Все святые замолкают перед рассветом

— Это так... — начал Хейз, подбирая слово.

— По-детски, — поспешил уточнить Элайджа, словно извиняясь за свою слабость.

— Трогательно, — тихо закончил Хейз.

Он легонько толкнул профессора плечом, чтобы не дать ему провалиться в меланхолию.

Элайджа ответил тем же и благодарно улыбнулся.

Так они простояли до самой ночи, пока небо не усыпало бесчисленным количеством звезд. Говорили обо всем подряд, не задерживаясь подолгу ни на одной теме.

И только маленький красный проказник, каким-то образом проникший в салон, выписывал круги по лобовому стеклу. Он переливался всеми оттенками алого, пытаясь привлечь внимание хозяина.

Глава 12

Воскресное солнце, еще не набравшее полуденной мощи, мягко заливало церковный двор. Воздух был на удивление свеж: пах цветущим жасмином и влажным песком после прилива. Литургия уже закончилась, и отец Мартин был поглощен разговором с прихожанами.

Слушать его было отдельным удовольствием. Священник не признавал заученных и скорбных ритуалов, зато с азартом увлекался толкованием очередной притчи, перетекающей в остроумную житейскую историю. Голос его то взлетал в искреннем порыве, то опускался до доверительного шепота, когда речь заходила о чем-то сокровенном.

Прихожане ловили каждое слово и не спешили расходиться, образуя вокруг него маленький шумный круг. Кто-то просил совета, кто-то рассказывал новости, кто-то приносил домашние пироги. Отец Мартин успевал всем кивнуть, каждому улыбнуться и найти доброе слово, часто не лишенное иронии. Эти послеслужебные беседы иногда затягивались дольше самой службы.

Людей обычно было немного, и все знали друг друга в лицо. Несколько семей иммигрантов из Восточной Европы воодушевлялись, едва услышав в проповеди родную речь. Местные жители, чьи родословные десятилетиями хранили верность католицизму, чинно занимали передние скамьи, а пара пожилых супругов из соседнего городка наведывались сюда каждую неделю, превратив визиты в добрую традицию выходного дня.

С приездом Лайта все чаще стали появляться молодые девушки, выискивая его взглядом во время службы: слухи работали быстрее любых СМИ. Но какой бы разношерстной на первый взгляд ни казалась публика, ее объединяло одно — здесь их ждали и слушали.

Не только отец Мартин был погружен в привычные дела. Ют, натянув маску строгого учителя, пытался угомонить учеников и рассадить их по местам. Но ватага была настроена на что угодно, только не на занятия: с визгом и смехом дети бегали от него по первому этажу, пока не высыпали во двор.

Лайта они заметили сразу. Он стоял в тени такьяна, прислонившись к шершавой коре, и наблюдал за происходящим. Дети остановились, уставившись на высокого незнакомца с белыми волосами — более чем экзотическое зрелище для деревенских. Однако любопытство быстро победило робость. Первой к нему подбежала смелая девчушка лет семи, а за ней, как по команде, потянулись и остальные.

— Пхи1[4], ты кто? — спросила она, внимательно его разглядывая.

Остальные тут же подхватили:

— Откуда у тебя такие волосы? Ты их красишь?

— Ты брат кхун Юта?

— А фокус покажешь?

Вопросы посыпались как горох из мешка, и Лайт, к собственному удивлению, не почувствовал привычного раздражения. Напротив — серьезное выражение лица сменилось легкой, ленивой улыбкой. Он опустился на корточки, чтобы детям не приходилось задирать головы, точно птенцам в гнезде.

— Я Лайт. Нет, не крашу. Нет, не брат. И фокусы… — он сделал паузу, увидев, как в глазах детей загораются искорки ожидания. — Фокусы бывают разные. Например, опасные. А я сегодня безопасный.

Его ответ только подстегнул их любопытство, и вскоре он оказался в центре шумного хоровода. Дети потащили его в дом, где в учебном классе уже были расставлены столики, доски и банки с краской. Ют, увидев это шествие во главе с ошарашенным Лайтом, лишь хитро подмигнул:

— А, наш почетный гость! Как раз к самому интересному — к росписи. Думаю, у мастера с мировым именем найдется пара советов?

Протестовать было бесполезно — Лайт оказался втянут в процесс. Сначала он просто наблюдал, как дети старательно выводят кривые узоры на грубых глиняных чашках. Потом не выдержал: взял кисть и на чистой тарелке одним плавным движением вывел изгиб стебля лотоса.

