Все святые замолкают перед рассветом

Лайт подошел ближе, кивком указав на порцию као-пхат:

[Примечание: Као-пхат — жареный рис с яйцом, овощами, иногда с курицей или креветками. Одно из самых популярных уличных блюд.]

— Острый?

— Настоящий! — засуетилась женщина и начала ловко накладывать рис в пластиковый контейнер.

Пока она упаковывала еду, Лайт почувствовал легкое шевеление у ног и опустил взгляд.

Один из котов закончил трапезу и переключился на гостя. Рыжий нахал сидел под тележкой и вытягивал шнурок из его ботинка, пытаясь утащить добычу в логово под колесом.

Лайт попытался его спугнуть, но кот не отступил, а высунулся наружу, чтобы посмотреть, кто мешает его гениальной краже.

Женщина протянула Лайту контейнер и шикнула на хвостатого воришку. Проказник нехотя отступил и улегся в стороне, усердно вылизывая лапу.

— Подскажите, где ближайший отель? Не для туристов, — уточнил Лайт, принимая теплый контейнер.

Женщина что-то энергично объяснила, указывая в сторону канала. Лайт поблагодарил ее и двинулся в указанном направлении.

Он шел не торопясь, ощущая тепло асфальта, не успевшего остыть к ночи. Рев мотобайков и крики клубных компаний остались позади. Вокруг были лишь пустые переулки, где его собственные шаги звучали слишком громко и отчетливо — как удары метронома в пустом зале.

Через пару кварталов его нагнала мысль. Ощущение дежавю.

Ночной Бангкок напомнил ему Торонто — студенческие годы. Разница была лишь в климате.

Вместо липкой духоты — пронизывающий, колючий морозец, пробирающий под куртку. Вместо запаха жасмина и стоячей воды — аромат кофе из забегаловки и выхлопные газы.

Менялись декорации и специи, но чувство оставалось тем же.

Лайт замедлил ход и погрузился в воспоминания. Он шел, глядя на свои ноги.

Один, два, три...

В ритме шагов взгляд зацепился за желтый лист на мокрой мостовой, и тепло под ногами мгновенно сменилось холодом обледенелого асфальта.

Лайт поднял глаза.

Это уже не переулок у канала — он снова был в Торонто.

Октябрь здесь всегда наступал незаметно. Срывал с кленов последние листья и долго кружил их в воздухе. Ветер завывал в узких переулках, словно предупреждая о чем-то неизбежном.

Тусклые фонари зажигались неспешно. Они не освещали, а лишь подчеркивали монолитные стены университета Святого Михаила.

Воздух был пронизан влагой, размытыми очертаниями огней и странным предчувствием. Лайт намеренно шел неторопливо, делая вид, что не замечает чужого присутствия.

Под мигающим фонарем студенческого городка он остановился и вальяжно обернулся. Ледяной блеск застыл в его глазах — холодный, пронизывающий взгляд, присущий тем, кто стоит на вершине власти.

— Почему бы вам не оставить меня в покое? — его голос разрезал ночную тишину.

Ветер стал порывистым. Фонарь быстро замигал, пока окончательно не погас.

Лайт закрыл глаза и вслушался в завывание.

Стоп. Это не ветер.

Чье-то шипение четко выбивалось на передний план. Потянуло гарью и горьким пеплом.

Глаза быстро привыкли к темноте, и он различил фигуры, застывшие между деревьями. Бесформенные тени с пустыми глазницами двигались неестественно и прерывисто. Они вели охоту.

— Значит, по-хорошему не понимаете, — ехидная улыбка мелькнула на его лице.

Тени освирепели, в них бушевала жажда обрести носителя. Они до ужаса боялись Лайта, но его энергия манила их, заставляя нападать ради шанса завладеть таким телом.

Одиночки, привыкшие прятаться в углах, сбивались в стаи, понимая: вместе они сильнее. Паразиты ходили за ним месяцами, выжидая момента, и решили, что время пришло.

Лайт сжал кулаки, и по коже пробежали знакомые мурашки. Густая, тягучая энергия потекла по венам, напитывая каждую клетку. Она сконцентрировалась в груди и хлынула к ладоням.

Вытянув руку, Лайт ощутил, как воздух наэлектризовался.

— Раз... — протянул он с ленивым удовольствием.

Стая замерла.

— Два...

Тени оскалились и как дикие звери пригнулись к земле, готовясь к прыжку.

Пас рукой.

