Все святые замолкают перед рассветом

— Их все любят, — пробубнил отец Мартин.

— Молчи, паршивец! — скомандовала она и наконец заметила Элайджу. Внимательно рассмотрела его с ног до головы, повернулась к Лайту и подмигнула: — Твой парень симпатичный. Глаза добрые. В отличие от некоторых.

Она покосился на отца Мартина.

— Да хватит уже. Я все понял. Мне стыдно, — священник выпрямился, плотно сжав губы. Он всеми силами сдерживал смех, глядя, как Ют катается в истерике по полу.

Лайт стоял в легком ступоре, а Элайджа не знал, куда себя деть. Особенно когда Ба Яй подошла к нему и протянула пирожки.

Он суетливо поклонился:

— Спасибо вам, я обязательно попробую.

— Попробуй и корми моего мальчика. Ты должен о нем заботиться. Смотри, какой худой!

Профессор почувствовал, как горит лицо. Он был уверен, что давно разучился смущаться, но сейчас казался абсолютно потерянным, и все, что смог сделать, — это посмотреть на Лайта. Тот лишь выразительно поднял брови и послал ему воздушный поцелуй.

Ют и священник сорвались на громкий смех, а бабуля только махнула на них рукой — мол, что взять с молодежи — и пошла к холодильнику выложить гостинцы.

С ее уходом на террасу вернулась тишина. Она была такой неловкой, что Элайджа ушел в комнату под предлогом срочного звонка. Отец Мартин нашел тенек и, потирая затылок, углубился в подсчет стройматериалов для ремонта. Лайт собирал кружки, но Ют перехватил их прямо из рук:

— Давай я, — сказал он. — Ты помоги Ба Яй с сумками. Она тебя ждала.

На кухне царил привычный бабушкин хаос: на столе громоздились контейнеры с едой, связки зелени и те самые рыбные пирожки. Ба Яй напевала себе под нос что-то на лао [2]и по-хозяйски распихивала гостинцы по шкафам и холодильнику.

— Давай-ка, помоги разгрузить ту корзинку, — бросила она Лайту, когда тот показался в дверях.

Он послушно приступил к этому важному, почти гипнотическому ритуалу. Вынимал банки с соленьями, пачки пряностей, свертки со сладостями. Слушал ее ворчание о ценах на рынке, кивал и подставлял руки. Даже сейчас он безумно скучал по временам, когда это было привычной рутиной. Казалось, та легкость испарилась, как только он повзрослел. Тепло и привязанность никуда не делись, они трансформировались в потребность быть монстром, чтобы защитить тех, кто видел в нем человека.

Время с Ба Яй всегда текло иначе — плавно и размеренно. Когда последние банки были расставлены по полкам, а пирожки аккуратно разложены, она вложила один ему в руку:

— На, ешь, пока теплый. А то опять забудешь.

Лайт неторопливо жевал, глядя, как она в третий раз протирает стол.

Послышалось, как на повороте притормозила машина.

— Опять гости? — засуетилась бабушка.

— Не гости, Ба... За гостем. Пора провожать.

Он отряхнул крошки с пальцев и вышел из кухни. На лестнице уже стоял Элайджа — собранный и сосредоточенный. Никто не хотел неловких пауз и натянутых прощаний. Машина просигналила — это стало поводом выходить, не начиная разговор.

Ют уже успел переброситься парой слов с Хейзом. Даже вкинул несколько местных шуток, на что тот снисчительно улыбнулся, выискивая взглядом Элайджу. Но, увидев его идущим к машине вместе с Лайтом, изменился в лице. Его взгляд стал настороженным, а тело напряглось до хруста в швах рубашки. Профессор сделал последний неловкий кивок в сторону хозяев, а после упал в кожаное кресло, словно в спасительную капсулу.

Лайт с Ютом стояли у дороги, глядя вслед машине. Она медленно развернулась, оставив после себя облако пыли.

— Ну и зачем ты с ним так? — спросил Лайт, не отрывая взгляда от удаляющегося автомобиля.

— А что такого? — Ют потыкал ботинком землю. — Скучно же было. Да и зазнался больно, с первого взгляда видно.

— Нонг?

— Да ладно тебе, праведник. Правила этого дома просты: либо ты играешь по ним, либо ты — мишень. — Ют явно упивался моментом: — Я всего лишь указал его место и разрядил обстановку.