Дети ахнули и потребовали еще. И вот он, забыв обо всем, начал переходить от столика к столику: поправлял хватку кисти, подсказывал, как смешивать краски, чтобы получить нужный оттенок. Лайт увлекся настолько, что расписал одну из чашек сложным витиеватым узором, в котором дети разглядели и птицу, и самолет — все, на что было способно их воображение.

Вдруг он почувствовал, что кто-то тянет его за рукав. Это была Ной — та самая смелая малышка, которая первой подошла к нему во дворе.

— Пхи Лайт, — очень серьезно позвала она.

— Да, Ной?

— Я вырасту и выйду за тебя замуж.

Лайт медленно отложил кисть. В его глазах, обычно отстраненных, вспыхнуло любопытство. Он присел рядом с ней:

— Правда? — так же серьезно спросил он. — А ты думаешь, я буду хорошим мужем?

Ной внимательно, точно эксперт на аукционе, осмотрела его лицо:

— Конечно. Ты же красивый.

— Эй, эй, эй! — возмущенно встрял Ют, ставя на стол банку с водой. — А как же я? Ты же в прошлый раз обещала выйти за меня!

Девочка повернулась к нему и, скосив глаза, вынесла вердикт:

— Ты слишком нерасторопный и безынициативный.

— Я?! — Ют приложил руку к груди с видом глубоко оскорбленной невинности. — Да где ты вообще набралась таких слов?

Соседний мальчик лет восьми, мучившийся над сложным узором, отставил свою чашку. Он закрыл глаза, устало провел ладонью по лицу и тихо изрек:

— Женщины…

Над столами прокатилась волна хихиканья, и Лайт тоже не смог сдержаться. Детская непосредственность была по-настоящему исцеляющей.

К вечеру дом напоминал пчелиный улей: десятки голосов сливались в одно звенящее жужжание. За общим столом, казалось, собралась вся деревня. Он ломился от угощений: острые салаты, томленое карри, блинчики с разными начинками и море фруктов. Это был пир в честь рабочих, заменивших прогнившие балки церковной крыши. Ба Яй рассаживала гостей по местам, сдвигая стулья плотнее. Люди постоянно прибывали — некоторые со своей едой и скамейками.

Отец Мартин обходил столы с огромным блюдом, пытаясь вручить конверт с деньгами бригадиру Сомчаю — пожилому, жилистому тайцу, заядлому любителю мексиканских сериалов и крепкого алкоголя. Тот отмахнулся и, сверкнув золотым зубом, ткнул пальцем в сторону Лайта, который выносил новую порцию льда:

— Не надо, кхун падрэ! Твой беловолосый сынок уже все уладил. И даже сверху добавил. Щедрый парень!

Священник застыл с конвертом в руках. Он перевел взгляд на Лайта, а тот лишь пожал плечами с видом, будто подбросил монетку нищему, а не оплатил капитальный ремонт.

— Лайт…

— Не начинай, — мягко прервал тот, ставя лед на стол. — Это мой вклад в нашу крышу над головой.

Больше слов не потребовалось. В глазах отца Мартина блеснула смесь гордости и бесконечной нежности, и он убрал деньги, чтобы не портить момент.

Атмосфера становилась жарче и радушнее. Воздух гудел от смеха, споров и звона бокалов, в которых, как заметил Ют, был не только сок. Шум стоял такой, что, казалось, стены дома разойдутся по швам от избытка жизни и счастья.

Ют, исполняя роль гостеприимного хозяина, копошился на кухне. Со стороны это выглядело как медитативный ритуал. Натянув передник и вооружившись лопаткой, он сосредоточенно перемешивал что-то в воке. Изредка ворчал под нос и нервно поглядывал в книгу рецептов, исписанную его же неразборчивым почерком. С плиты тянуло въедливым запахом гари — чеснок явно был пережарен.

Лайт прихватил еще льда и задержался понаблюдать. Его забавляло, как Ют, покусывая нижнюю губу, пытался спасти блюдо, сгребая почерневшие кусочки со сковороды на салфетку.

Гости были увлечены спором о ценах на дуриан, и Лайт незаметно для щелкнул пальцами. На салфетках вспыхнуло пламя: четкое, ровное, размером со спичечный коробок. Оно прожигало бумагу с тихим шипящим звуком. Ют почувствовал знакомый леденящий холодок и резко опустил взгляд. Огонь расползался, угрожая перекинуться на деревянную столешницу.