Из ладоней вырвалось пламя — живое, пульсирующее, непостижимого ярко-синего цвета. Оно охватило все вокруг, и паразиты исказились в агонии. Они корчились и извивались, как черви на раскаленной сковороде.

— Ах да... Забыл «три».

Лайт равнодушно смотрел на догорающий огонь. Внезапная тишина ударила по ушам, и ледяной воздух Торонто сменился духотой Бангкока.

Он снова шел по теплому асфальту, все еще сжимая в руке контейнер с као-пхат. Шаг. Еще шаг. А вот и отель.

Ему повезло. Администратор нашла один-единственный номер со статусом «уборка завершена». Предыдущие постояльцы выехали утром, поэтому в комнате еще пахло свежим бельем и благовониями.

Лайт взял ключ-карту и, не дожидаясь заученных пожеланий, поспешил подняться к себе.

Номер оказался типичным отельным стандартом: безликая коробка с двуспальной кроватью, глянцевым ламинатом и самой необходимой техникой, будто сошедшей с одного конвейера для всех подобных комнат мира.

Лайт чувствовал, как ноют ступни, и скинул обувь. Он уселся на небольшой кожаный диванчик, потертый на углах, и открыл контейнер. Еда уже остыла, а рис пропитался загустевшим соусом и слипся в комок.

Лайт ел механически, сидя перед бубнящим телевизором. Он уставился в экран, но не уловил ни сюжета, ни имен героев — обычная мыльная драма с посредственными актерами, выжимавшими из себя реплики. Фильм оставался фоном и хорошо заглушал собственные мысли.

Под потолком монотонно гудел кондиционер: холодный воздух касался шеи и заставлял ежиться. Лайт доел и направился в ванную, чтобы смыть с себя этот день.

Душ он принял почти кипятком. Стоял под струей воды, пока кожа не покраснела, а пар не затянул зеркало. Быстро промокнул волосы и направился к кровати, оставляя на полу влажные следы.

Он выключил телевизор и выкрутил кондиционер на максимум. Немного постоял под холодным потоком воздуха, а после рухнул на свежие простыни.

Сон был неглубоким, как тонкий лед на воде. Тело провалилось в тяжелую усталость, но сознание по-прежнему оставалось начеку.

Какой бы скалой ни казался Лайт, он оставался человеком со своими слабостями. Его сила подчинялась железному правилу: чем больше тратил, тем сильнее накрывало, выворачивая нервную систему наизнанку.

Поэтому, когда его начало выдергивать из сна, он ощутил это физически.

Сначала появился легкий озноб, а затем — странное чувство прикосновения ко лбу. Он лежал на спине и прислушивался: гул кондиционера, тиканье часов на тумбочке.

Открыл глаза и прирос к месту.

Красные светлячки висели в воздухе неподвижным облаком, всего в десяти сантиметрах от его лица. Лайт не шевелился. Подумал, что спит, но тело не обманешь: каждая пора ощущала ледяной воздух на влажной коже.

Мурашки пробежали по плечам, и сердце заколотилось с четкой, боевой частотой — дремоту как рукой сняло.

Он был один на один с аномалией, никого не нужно было защищать. Рой словно считал его намерения и мгновенно рассыпался, будто горсть пепла.

Лайт подорвался с кровати так резко, что простыни слетели на пол. Он стоял посреди комнаты с влажными волосами, прилипшими ко лбу, и лихорадочно осматривался.

Пусто. Ни в углах, ни под кроватью, ни в проеме шкафа — ничего.

Но мозг уже выстраивал логическую цепь: слишком четко, слишком слаженно. Светлячки не могли просто появиться и исчезнуть — кто-то должен ими управлять. И этот кто-то, вероятно, находился поблизости.

Он бросился к окну и одним движением откинул штору.

Улица внизу казалась вымершей: лишь редкий свет фар, тени от фонарей и...

Внезапно внизу мелькнула чья-то фигура. Развернулась и скрылась в темноте соседнего переулка.

Глава 9

Элайджа выехал в аэропорт за два часа. Дорога была перегружена, и машина то и дело петляла от одной пробки к другой.

Томительное движение навевало мысли. Обычно он убегал от них в рабочую суету или долгие перекуры, но сегодня бежать было некуда. Впереди ждали только многолюдная зона прилета и встреча, которую профессор всячески оттягивал.

За руль он не сел, делегировал вождение личному помощнику. Тот даже не спрашивал — просто занял свое место.

