, бросил ему вслед:

— Я все помню.

Лайт дернулся. Тяжело выдохнул и мысленно выругался. Он до последнего надеялся, что не услышит этих слов, но память Юта была поразительно цепкой в экстремальных условиях. Рука продолжала висеть в воздухе, и Лайт не мог определиться — проигнорировать или обернуться. И только когда Ют продолжил, он все-таки обернулся.

— Помнишь, когда мы были в галерее? Я смотрел на тебя как на одну из тех картин: красив, талантлив, богат и бог знает что еще… — Он сделал паузу — боль в груди вторила каждому его слову. — Я хочу сказать, что ты выглядел как картина в позолоченной раме. А я чувствовал себя сторожем, которого приставили следить, чтобы на эту картину не осела пыль.

Лайт стоял неподвижно, но его бил озноб:

— Ты все еще так думаешь?

— Да нет, конечно… — Ют покачал головой и уставился в люстру. — Слушай, ты почти убил меня, а я… вроде как родился заново. И все, что было до этого, теперь кажется таким неважным.

Он с усилием повернулся к Лайту:

— И судя по твоему взгляду, теперь я — главный экспонат. Так?

Вопрос обескураживал, на него не было легкого ответа. Лайт не стал опровергать и лишь коротко кивнул. Потом открыл дверь и вышел, оставив Юта наедине с его новым статусом.

Грань между силой, которая очищает, и силой, которая калечит, оказалась тоньше паутины. Никто не был готов к тому, что пропасть под ногами окажется глубже, чем можно было представить.

Глава 17

Лайт вернулся в квартиру. Он не включал свет, а просто рухнул на диван. Телефон выпал из пальцев на журнальный столик, и экран засветился: пять пропущенных от отца Мартина. Перезванивать он не стал, сначала нужно было успокоиться.

Руки начали дрожать, сигнализируя об истощении. Он был дезориентирован во времени — не мог понять, сколько прошло и с какой точки нужно отсчитывать. В соседних домах гас свет, потом зажигался снова — кто-то не спал. А на лестничной площадке то и дело проскакивали голоса и хлопки дверей.

Ют остался в больнице. Без него квартира казалась пустой — нежилой. Картины вдоль стен теперь заигрывали с Лайтом, навязывая и путая мысли.

Он снова и снова прокручивал в голове сегодняшний вечер: университет, его рука на шее Элайджи, черные глаза Юта и отчаянные попытки нащупать у того пульс. Он смотрел на полотна и чувствовал себя их заложником, а они кричали ему: «Еще! Ты недостаточно погрузился в это». Но погружаться было нельзя — ни в коем случае.

Телефон снова засветился. Не глядя на экран, Лайт поднес его к уху.

— Да.

— Наконец-то. — Отец Мартин тяжело выдохнул. — Я уже собирался...

— Не надо. Все в порядке.

— Хватит! — в голосе проскочила хрипотца. Священник не намерен был шутить. — Мне звонили из больницы по поводу Юта. Я его экстренный контакт.

От досады перехватило дыхание. Лайт ударил кулаком по дивану, вдавливая пальцы в мягкую обивку. Облажался, но оправдываться не стал.

— Рассказывай.

Лайт заговорил. Сначала нехотя и отрывисто. Но вскоре слова потекли сами собой, будто прорвало плотину. Он только сейчас понял, как давно хотел высказаться, выплеснуть накопившееся. С каждым словом внутренний архиватор расставлял события по местам — это возвращало контроль.

Священник слушал не перебивая. Иногда казалось, что звонок оборвался: тишина была такой плотной, что Лайт пару раз проверял экран. Он редко позволял себе быть услышанным, считая слабостью то, что таковым никогда не являлось. А когда закончил, в телефоне послышалось шуршание бумаг.

— Знаешь, после ночи, когда Элайджа остался у нас... — заговорил отец Мартин, — я почувствовал неладное. Не сразу, конечно… И начал наводить справки. Особо ни на что не рассчитывал, честно говоря. Но…

— Что нашел? — оживился Лайт.

— Фамилия Кроу в католическом сообществе звучит чуть ли не в каждом приходе. — Священник шумно вздохнул. — Сейчас ее используют как страшилку для детей. Я думал, просто болтают.

— А оказалось?

— Оказалось, что ничего не бывает на пустом месте. Я потратил немало времени, чтобы добраться до досье на Эдриана Кроу. И там много интересного.

Лайт воодушевился:

— Пришли мне все, что нашел.

В трубке повисла короткая пауза.

— Хорошо.

Лайт завершил звонок, придвинул ноутбук и открыл почту. Ждал. Секунды тянулись медленно, пальцы барабанили по столу. Экран моргнул новым уведомлением, и он сразу развернул вложение.

Файл был большим: сканы документов, фотографии, выписки из церковных архивов, короткие видео.

Лайт жадно забегал глазами по экрану. Спустя несколько страниц стало ясно: Эдриан Кроу — личность весьма незаурядная. Начинал как молодой священник в одном из римских приходов. Быстро обрел известность, особенно среди тех, кто занимался «особыми делами» церкви, — стал единственным преемником экзорциста. Методы Кроу вызывали споры, а результаты выходили за рамки дозволенного.

Вскоре он снял сан и резко покинул Рим, но на этом ничего не закончилось. Его имя начало всплывать по всей Европе, а потом — в Азии. Кроу собирал вокруг себя людей и создавал структуры. Выстроил целую империю, которая не подчинялась ни церкви, ни закону. Все крутилось вокруг власти, денег и некоего Совета.