Выверенным движением он шлепнул по нему влажным полотенцем; шипение тут же стихло, оставив после себя обгоревший след. После невозмутимо нырнул под раковину, пошарил там и достал новый огнетушитель. Аккуратно поставил его на почерневшее пятно и медленно поднял взгляд на старшего. В его глазах читалось: «Попробуй еще раз — и увидишь, что будет».

Лайт притворно съежился. И пока Ют предупреждающе накручивал полотенце на кулак, он продолжал его подначивать, изредка поглядывая на шумную компанию. В соседней комнате кто-то громко засмеялся.

Праздник затянулся до поздней ночи. Постепенно громкие голоса стихли, сменившись усталым бормотанием и довольными вздохами.

Лайт взял на себя роль перевозчика. Пикап превратился в такси для перебравших гостей: пассажиры клевали носами, напевая обрывки песен. Он развозил их по спящей деревне под аккомпанемент храпа с заднего сиденья.

Пока машина колесила по окрестностям, в доме шла другая, не менее важная работа. Ют, сдвинув брови, атаковал горы грязной посуды. Вода шипела, брызги летели во все стороны, а он выскребал пригоревший соус. Отец Мартин, закатав рукава, методично собирал окурки (сегодня он разрешил курить в доме), сминал бумажные тарелки в тугой шар и вытирал пролитое вино. Они работали молча, как давно слаженная команда, изредка перебрасываясь короткими репликами:

— Подметешь там у порога?

— Уже.

Попытки Ба Яй помочь не увенчались успехом. Получив двойное категорическое «нет», она не стала спорить и тихо удалилась во двор — выпить чаю и перевести дух после шумного застолья.

Жара наконец-то выпустила деревню из своих тисков. Тот густой, удушливый саван, неделями висевший в воздухе, растаял. Ночь впервые за долгие месяцы удивила стойкой прохладой и свежестью. Воздух легко и свободно гулял по щиколоткам, балуя бодрящей влагой с залива. Даже изможденная зноем земля выдохнула шелестом трав и легким треском остывающих камней.

Когда Лайт вернулся, в кухонном окне все еще горел свет — Ют заканчивал дела. Из церкви проступал тусклый отблеск настольной лампы из кабинета отца Мартина: священник снова нашел предлог задержаться среди книг и бумаг. Для него это было такой же необходимостью, как и молитва.

Все возвращалось к привычному ритму, и деревня мирно спала. Окинув взглядом двор, Лайт сразу приметил Ба Яй. Она сидела на скамье в густой тени раскидистого такьяна — маленькая, согнувшаяся фигурка. Рядом стояла кружка с чаем, от которой поднимался горьковато-мятный пар. Лайт, не раздумывая, направился к ней.

— Не спится, Ба? — Его голос прозвучал так тихо, что она не сразу его заметила, а после расплылась в морщинистой улыбке.

— Старым костям сон не идет, сынок, — она ласково погладила его по плечу. — Всех развез?

— Всех. Сомчая чуть не выбросил в огороде. Он всю дорогу пел про молодость и первую любовь. Пришлось слушать.

— Ох уж этот Сомчай… — Она снисходительно качнула головой. — Добродушный, и руки золотые. А вот сердце — как у мальчишки. Ты его не слушай, он всем про первую любовь поет. У него их, поди, с десяток было.

Лайт улыбнулся. Ба Яй, как всегда, попала в десятку. То ли в ней говорил богатый жизненный опыт, то ли природная проницательность, но в людях она не ошибалась. Она видела самую суть, не давая чувствам затуманить взгляд. Если бы в деревне выбирали президента, она стала бы безоговоговочным лидером.

Где-то с глухим шлепком упал перезрелый манго, оторвав Лайта от этих мыслей.

— Тяжело тебе снова привыкать к таким людям, как здесь? Простым и шумным.

Лайт хотел было отшутиться, но прямой и бесхитростный взгляд Ба Яй его разоружил.

— Иногда, — признался он. — Как будто я в шлеме и не могу четко разобрать все, что мне говорят.

— А ты шлем-то сними, — просто сказала Ба Яй. — И послушай, что я тебе скажу.

Лайт почувствовал, как в груди что-то тревожно екнуло.

— Ба… — начал он, но она перебила.

— Мартин… он тебе никогда не рассказывал, — она положила теплую ладонь ему на руку. — А ведь он тебя как сына любит.