Хейз был на полголовы выше, с темными, идеально уложенными волосами и серыми пронзительными глазами, которые за годы службы научились замечать все. Его сдержанность проявлялась абсолютно во всем: в манерах, немногословии, в незаметно дорогой одежде.

Всегда сосредоточенный и пугающе исполнительный, он вел машину и ловил в салонном зеркале каждое движение Элайджи. Отношения этих двоих строились на давней, теплой дружбе, которую они не афишировали. Именно эта скрытность сделала Хейза самым близким человеком, знающим о профессоре все и принимающим его любым.

Солнце стояло в зените, и даже сквозь тонировку приходилось щуриться от едкого света. Элайдже отчаянно хотелось сбросить напряжение и закурить, но он сдержался. Отец не выносил запаха табака, как и любую привычку, которую неизменно принимал за слабость.

Покрутив в руках пачку, он засунул ее в карман и сверил время прилета.

Машина въехала на парковку перед главным входом. Как только мотор затих, Хейз развернулся к Элайдже и небрежно перекинул руку через спинку своего сиденья.

— Если твой отец явился лично, значит, ставки выросли до небес? — спросил он о том, что не давало покоя всю дорогу.

Профессор лишь закатил глаза и принялся поправлять и без того безупречный узел галстука.

— Скорее уж до преисподней, — бросил он.

— Тебе просто нужно это сделать.

Элайджа глубоко вздохнул и, открывая дверцу, отрезал:

— Я не хочу в этом участвовать.

Хейз последовал за ним. Он уверенно пробивал дорогу — сначала сквозь толпу встречающих, а затем через плотный поток прибывших, толпящихся с огромными чемоданами.

В зале прилета было просторнее и куда прохладнее. Элайджа замедлил шаг и перевел взгляд на табло, скользя глазами по меняющимся строчкам, пока не нашел нужную: «Лондон — Бангкок. Прибыл».

Отец никогда не заставлял себя ждать. Элайджа сразу увидел его, стоило обернуться к зоне таможенного контроля. Высокий и поджарый, с аккуратной стрижкой и равномерной сединой. В его чертах сквозила какая-то обманчивая плавность, за которой скрывалась жесткая, бескомпромиссная натура. Он невозмутимо стоял у стойки информации, не обращая внимания на суету вокруг.

Его сопровождали двое, на вид — бывалые головорезы. Элайджа не знал этих людей: отец часто менял охрану и секретарей.

Их взгляды встретились через толпу. В глазах Кроу не было и намека на радость. Только интерес, оценка и что-то еще, от чего у Элайджи всегда сводило желудок.

— Отец, — подошел Элайджа и снова почувствовал себя ребенком, который никогда не дотягивает до нужной планки.

— Элайджа, — кивнул Кроу.

Его взгляд бегло окинул сына, будто проверяя экипировку перед вылазкой.

— Хочу услышать о твоих результатах.

Это была не просьба, а приказ — один из многих, что непременно последуют дальше.

Хейз бросил быстрый взгляд на профессора и заметил, как тот сжал пачку сигарет в кармане. Ловко переключив внимание на себя, он перехватил дорожную сумку Кроу у одного из верзил и учтиво указал в сторону выхода:

— Прошу сюда, мистер Кроу.

Теперь уже Хейз стал объектом пристального изучения.

— Давно не виделись, — это все, что мужчина ответил на его жест, а после развернулся к одному из своих сопровождающих: — Картер, ты возвращаешься следующим рейсом. Договор в Ливерпуле требует переподписания, — он сухо отчеканивал каждое слово. — Добейся согласия на моих условиях. Не возвращайся без подписи.

— Так точно, сэр.

Кроу достал телефон, переслал подчиненному несколько файлов, и через мгновение человек по имени Картер растворился в толпе, словно его никогда и не было.

Остальные молча проследовали к стоянке.

Машина тронулась. Хейз сидел за рулем, рядом с ним — второй охранник, безмолвный и напряженный. Элайджа с отцом устроились сзади, но, несмотря на физическую близость, сохраняли дистанцию незнакомцев, случайно оказавшихся в одном салоне.

Профессор начал издалека:

— Я все подготовил к твоему прилету, отец. Пентхаус в новом жилом комплексе с видом на реку. Персонал проверен, личный повар прибыл. Все твои требования учтены, — произнес он ровно, как по писаному, надеясь хотя бы на скупой кивок одобрения.