Многие считали его сектантом, рассказывая об идее «Новой церкви» и создании мессии, но это оставалось спорным. Поговаривали, что Кроу не останавливался ни перед чем, чтобы добиться своей цели. Слишком мало фактов. Но слишком много совпадений.

Лайт пролистнул дальше. На экране появилась фотография: мужчина средних лет, прямой взгляд, будто смотрящий сквозь объектив, с мягкими, но уверенными чертами. И что-то было в этом взгляде.

Он не знал Эдриана Кроу, но ощущение было, будто знал. Точно! Взгляд такой же, как у Элайджи. Это раздражало.

А что же профессор? Не похоже, что он сильно жалует семейственность.

— Неужели Элайджа — актив для собственного отца? — рассуждал Лайт вслух. — Тогда поздравляю, мистер Кроу, вы пробили дно. Духовно пасть ниже просто невозможно — особенно для священнослужителя.

Дальше шли вырезки из газет. Много вырезок. Объем впечатлял.

— Кто-то давненько присматривался к этой семейке и кропотливо собирал информацию.

Лайт читал до тех пор, пока глаза не начало жечь. Потом закрыл ноутбук, прошелся по комнате, снова открыл.

Ночь пролетела незаметно. Над Бангкоком встало солнце, залив квартиру золотистым светом. Лайт схватил ноутбук и направился перекусить, а после — забрать Юта и вернуться в деревню. Тем более отец Мартин уже прислал сообщение: «Комната пацана готова».

Священник тоже не смог сомкнуть глаз. Годы молчания выедали его изнутри, и бессонница давно стала нормой. Он предавал не только свои принципы, но и Лайта — единственную семью. Каждый раз, глядя на племянника, священник пытался представить, каким был Томас.

Он постоянно проводил параллели: наверное, у него был такой же голос, похожая манера говорить, двигаться, смотреть. Можно было воображать сколько угодно. Лайт перенял почти все черты матери — светлые волосы, линию бровей, высокие скулы. Но глаза и улыбка… они были такими же, как у Томаса на старой фотографии. Иногда отцу Мартину казалось, что он смотрит на призрака.

Он дорожил записной книжкой брата больше, чем готов был признать. Каждый раз прятал ее как можно дальше, закрывал ящик стола на замок. Ют частенько поддевал его, выдвигая теории, что тот хранит там что-то непристойное. Священник обычно поддакивал, отмахивался и говорил, что тот его раскусил — так было проще, чем сказать правду.

Он перечитывал ее бессонными ночами. Ему все время казалось, что он упускает что-то важное, и если посмотрит еще раз, то обязательно это уловит. Некоторые страницы окончательно потеряли свою гладкость. Это было немым доказательством, что Томас останавливался на них чаще всего. Эти места отец Мартин всегда открывал с особой осторожностью, будто боялся потревожить что-то хрупкое, оставшееся между строк.

Он так и не нашел на затертых страницах всего, что хотел, — но то, что там было, уже разрывало сердце.

Помимо контактов, адресов и случайных пометок, книжка была исписана обрывистыми фразами. Не нужно было всматриваться, чтобы понять: записи делались в разное время — от совсем неуклюжих, детских букв до уверенного, сформировавшегося почерка. Иногда они шли подряд, одна за другой, а иногда вклинивались между списком книг или адресом почтового отделения. Это походило на эмоциональные всплески, которые невозможно было держать внутри. Они остались на бумаге, чтобы облегчить боль писавшего и навсегда лишить надежды читающего.

Священник открывал слипшиеся страницы и пробегал по ним глазами на одном нервном импульсе:

«Мне снова приснился тот мальчик. Он зовет меня Томасом. Я не знаю, кто он. Мама говорит, что это просто сон».

«Мама накричала на меня. С папой тоже ругалась целый вечер. Он снова набрал долгов и все проиграл».

«…Не хочу идти домой после школы. Мне там все время страшно».

«Сегодня папу нашли в машине. Говорят, он себя поджег. Мама не плакала. Она собирала вещи».

«К нам приходят какие-то люди и требуют вернуть долг. Мама сказала мне ложиться спать. Утром ее не было. Я ждал три дня. Потом меня забрали».

«Воспитатель сказал, что в моем деле стоит пометка о смене имени. До двух лет оно было другим... Я совершенно ничего не помню. Кто я?»

(Почерк стал тверже)

«Мне снова приснился этот мальчик. Он сказал, что его зовут Мартин, и позвал играть. Он очень похож на меня».

«Я спросил, можно ли узнать, как меня звали раньше. Но они не могут найти документы. Обещали сообщить, когда восстановят архивы. Мне тревожно…»

«Сны повторяются. Мальчик продолжает звать меня Томасом. Я просыпаюсь и думаю, что это может быть моим настоящим именем. Но пока никто не может этого подтвердить».

«Я поступил в семинарию. Может, Бог знает, кто я. Он укажет мне верный путь…»

«Сегодня самый счастливый день. Архивы восстановлены. Сны не врали. Меня действительно зовут Томас, и у меня есть брат. Я обязательно его найду».

«Я пытался искать. Но я не знаю где. Мама лишила меня прошлого. Не хочу ничего знать о ней…»

«…К. сказал, что может найти моего брата. Я поверил. Я хочу верить».

(Буквы стали неровными, строки скачут)

«Со мной что-то происходит. Я больше не чувствую себя живым».

«К. не помогает. Он намеренно путает…»

«Я держусь благодаря Авроре. Во мне слишком много греха…»

«Меня готовят к какому-то ритуалу. Если это вернет мне семью, пусть делают что хотят. Я так устал…»