Голос ее стал еще тише:

— Я знала его семью. Мы жили тогда по соседству. Итан, его отец, был архитектором. Он приехал из Канады по приглашению какой-то крупной строительной компании. Сейчас уже и не вспомню названия, — махнула она рукой, давая понять, что это не имеет значения. — Он был как герой из журнала для местных девушек. Красивый, высокий, с хорошими манерами, а главное — иностранец, что очень прельщало тогдашнюю молодежь. Дела у него шли в гору, ему пророчили большое будущее. А потом он познакомился с Камлаи.

Она была местной красавицей, но очень падкой на чужой кошелек. О ней ходили разные слухи, да и в семье не все ладилось. Но Итан был молод и влюблен. Вскоре они поженились, родился Мартин, а через пару лет — Томас.

Ба Яй перехватила удивленный взгляд Лайта.

— Да, да, дорогой. У Мартина был брат.

Вдохнув побольше воздуха, старушка продолжила:

— По правде говоря, Камлаи была не самой хорошей матерью. Ее больше интересовала шикарная жизнь за границей. Итан же, напротив, всем сердцем прикипел к Бангкоку. Он считал, что это отличное место для детей. Но все рухнуло так же быстро, как и началось… Она стала часто пропадать, гулять по ночам. Дела у Итана тоже разладились. Инвесторы уходили, и вскоре компания обанкротилась. Тогда Камлаи заявила, что не собирается прозябать в нищете: она встретила кого-то более перспективного и при деньгах. Подала на развод и уехали за границу к этому мужчине вместе с Томасом. Обещала, что Итан сможет общаться с сыном, но это оказалось ложью. Связь оборвалась почти сразу, а вскоре они и вовсе сменили имена. Мартин не находил себе места — он души не чаял в младшем брате. Поговаривали, что Камлаи снова вышла замуж. Никто толком не знает, кем был тот мужчина, но точно с серьезными деньгами и сомнительной репутацией.

Голос Ба Яй стал тверже:

— Мартин искал брата. Писал письма в никуда, звонил по отключенным номерам. А Итан начал выпивать. Что оставалось этому ребенку? Он таскал пьяного отца домой, умолял, плакал... А потом просто перестал. Приходил ко мне, мялся в дверях и просил то риса, то хлеба. Я начала забирать его к себе: кормила и отправляла в школу.

Лайт слушал и чувствовал, как его ладони покрываются холодным потом.

— Спустя время они уехали в Канаду, к престарелым родителям Итана. Но это ничего не изменило, и теперь присматривать нужно было не только за отцом. Мартин все тянул на себе — находил подработки, учился по ночам. Сначала умерли старики, а вскоре и Итан. К тому времени Мартин уже был в семинарии — это единственное, что не позволило ему развалиться на части. Позже он продал дом, оставшийся в наследство, и вернулся сюда.

Она подняла глаза. Лайт был подавлен ее рассказом. Он не знал.

— Мартин всегда брал на себя слишком много, — вздохнула старушка. — Думал: если будет достаточно хорошим, Бог заметит это и вернет ему семью. Но этого не произошло, и тогда он придумал себе другую. Сначала это был приют, а потом — ты.

Сказанное Ба Яй гремело в голове Лайта громче самой сильной грозы.

Он не произнес ни слова. Лишь медленно поднялся и склонился перед старушкой в глубоком вае. Развернулся и направился к церкви.

— Иди, мальчик мой… Ты не можешь всю жизнь провести в неведении, — прошептала она вслед, глядя, как тот подходит к двери.

Лайт замялся на пороге, сжимая увесистую дверную ручку. Его накрывал нервный озноб. Он то тянул ее, то отпускал, придерживая дверь, чтобы не выдать своего присутствия. Хотелось вырвать из памяти дни, когда он считал себя жертвой. Раньше воспоминания жгли болью, а теперь — невыносимым стыдом.

Он не вошел, не пересилил себя. Окончательно отпустил ручку и сел на пороге, облокотившись плечом о невысокий декоративный заборчик.

Ба Яй, сама не ведая, забросила его в тот самый день, восемь лет назад. Ощущения ожили физически, и Лайт снова почувствовал холодную скамью церкви под затертыми брюками. Стиснув зубы, он с усилием удерживал в ладонях обжигающий крест. Соленый пот заливал глаза, а боль пульсировала от кончиков пальцев до локтей. Крест прожигал ладони до самой кости, но он не отпускал. В воздухе повис тошнотворный запах паленой плоти.

— Почему? Почему ты не можешь принять меня?! Чего ты от меня ждешь? — его шепот переходил в сипение, а слова вязли в горле.