— Он готов был сквозь землю провалиться, но ты не остановился. Точно не чтобы «разрядить», — Лайт сделал в воздухе кавычки пальцами. — А проверить, как глубоко войдет нож, прежде чем сломается.

Ют замешкался. Он смотрел на старшего с нарастающим изумлением: тот видел его насквозь.

— Я просто...

— Не просто, — перебил Лайт. Он шагнул вперед, и его тень накрыла Юта. — Ты нащупал его слабость, отвлек и нанес удар. С ювелирной точностью. Одними словами.

Повисла секундная пауза.

— Да ты опаснее, чем я.

У Юта непроизвольно отвисла челюсть.

— Это... это ты меня сейчас похвалил? — вырвалось у него.

Лайт направился к дому, и младший бросился вдогонку, цепляясь за его руку.

— Ну скажи, что я молодец. Ну скажи!

— Ты молодец, нонг. Доволен? — неохотно выдавил Лайт. Он всеми силами сдерживал улыбку, но она против воли расползалась по лицу.

— Скажи это еще раз…

Ба Яй и отец Мартин сидели на террасе. Они провожали взглядом шумную парочку, пока те не скрылись за дверью. Священник успел вкратце рассказать о вчерашних событиях. Старушка сидела, поглощенная мыслями, и неодобрительно качала головой.

— Ты же расскажешь ему правду? — наконец заговорила она.

— Не думаю, что это нужно.

— Не играй в Бога, Мартин. Мальчик имеет право знать, что его не бросили, а ты сам забрал его из рук матери.

Священник склонил голову. Было видно — он вскипает от напряжения.

— Я взял этого ребенка. Я дал ему имя. Я вырастил его. И мне нести за это ответственность, — тяжелым, натянутым тоном отчеканил он каждое слово.

— Ты взрастил в себе тщеславие, а потом воспитал это в Лайте.

Отец Мартин ничего не ответил. Его плечи, обычно такие прямые, заметно сгорбились. Ба Яй не желала больше продолжать разговор. Она собралась было уходить, как священник поднял на нее взгляд.

— Он и так ненавидит себя, — прошептал он с глубоким отчаянием. — Что я ему этим дам? Еще один повод для ненависти?

Старушка глубоко вздохнула. Лайт был не единственным ребенком, к которому она была привязана, отец Мартин тоже вырос на ее глазах. Она лучше всех знала трагедию его семьи — все, через что ему пришлось пройти. Ее жизненный опыт был велик и уважаем, но ей навряд ли хватило бы и десятка жизней, чтобы чувствовать себя вправе давать советы. Ба Яй подсела ближе и еще какое-то время молча гладила своего Мартина по голове.

[1] Азиатский коэль — крупный вид кукушек, широко распространенный в Таиланде. Они знамениты своим невероятно громким, навязчивым пением, которое звучит с раннего утра и до позднего вечера.[2] Лао — официальный язык Лаоса, также распространенный в приграничных регионах Таиланда.

Глава 11

Машина мягко покачивалась на ухабах грунтовки, пока не выехала на асфальт.

Элайджа прислонился затылком к стеклу, наслаждаясь прохладой салона. Закрыл глаза и наконец почувствовал приятную расслабленность. Рядом с Хейзом можно быть каким угодно: разбитым, сломленным, ворчливым — он не судил за человечность.

Свое положение профессор оценивал как что-то среднее между эффектным провалом и полным фиаско. Где пролегла та невидимая линия, которую нельзя было переступать? Почему, когда казалось, что все под контролем, его размотали как клубок и выставили пьяным дураком в чужом доме?

Элайджа расстегнул рубашку и размял шею, пытаясь избавиться от скованности в мышцах.

— Невыносимо, — тихо, но отчетливо произнес он.

Хейз, не сводя глаз с дороги, слегка повернул голову:

— Что именно?

— Все это... — Профессор жестом указал в сторону деревни. — Они все там сумасшедшие. Я не понимаю, как можно существовать в таком хаосе.

— Думаю, это называется «бытовой коммуникацией», — последовал спокойный ответ. — Тебе нужно больше общаться с людьми вне поставленных задач.

— Как можно просто общаться, заранее ничего не узнав о человеке? — Элайджа повернулся к нему с неподдельным изумлением. — Меня пугают эти люди... Они обнимаются, едят из одной тарелки, поддевают друг друга, а потом хохочут над какими-то тупыми, примитивными шутками. Это странно. Разве к такому можно привыкнуть?

Хейз ненадолго задумался, обгоняя грузовик.