Но Кроу не поблагодарил. Он медленно дописал сообщение, отложил телефон на сиденье и сухо спросил:

— Ты его нашел?

— Да. Он здесь.

— Насколько он силен? — Кроу разглядывал профиль сына.

Элайджа заставил себя выдержать этот взгляд:

— Я не видел. Его сложно спровоцировать.

— А его окружение?

— Похож на одиночку.

В салоне повисла тишина. Хейз на секунду поймал в зеркале взгляд Элайджи и тут же вернулся к дороге.

— Все сорвалось, когда он вернулся в Бангкок, — продолжил Кроу, говоря как о погрешности в вычислениях. — Что с кольцами? Ты их видел?

— Да, — без тени сомнения ответил Элайджа. — Описание, возраст металла, символика — все совпадает. Это «Узы Двуединства».

Кроу немного помедлил с очередным вопросом. Его лицо стало каменным, а глаза заметно сузились.

— Выходит, одиночка с древним артефактом отсиживается среди деревенских простаков, а ты до сих пор ничего не сделал?

Это было лобовое столкновение. Элайджа заметил, как у Хейза напряглись пальцы на руле. Даже верзила на переднем сиденье непроизвольно повел головой, уловив смену тона.

— Отец, я подумал…

— Тебе не нужно думать, — перебил Кроу. — Просто приведи Лайта. Мне плевать, как ты это сделаешь. Разговор окончен.

Он демонстративно отвернулся к окну и больше не проронил ни слова.

Хейз снова поймал взгляд Элайджи в зеркале, стараясь удержать его как можно дольше. Он кожей чувствовал состояние друга, замершего у края пропасти, пока родной отец использовал его в качестве моста.

Когда они добрались до жилого комплекса, Кроу молча скрылся в дверях холла. Охранник забрал вещи и последовал за ним.

Хейз проводил их взглядом, а затем, выйдя из машины, постучал в стекло со стороны Элайджи. Не дождавшись реакции, он открыл дверь и склонился над профессором:

— Слушай, я пойду с ним. Позабочусь, чтобы никто не накосячил с организацией и все такое… — Уловив вопросительный взгляд, он продолжил: — Бери машину и езжай домой. Соберись с мыслями. Если что — я позвоню.

Элайджа смотрел на него в упор. Ему совсем не хотелось отпускать друга, но тот лишь ободряюще похлопал его по плечу и неторопливо зашагал ко входу. Хейз подождал, пока машина отъедет от комплекса, и только потом поднялся в пентхаус.

Приятный полумрак, приглушенный джаз и бармен, знающий толк в односолодовом виски, — это было все, в чем сейчас нуждался Элайджа. Он хотел отвлечься и ни о чем не думать, поэтому, заметив яркую вывеску, без колебаний свернул к заведению.

Профессор выбрал место у стойки — так было проще затеряться и не привлекать внимания. Вечер пятницы в подобных заведениях всегда славился разношерстной публикой. В паре метров сидела троица в галстуках: мужчины заговорщицки шептались, то и дело сверяясь с телефонами. Чуть дальше расположилась компания студентов — они громко шутили и смеялись. А у окна кого-то ждала эффектная блондинка, постоянно поправляя макияж.

Элайджа скинул пиджак на спинку стула, расстегнул верхние пуговицы рубашки и наконец задышал полной грудью. Короткий жест бармену — и тот уже наливал двойной.

Но тут внимание профессора зацепилось за женскую фигуру чуть поодаль: на вид лет пятьдесят, поношенные джинсы и футболка с позитивной надписью «Самый лучший день — сегодня». Ее волнистые волосы были аккуратно подобраны заколкой, а морщинки у глаз выдавали привычку часто улыбаться. Женщина выглядела так, словно забрела сюда по ошибке, перепутав бар с тихим соседним кафе.

Элайджа не удержался. Стоило бармену поставить перед ней бокал вина, он развернулся в ее сторону, демонстрируя свою особую улыбку для полезных знакомств.

— Простите за бестактность, — начал он, слегка склонив голову.

— Может быть, и прощу, — ничуть не растерялась она.

— Вы, должно быть, ошиблись заведением? Или ищете кого-то? Здесь довольно специфическая публика.

Женщина не смутилась. Она повернулась к профессору, оценивая безупречный пиджак, ухоженные руки и самодовольную позу.

— Я жду мужа, — ответила она без тени раздражения. — У нас машина забарахлила на соседней улице. Он отогнал ее в сервис, а я решила подождать здесь. — Она сделала небольшой глоток вина. — А что, в этом баре дресс-код на возраст и наличие ботокса?