Он сорвался на истерический крик:

— Я делал все, что ты хочешь! Я был тем, кем ты хочешь! Разве этого мало? Каждый день я ломаю себя, чтобы быть достойным твоего благословения. Я не понимаю…

Слезы градом скатывались по щекам. Фарфоровая кожа Лайта стала мертвенно-бледной, он был на грани обморока.

— Ты прощаешь воров, убийц и насильников, стоит им только попросить. А я? А как же я? Я ничего тебе не сделал… Это и есть твоя справедливость?

Лайт с ожесточением отшвырнул крест, не в силах больше терпеть боль. Хрупкий подросток сжался до позы эмбриона прямо на церковной скамье. Он продолжал заливаться слезами, пока тихий голос не заставил его вздрогнуть. Отец Мартин подошел и присел рядом.

— Что с тобой, мальчик мой?

Захлебываясь рыданиями, Лайт с трудом выговаривал слова, но все же собрался и сел:

— Я… я не понимаю, — его голос дрожал. — Я хочу быть хорошим. Я молюсь, я живу по его правилам. Я постоянно прошу прощения, хотя ни в чем не виноват. А он… — Лайт протянул обожженную ладонь отцу Мартину.

У того потемнело в глазах: ожог был серьезным.

— А он мне — это в ответ!

Священник схватил Лайта и с силой прижал к себе, боясь, что тот снова себе навредит:

— У каждого свой путь, — попытался он успокоить. — Бог испытывает нас, чтобы сделать сильнее.

— Сильнее?! — Лайт вырвался из объятий. — Я не хочу быть сильнее! Я хочу быть нормальным! Меня тошнит от этих испытания! — В его глазах вспыхнул гнев: чистый, истинный. — Если Бог такой любящий, почему он позволяет этому происходить? Почему не освободит меня от этих жутких мыслей?

Он с кулаками набросился на священника и колотил его в грудь. Тот лишь стоял, склонив голову, пока Лайт окончательно не выбился из сил. Тогда отец Мартин снова прижал его к себе, не оставляя шанса сопротивляться.

— Мальчик мой! Я больше всего на свете хочу тебе помочь, но не знаю как. Одно я знаю наверняка: никто не вправе диктовать тебе, кем быть. Ни я, ни Бог, ни кто-либо еще.

— Кто я такой? Я так устал… — продолжал всхлипывать Лайт, уткнувшись лицом в сутану священника.

— Это решать только тебе.

Лайт больше не слышал слов. Он лишь чувствовал крепкое объятие — единственную точку опоры, которая делала мир чуточку безопаснее.

Дыхание сбилось. Резко вырвавшись из цепких лап памяти, он по-прежнему сидел на пороге церкви. Ночные сны не шли ни в какое сравнение с этим кошмаром наяву. Годы, проведенные в Канаде, ушли на бесконечный анализ и попытки понять, почему священник отправил его туда. Он всегда приходил к одному и тому же выводу: это было отступление взрослого, который сдался и хотел избавиться от балласта.

Но история Ба Яй перевернула все с ног на голову. Нет, он не сдался.

Наоборот. Он сделал единственное, что мог, и прошел сам, когда его мир рухнул. Видя мучения Лайта, он не раздумывая выбрал тот же путь. Не чтобы избавиться — в надежде спасти.

В груди растекалось тепло, будто старый, измазанный холст покрыли свежим грунтом и выдали новые краски. И он рисовал заново. Лайт поднялся и отряхнул одежду. Он все еще не был готов зайти внутрь, но теперь знал: когда это случится, в его глазах будет только понимание и благодарность.

Луна сместилась за крышу церкви, забрав с собой свое свечение и преломленные тени. На скамейке под старым такьяном осталась стоять кружка недопитого чая. В эту ночную темноту Лайт вглядывался сквозь влажные глаза.

— Спасибо, Ба.

Глава 13

На экране мелькнул очередной слайд. Изображение глиняной таблички с клинописью застыло в аудитории, заливая ее призрачно-сливовым светом.

Элайджа сделал заключительный акцент указательным пальцем и обвел взглядом забитые под завязку ряды.

— На этом все. Следующую лекцию ждите по расписанию. Не забудьте про рекомендованную литературу.

Его поставленный голос прозвучал ровно и профессионально.

Студенты зашевелились: захлопывали ноутбуки и сгружали конспекты в рюкзаки. Помещение наполнилось смехом, скрипом стульев и приглушенными обрывками фраз. Поток в спешке хлынул к выходу — на обед и следующие пары.