— Странно — это когда ты собираешь досье на каждого, прежде чем заговорить, — сказал он тем же ровным тоном. — Ты же прекрасно имитируешь дружелюбие, когда нужно. Так в чем разница?

— Разница в том, что я все контролирую! — возмутился профессор. — А они делают это просто так. Это бессмысленно!

— Это нормальное человеческое общение, Джа, — незаметно улыбнулся Хейз. — Оно не всегда должно иметь тактическую цель. Иногда само общение и является целью. Хочешь, я тебя обниму для полноты эксперимента?

— Ой, отстань от меня, — буркнул Элайджа, отстраняясь к окну.

— Кстати, тот парнишка рядом с Лайтом. Ты...

— Я знаю.

Хейз на мгновение повернулся к профессору:

— И что будешь делать?

В ожидании ответа он нервно сводил брови, бросая быстрые взгляды на дорогу.

— А что бы ты сделал, если бы джокер оказался в твоей колоде?

Спокойная улыбка Хейза сменилась ехидным оскалом. Он включил музыку погромче и вдавил педаль газа в пол:

— Разыграл бы карту.

Кругляш солнца висел над высотками, как раскаленный шар. В ядовито-белом свечении он приобретал чуть уловимое пляшущее марево. Казалось, воздух дрожал, струился, искажая силуэты зданий вдалеке. Бангкок, как мороженое, таял на горизонте.

На въезде образовалась обычная субботняя пробка. Шоссе превратилось в длинную разноцветную полосу из автомобилей, которые не въезжали, а медленно вползали в город.

В салоне ощущался эффект аквариума — мир за стеклом стал беззвучным и лишенным запахов. Но тело все еще воспринимало его как глухое, непрерывное давление от двигателей фур и вибрации асфальта.

В пыльной зелени у обочин копошились вороны. Они нагло прохаживались взад-вперед, обозначая свою территорию.

После спокойной и размеренной деревни появилось стойкое ощущение: стоит пересечь эту воображаемую границу — и правила изменятся. Ты еще на дороге, но город уже в тебе.

Профессор успел подремать. Он открыл глаза, когда автомобиль свернул к светлому фасаду жилого комплекса. Хейз заглушил мотор, и Элайджа уставился на него мутным, сонным взглядом. Нужно было идти и быть готовым ко всему.

Они вышли на улицу. Пространство перед комплексом было внушительным и походило на широкий подиум, вымощенный плитами из теплого персикового камня. Стены здания сливались с дорожной отделкой, а единственным ярким пятном на них был вертикальный сад из папоротников и ползучих растений. Он выглядел настолько безупречно, что поначалу показался искусственным, словно каждая веточка была выточена и отполирована вручную.

Элайджа натянул манжеты рубашки на запястья, чтобы надежно скрыть шрамы. В этом месте они напоминали о себе громче, чем где-либо еще.

Хейз пошел вперед и услужливо открыл стеклянную дверь. Их встретил просторный холл с парящими потолками, залитыми свечением огромной хрустальной люстры. Матовый оникс стойки консьержа выгодно контрастировал с серым мрамором пола.

Все вокруг было выверено и кричало о роскоши и статусе. Даже обслуживающий персонал ходил нога в ногу, синхронно кланяясь жильцам и их гостям.

В пентхаус Кроу вел персональный лифт. Хейз сразу направил Элайджу к нему, стараясь оградить от лишних глаз. Вход располагался особняком, за матовой перегородкой, на дисплее которой светился текст со строгими правилами.

Кабина открылась без звука. Внутри — ни кнопок, ни зеркал. Только электронный счетчик со стрелкой, указывающей направление. Стены были обиты замшей цвета влажного песка, а на полу — дерево редкой породы.

Подъем казался невыносимо долгим. Тишина нарушалась лишь собственным дыханием и едва уловимым шуршанием одежды — Хейз разглаживал складки на плече профессора и поправлял воротник.

Верхний этаж встретил еще одним холлом с единственной дверью. У нее, как часовой на посту, стоял знакомый верзила. Вокруг минимализм, доведенный до фанатизма: белые стены, черный ковер, точечный свет. Ничего лишнего.

Идти дальше Хейзу было запрещено.

— Персонал не допускается в жилые зоны, — преградил ему путь охранник, отстраняя рукой от прохода.

Элайджа поморщился и вошел без стука.