Элайджа отпрянул и немного смягчил тон:

— Я лишь хотел сказать, что вы слегка не вписываетесь в общий «контекст». Вот я и предположил…

— Контекст… — протянула женщина. — Знаете, молодой человек, в двадцать лет я идеально вписывалась в любой «контекст». Гарантирую, я бы вам понравилась.

Элайджа поднял бровь, ожидая продолжения.

— Но я не нравилась себе, — твердо продолжила она. — Я жила ради этого «контекста», — она указала бокалом в сторону зала. — Увидь я сейчас в зеркале ту двадцатилетнюю дуреху — снова почувствовала бы себя никчемной. Нет, спасибо.

Элайдже стало некомфортно, но он уже не мог перестать слушать. Женщина пересела на соседний стул и указала на себя:

— Это все мое: морщинки, шрамы на руках и вечно ноющая спина. Это не изъяны, а цена того, кем я стала.

— И кем вы стали? — В голосе профессора прозвучало неподдельное любопытство.

Женщина улыбнулась, и ее лицо преобразилось.

— Счастливой, — сказала она просто. — Спокойной и свободной от вечной гонки. А вы, я вижу, очень стараетесь создать впечатление. Думаете, это имеет какой-то глубокий смысл?

— Конечно, имеет, — возразил Элайджа, но уже без прежней уверенности.

— Для кого? — мягко спросила женщина. — Я даже не уверена, что вы делаете это для себя.

Она допила вино и поставила бокал на стойку.

— Жизнь должна оставлять следы — это нормально. А тот, кто этого не понимает, еще не начинал жить.

У входа показался мужчина в рабочей одежде. Он выглядел вымотанным, но, увидев женщину, мгновенно расплылся в теплой улыбке.

— Все в порядке, дорогая? — спросил он, подойдя ближе.

— Все прекрасно. Этот молодой человек любезно составил мне компанию.

Она легко соскользнула со стула и взяла мужа под руку, а затем кивнула Элайдже:

— Удачи вам найти свой «контекст».

Пара удалилась, а профессор повторил заказ. Он долго сидел в полном молчании, игнорируя всех, кто пытался составить ему компанию.

Голова наконец освободилась от лишних мыслей, погрузив его в состояние, за которым он сюда приехал. Но вскоре эта пустота начала раздражать, а алкоголь только усиливал нервозность.

И еще эта женщина... Какое право человек, чья жизнь свелась к саду и кухне, имел судить его? Ее простые рецепты счастья были для простых жизней. Элайджа начинал злиться: гораздо проще было винить случайную незнакомку, чем признать, что ее слова задели за живое.

Неизвестно, сколько прошло времени. Пустые стаканы на стойке выстроились в беспорядочную линию, а джаз сменился унылой поп-музыкой.

Заступивший на смену бармен без умолку болтал, изливая душу. Он успел поведать Элайдже о переезде из Паттайи, тяжелой жизни у тети и череде дурацких подработок. Затем последовала долгая, путаная история о предательстве бывшей девушки и лучшего друга, которая сопровождалась бурным потоком эмоций. Парень без остановки подливал профессору и время от времени умудрялся выпивать вместе с ним.

Эта исповедь могла затянуться до самого утра, если бы не знакомый силуэт, внезапно мелькнувший в зеркальном отражении позади бутылок.

Еще до того как мозг осознал увиденное, тело Элайджи натянулось как струна, а алкогольный туман в голове мгновенно рассеялся. Он медленно, стараясь не привлекать внимания, обернулся.

Это был Лайт.

Он сидел за дальним столиком в компании двух парней и хрупкой рыжеволосой девушки. Их стол был заставлен тарелками и пустыми бутылками — профессор понял, что они здесь уже какое-то время.

Мысль уйти испарилась без следа. Элайджа развернулся к стойке и принял позу усталого посетителя. Он вглядывался в мутные отражения на стенах, где, точно в кривом зеркале, расплывались силуэты людей. Профессор улавливал движения рук, кивки и обмен бокалами, пытаясь понять тему разговора, и просто выжидал момент.

Минут через десять компания зашевелилась. Один из парней и рыжая девушка поднялись, обменялись с Лайтом короткими похлопываниями и направились к выходу. Третий парень что-то сказал, ткнув пальцем в телефон, и отошел к служебному входу — поговорить без лишнего шума. Лайт остался за столиком один.