Но несколько студентов задержались у профессорского стола и сбились в робкую кучку. Две девушки и парень переминались с ноги на ногу, пока основная толпа не вытекла в коридор.

— Извините, профессор, — начала одна из девушек, смущенно поправляя волосы. — Мы просто хотели поблагодарить. Ваши лекции — это лучшее, что было в этом семестре.

Она протянула ему бумажный пакет, от которого пахло ванилью и кокосовым молоком.

— Это каном-чан[1], — поспешил добавить парень. — Моя бабушка делает лучшие в округе. Мы подумали, вам, наверное, некогда готовить.

Элайджа улыбнулся выверенно правильно. Он принял угощения и кивнул:

— Очень мило с вашей стороны. Спасибо.

Его реакция стала зеленым светом для эмоционального всплеска. На него тут же обрушился поток комплиментов — они разлетались, как бумажные самолетики в открытое окно.

Профессор только и успевал переводить взгляд с одного студента на другого, теряя нить услышанного. Спустя пару минут он и вовсе воспринимал их слова как бессодержательный фон.

Раскрасневшись, воздыхатели наконец отступили. Они пылко раскланялись и сгорая от неловкости, поспешили к выходу,.

Слайд на экране снова сменился: солнечная карта древних торговых путей осветила аудиторию — и профессора будто окатили кипятком.В последнем ряду сидел Лайт.

Он не двигался — просто смотрел: тяжело и сосредоточенно, прожигая насквозь.

Кровь ударила в виски. Элайджа заморгал и сглотнул комок в горле.

Ряд был пуст. Только пыль хаотично кружилась в луче проектора.

Это заходит слишком далеко, — мысль отозвалась холодной испариной на ладонях.

Думать о Лайте уже недостаточно? Но видеть… Это новый, тревожный рубеж его личного безумия.

Профессор сдавленно вздохнул и опустился на стол, уложив голову на вытянутые руки. Прохладная поверхность дерева ненадолго приглушила пульсацию в висках. Сознание стало подвижным, утягивая в поверхностную дремоту.

Дверь открылась резко и со скрипом. Элайджа дернулся и поднял голову.

Из коридора донеслись возгласы студентов и чей-то смешок, а на пороге, оттесняя любопытных, возник Хейз. Он вошел, и дверь за ним так же резко захлопнулась.

— Твой отец звонил, — произнес он без предисловий, остановившись в шаге от стола. — Несколько раз. Я сказал, что у тебя лекция.

Элайджа выпрямился, и по спине пробежало знакомое напряжение.

— И что он хотел?

— Ничего такого, что могло бы тебе понравиться. В резкости и категоричности вы с ним очень похожи.

Профессор иронично улыбнулся:

— Какая трогательная параллель. Надеюсь, на этом наше сходство заканчивается.

— Джа, он ждет тебя сегодня на ужин. Будут важные гости, и ему нужен идеальный сын.

Если бы взгляд убивал, Хейз был бы уже мертв. Элайджа был готов на все, лишь бы не слышать слово «нужен». Ему тоже был нужен идеальный отец, но это правило работало только в одну сторону.

И сколько ни ставь на черное, кости всегда выпадают на красное.

Хейз лишь развел руками — приказы не обсуждаются.

— А альтернатива ужину какая? — все же спросил Элайджа.

— Лайт, конечно, — ответ был очевиден.

Не скрывая пренебрежения, профессор откинулся в стуле и уставился на замершую фреску с размытыми ликами богов.

— Как по мне, — задумчиво произнес он, — это два берега одного и того же ада.

Хейз согласно кивнул и начал сгребать книги со стола. Он ненадолго задержался на экземпляре по древним языкам. Осмотрел его со всех сторон с сомнительным прищуром и показал Элайдже — тот снисходительно отмахнулся.

Собрав тома в стопку, он покрутил пультом от проектора и выключил слайды. Аудитория мгновенно погрузилась в вялотекущий сон, а профессор еще раз окинул взглядом дальние ряды — они были пусты.

Элайджа устроил длительный перекур. Плотная пелена дыма висела в кабинете: он специально не открывал окно и Хейзу не позволил.

До ужина оставалось полчаса, а на дорогу требовалось в два раза больше. Элайджа не торопился, и его никто не подгонял — огонь тлеющей сигареты медленно подбирался к пальцам.

Профессор молчал, стоял у стола и сверлил взглядом свою обувь. Рука застыла у переполненной пепельницы, и казалось, он погружен в тревожные мысли, но на деле просто тянул время.