Отец медленно поднял на него взгляд. Он сидел напротив входа на небольшом диване: его изогнутые ножки и фигурный каркас напоминали мебель эпохи французского классицизма и совершенно не вязались с остальным интерьером. Кроу сразу заметил запавшие глаза сына, стеклянные от недосыпа и вчерашнего виски.

— Где твой верный пес? — произнес он без эмоций.

— Его зовут Хейз, — акцентировал Элайджа, понимая: тот прекрасно знает его имя. — Он ждет за дверью.

— Хорошо. Так и должно быть.

Кроу принял позу, кричащую о самодовольстве: заложил ногу на ногу и широко раскинул руки по спинке. Он щурил глаза, бесцеремонно разглядывая сына. В реальности подобное поведение означало лишь одно — пренебрежение к собеседнику. В этом он был действительно хорош.

— Твой внешний вид неприемлем, — его пальцы барабанили по дорогой ткани.

Элайджа остался у двери. Он не собирался затягивать разговор и был готов уйти в любой момент. Скованность сменилась притоком адреналина, который разогнал кровь до пульсации в висках.

— Я налаживал контакт, — вырвалось у него раздраженно. Это была обычная реакция на назидательный тон отца.

— Нам нужен не контакт, а гарантия его невмешательства в наши дела.

— Не думаю, что Лайт осознает, во что вмешивается.

— Это не отменяет ущерба, который он приносит, — Кроу нервно вскочил и в пару шагов оказался у большого панорамного окна. — Он превратил Торонто в свою тренировочную площадку. Я не вмешивался и наблюдал, но партнеры были напуганы и отказывались от сделок. Мы потеряли ключевые позиции.

Он стоял спиной к сыну и как коршун глядел на раскинувшийся внизу мегаполис. С высоты птичьего полета тот напоминал огромный муравейник со своим хаотичным порядком. По натянутой осанке и тому, как отец растирал ладони, Элайджа считал его настроение.

— Ты во мне сомневаешься? Разве я не выполнял твои приказы? — голос профессора сорвался. — К нему нужен правильный подход, а не грубая сила. Ты сам учил меня...

— Я учил тебя побеждать, — холодно перебил Кроу, — брать то, что нужно. А ты играешь в ученого.

Элайджа закипал, теряя контроль. Он ненавидел это чувство, но не мог сохранять ясность ума рядом с человеком, который заложил в него максимум уязвимых точек и постоянно их тестировал, чтобы убедиться: они все еще работают. Профессор засунул руки в карманы брюк и принялся заламывать суставы до онемения.

— Лайт не так прост.

— Конечно, не прост. В нем огромный потенциал, о котором ты можешь только мечтать. — Кроу повернулся к сыну, и его взгляд наполнился блеском презрения. — Для такого, как ты, это сложно? Ты боишься?

— А может, это ты боишься? — профессор сорвался на крик. — Боишься, что я справлюсь и получу твое кресло?

Наступила тишина, настолько густая, что в ней звенело. Кроу не двинулся с места, но его взгляд стал тяжелее.

Элайджа перешел в наступление:

— Может, это ты слишком легко распрощался со своим саном? — Он шел на отца, тыча в него пальцем. — Заигрался в то, что не можешь контролировать?

— Саном? — отозвался тот, и его ядовитый тон разнесся звучным эхом. — Бесполезный атрибут. Мир в тот же миг забыл, кто такой священник Эдриан Кроу. Зато все прекрасно знают, кто я теперь. Я создал правила, которые он нарушает. Я навел порядок, в который он вносит хаос. А ты до сих пор путаешь сострадание со слабостью, а дипломатию — с промедлением. Ты такой же, как твоя никчемная мать...

— Не смей говорить о ней! — Элайджа с яростью схватил отца за ворот.

Тот даже не дрогнул. Сделал уверенный шаг вперед, переходя в контратаку.

— Ты хочешь власти? — Слова звучали резко, подавляюще. — Законного основания стать выше меня? Ты получишь его, когда приведешь мне Лайта.

Кроу жестко оттеснял сына к двери. Элайджа, теряя опору, вынужденно отступал.

— Даю тебе месяц, — прозвучало уже без эмоций. — И приведи себя в порядок. Ты меня позоришь.

Кроу потер пальцы, словно прикоснулся к чему-то неприятному. В каждом его движении читались снисходительность и холодная отстраненность.

Профессор развернулся и вышел.

Хотел ли он власти? Да, хотел. Но не в том понимании, которое в это вкладывал его отец. Не ради богатства и влияния, а ради права сказать «нет». Сказать «оставь меня в покое». Сказать «я не пойду». И чтобы за этим ничего не последовало.