Элайджа уже мысленно отрепетировал непринужденное: «Какая встреча!». Он двинулся к цели, но тут же замер: к Лайту подошла новая гостья. Профессору ничего не оставалось, как наблюдать со стороны, притворно поддакивая нытью бармена.

Незнакомка была наигранно броской, с длинными каштановыми волосами. Она наклонилась к Лайту и что-то прошептала — тот мгновенно сократил дистанцию.

Дерзкий сукин сын, — пронеслось в голове у Элайджи.

Лайт коснулся ее подбородка, мягко потянул к себе и поцеловал. Поцелуй был недолгим, но с уловимой ноткой превосходства. Девушка игриво отстранилась, бросив на него кокетливый взгляд. Она провела ладонью по груди Лайта, вложила в нагрудный карман салфетку с номером и неспешно удалилась.

Элайджу словно окатили ледяной водой. Он, привыкший к восхищенным взглядам, вдруг почувствовал себя лишним. Незначительным. Лайт, такой сдержанный и отстраненный, сиял улыбкой для какой-то девушки. Незнакомое чувство вскипело в его груди черным ядом.

Профессор сжал кулаки, стараясь удержать маску надменного спокойствия. Он видел в Лайте соперника интеллектуального, достойного, но сейчас тот блистал в иной, приземленной роли. И эта простота разжигала мучительную зависть.

Когда девушка ушла, он не выдержал. Сорвался с места и подошел к Лайту.

— Интересно, — небрежно протянул он, рухнув на соседний диван. — И как часто ты практикуешь такие спонтанные проявления чувств?

В глазах Лайта мелькнуло удивление — он явно не ожидал увидеть здесь профессора, но быстро взял себя в руки:

— Настолько часто, насколько это доставляет мне удовольствие. Или тебе есть что предложить взамен?

Этот ответ стал пощечиной. Элайдже захотелось стереть самодовольную ухмылку с лица Лайта, закричать, доказать, что он способен на большее, что тоже достоин… Но приходилось сдерживать гнев и сохранять лицо.

Элайджа схватил стоявшую рядом бутылку, налил в стакан до краев и подтолкнул его Лайту. Вызов был принят. Он пил практически залпом, пытаясь утолить жажду — не физическую, а иную, глубоко запрятанную внутри.

— Ты меня преследуешь? — бросил Лайт в своей привычной манере.

Элайджа поперхнулся, алкоголь застрял в горле от неожиданного вопроса. Он закашлялся и, стуча ладонью по груди, попытался избавиться от першения..

— Даже если тебе так кажется, то это происходит точно не по моей воле, — выдавил он, тут же подхватив воду, чтобы запить обжигающий привкус.

В этот момент к столику вернулся парень, говоривший по телефону. Вблизи Элайджа рассмотрел его лучше. Молодой человек был невысокого роста, с теплым цветом кожи и очень миловидными, почти кукольными чертами лица: большие темные глаза, длинные ресницы, аккуратный нос и пухлые губы.

— Все утрясли, — сообщил он Лайту, и его голос оказался таким же мягким, как и внешность. — О, привет, — парень дружелюбно кивнул Элайдже, словно тот уже был частью их компании. — Я Пхум. А ты?

Профессора снова пробрал кашель.

— Пхум, это Элайджа — профессор, специалист по мифологии, — Лайт, по-дирижерски жестикулируя, представил их друг другу. — Элайджа, это Пхум. Мой старший из приюта.

— О, очень приятно! — Пхум непринужденно улыбнулся и сложил руки в традиционном «вай».[1]

Элайджа на мгновение замешкался, а после ответил легким поклоном.

— Мне, к сожалению, пора, — обратился Пхум уже к Лайту. — Давай позже созвонимся и решим, когда навестить отца Мартина. Я поговорю с Тоном и Мэй и напишу тебе.

— Конечно, — Лайт встал, и оказалось, что он почти на две головы выше Пхума. Он бережно обнял своего старшего и, только когда тот вышел из бара, сел обратно.

Профессор уставился в одну точку, погружаясь в глубокий анализ — Лайт называл это второй стадией опьянения. Элайджа столкнулся с тем, что никак не вписывалось в его картину мира. Приютские дети выросли и разъехались кто куда, но все еще дорожат друг другом? Навещают старого священника? В мире семьи Кроу люди были лишь активами, а связи — сделками. Бескорыстная преданность просто не укладывалась у него в голове.