В коридоре его ждал Хейз. Увидев бледное лицо профессора, он все понял.

Пока лифт ехал вниз, в кабине висело давящее молчание и нервозность. Хейз смотрел на их силуэты в стали дверей и слышал неровное дыхание Элайджи.

— Спасибо, — глядя перед собой, произнес профессор.

Хейз оторвался от созерцания их двойников:

— За что? — спросил он настороженно.

— За то, что не задаешь вопросов. Большинство на твоем месте уже засыпало бы меня ими. А ты молчишь. Я это ценю.

Двери разъехались, открывая вид на залитый светом холл.

— Иногда тишина — это лучшая компания, — добавил Элайджа, выходя из лифта.

Хейз смотрел ему вслед, погруженный в свои мысли. Только когда двери начали закрываться, он спохватился и вышел следом. В Элайдже было столько скрытой силы, что он невольно проникался к нему глубоким уважением. Вопреки всему, профессор никогда не сдавался.

Машина не трогалась с места. Хейз сидел, положив руки на руль. Он смотрел сквозь лобовое стекло на безупречный фасад комплекса. Вскоре профессор успокоился, и его дыхание выровнялось. Десять минут с тем, кому можно доверять, сработали лучше любой терапии.

Они плавно выехали со стоянки, свернув к окраине. Бетонный пейзаж начал редеть, сдаваясь под натиском зелени. Элайджа не спросил, куда они едут, а просто смотрел на мелькающие предместья, силуэты домов и автобусных остановок.

Следующий поворот вывел на узкую дорогу, больше похожую на проселок. Она вилась между холмами, заросшими диким кустарником и стройными казуаринами. Машина мягко покачивалась — сначала по укатанному грунту, а потом и вовсе по рыхлой земле.

Место не было незнакомым — Хейз знал, куда едет. Он нашел его в первую неделю жизни в Бангкоке, когда часами гонял на мотоцикле, привыкая к новой стране. Оглушительный простор после сдержанного Лондона заставлял его искать уединения. Сюда он приезжал, чтобы побыть с ветром и своими мыслями. А сегодня привез того, кто нуждался в этом сильнее.

Машина остановилась на небольшой площадке на краю крутого склона, поросшего цепкими корнями деревьев и яркими пятнами диких орхидей. Над ней плотным шатром нависали кроны старых исполинов, в прохладной тени которых легко было спрятаться от посторонних глаз. Своего рода природный «домик на дереве»: отсюда ты видел все, но никто не видел тебя.

Под ногами земля резко обрывалась метров на двадцать, а внизу, насколько хватало глаз, раскинулась широкая и спокойная пойма реки. Высота не пугала — она дарила ощущение свободы и легкое головокружение от открывшегося простора.

Вода цвета потускневшего свинца казалась жидким, медленно текущим отражением неба. Шум города сюда не долетал. Его сменил монотонный, умиротворяющий гул цикад и редкие крики пролетающих птиц.

Хейз выключил двигатель и отщелкнул ремень безопасности. Вышел из машины, обошел капот и открыл пассажирскую дверь.

Это не был жест слуги — скорее человека, протянувшего руку другу, который слишком далеко зашел в темную комнату. Элайджа тяжело поднялся и остался стоять у автомобиля, наблюдая, как Хейз подходит к краю обрыва.

Прогретый воздух взбодрил легкие после кондиционированного салона. Пальцы профессора нащупали в кармане пачку. Он достал сигарету, покрутил ее, улавил знакомый запах табака и вложил обратно. Не здесь и не сейчас.

— Я сюда часто приезжаю, — заговорил Хейз, глядя на воду. — Сначала просто чтобы побыть в тишине. А потом и вовсе перестал замечать, как оказываюсь на этой дороге. Ноги сами знают, куда нести, когда голова переполнена. Что скажешь, Джа?

Он широко раскинул руки, словно пытаясь обнять все, что его окружало:

— Хорошо же? Спокойно.

Элайджа облокотился на капот и одобрительно закивал.

— Знаешь, что самое сложное? — продолжил Хейз. — Сохранить себя и не потонуть в навязанной роли. Иначе, когда все закончится, ты не выдержишь собственный взгляд в зеркале.

Профессор смотрел на силуэт друга на фоне светлого неба и понимал — тот говорит не о Лайте и не о задании отца. Он говорит о них самих. О годах в роли «пса», о вечной необходимости быть тенью, щитом, инструментом.

Ведь Хейза приставили к нему как надзирателя: наблюдать, шпионить, докладывать. Делать все, чтобы Элайджа оставался под полным контролем. И кто, как не он, знал, насколько удушающей была эта петля?

Разница заключалась лишь в одном: Хейзу нечего было терять, кроме репутации, которая его мало волновала. С Элайджей все было иначе. За него он переживал по-настоящему, а потому научился виртуозно подстраиваться под любые перемены и принимать удар на себя.

Раздался щелчок.

Потом еще один — тихий, сухой, будто под ногами лопнула ветка. Только звук шел не снизу, а прямо из обрыва.

Хейз вслушался. Тело превратилось в антенну, ловящую слабый сигнал. Он осторожно сделал шаг к самому краю. Подошвы туфель мягко вошли в рыхлую землю, а несколько камешков сорвались вниз и пропали в обрыве без единого звука.

Хейз наклонился и заглянул за край. Секунда тишины.

Снова щелчок, еще один...

Склон под ногами внезапно ожил. В глубине тенистого обрыва вспыхнула красная точка, за ней — вторая, третья.

Щелчки участились, превратившись в настойчивый треск, напоминающий неисправную электропроводку. Каждый звук зажигал новый огонек. Красные светлячки поднимались все выше, выплывая из ниоткуда, пока не достигли края площадки.

Они медленно кружились вокруг Хейза, образуя плавный мерцающий водоворот. Он потянулся к ним навстречу. Светлячки, почуяв знакомое, начали опускаться на его кожу и бегать по ладоням, щекоча их крошечными лапками.

В один момент светящееся облако сорвалось с места и рвануло к Элайдже, окутав его сияющим вихрем. Он стоял безучастно, пока в его глазах отражались десятки огоньков.

Один из них, самый смелый и любопытный, неуклюже уселся профессору на плечо. Элайджа поднял руку, и еще несколько светлячков опустились на указательный палец. Юркие живые самоцветы копошились и мигали, пытаясь что-то рассказать на своем языке. Остальные роились у погасших фар, стучась в рассеиватели в ожидании, что «большой брат» включится.

Когда эти маленькие дебоширы совсем разошлись, профессор вскинул руку и сделал поворотное движение пальцами, будто выкручивает приборную ручку старого радио. Светлячки тут же исчезли — растворились так же неожиданно, как и появились, оставив легкое послесвечение в воздухе.

Хейз вернулся к машине и облокотился на крыло рядом с Элайджей.

— Кстати, — задумчиво заговорил он. — Всегда хотел спросить: почему именно светлячки?

Профессор глубоко вздохнул, как перед важным откровением.

— Раньше наш дом был ближе к лесу, пока часть не вырубили под новые застройки, — его голос стал отстраненным, словно он говорил не о себе. — По вечерам на опушке клубились огни. Я их дико боялся. Думал, это глаза леса, и они следят за мной.

Он сделал паузу, собирая воспоминания — такие яркие, что даже сейчас они отозвались теплом в груди.

— Мама... она укладывала меня в кровать, а потом выходила на улицу и возвращалась с банкой. Сначала с одним светлячком, потом — с двумя, с тремя. Ставила их у моей кровати и читала сказки про светлячков-защитников. О том, как они доблестно сторожат сны и отгоняют ночные кошмары.

Его губы дрогнули в грустной улыбке.

— Сейчас я понимаю, что она сама это придумывала, но делала вид, что читает по книге. А когда я засыпал — выпускала их обратно. Однажды вечером мы пошли к лесу. Я уже не боялся, мне было любопытно.

Элайджа глядел в даль.

— Светлячков было невероятно много. Они летали вокруг, садились на рукава, на волосы. Это было так красиво. А мама сказала, что теперь они всегда будут меня защищать, что бы ни случилось.

Элайджа сделал паузу и скрестил руки на груди. Он впервые кому-то рассказывал о днях, когда мир был полон надежд и фантазий. Все казалось таинственным и интересным, а главное — рядом был человек, который мог объяснить все на свете. И даже если это отличалось от правды, Элайдже было все равно. Ведь он смотрел на мир глазами матери, в которых горела безмерная любовь какого-то вселенского масштаба.

— Мамы давно нет, — негромко продолжил он. — Но это навсегда врезалось в память. Поэтому, когда мне плохо, страшно или нужно успокоиться... первое, что приходит в голову, — это они.