Все святые замолкают перед рассветом

Ют даже вывел теорию: присутствие старшего — это стопроцентная гарантия того, что все остальные мужчины останутся холостяками.

Чем оживленнее становилось вокруг, тем напряженнее вел себя Лайт.

Он сосредоточенно вслушивался в гул голосов и резко дергал головой, словно уворачивался от назойливой мухи. В какой-то момент он уловил знакомый звук — непрерывную вибрацию в воздухе.

Вцепившись взглядом в дальний столик с одинокой фигурой, он скомкал салфетку и бросил ее в Юта, привлекая внимание.

— Э-э-э... — сразу отреагировал младший.

Лайт указал через плечо на крупного мужчину с глубокими залысинами. Тот с нечеловеческим упорством резал ножом пустую тарелку, не замечая никого вокруг.

Ют лишь пожал плечами и красноречиво покрутил пальцем у виска.

— Чувствуешь вибрацию? — спросил старший.

В гуле голосов и звоне посуды все попытки вслушаться провалились. Зато на Юта внезапно накатило дежавю со светлячками в лесу, и он раздраженно буркнул:

— Ты снова что-то слышишь? У тебя какой-то особый слух?

— Что-то вроде того. Странно, что ты не вибрируешь.

— А должен?

Должен, — отозвался голос в голове. — В том-то и дело, что должен.

Это запутывало еще сильнее. Если мужчина в углу буквально «звенел» от прилипшего к нему паразита, то Ют оставался беззвучным.

Лайт не чувствовал в нем чужого присутствия и сомневался — либо священник ошибся, либо тварь умело пряталась. Но зачем? Он не знал, как еще проверить младшего.

— Все, я сыт. Можем ехать! — бодро отстучал по столу Ют. — Только в туалет заскочу.

Он выпрыгнул из-за стола и направился в сторону уборной.

Тесный коридор, по которому можно было пройти только боком, упирался в дверь, скрывавшую помещение с двумя кабинками. В воздухе висел запах табака, несмотря на запрещающую табличку.

Ют хихикнул:

— Жизнь по правилам для слабаков.

На первой двери болтался лист с надписью: «Идет ремонт». Выцветшие буквы не оставляли даже призрачной надежды, что он когда-нибудь закончится.

Вторая кабинка была приоткрыта, хотя красный ободок ручки утверждал обратное. Ют толкнул ее, и дверь подалась с легким скрипом.

— Кто-нибудь есть? — осторожно окликнул он, заглядывая внутрь.

Спиной ко входу стоял тот самый мужчина с залысинами. Он не отвечал, а, согнувшись пополам, намертво вцепился в раковину.

Его голова была прижата к крану, из которого прерывисто хлестала вода, разбрызгиваясь на кафель.

Плохо ему, наверное, — мелькнула мысль.

— Эй, с вами все в порядке?

Ют подошел ближе и протянул руку к его плечу. В этот миг мужчина резко вскинул голову, и взгляд младшего невольно метнулся к отражению в зеркале над раковиной.

Сначала лицо мужчины казалось обычным — только бледным и изможденным.

Но в следующую секунду в его глазах что-то дернулось: зрачки потекли по радужке, точно чернильные кляксы по бумаге. Кожа на висках зашевелилась и пошла мелкой рябью.

Отражение исказилось, превращаясь в живую, пульсирующую маску.

Рефлекс рванул Юта назад — он отступал.

Прикованный ужасом, парень смотрел, как человеческое лицо расползается в зеркале, словно воск. Он пятился спиной, лихорадочно ощупывая пространство позади.

Пальцы со скрипом скользили по холодной плитке в поисках дверного косяка. А когда пятка наткнулась на порог — он потерял равновесие и вывалился в открытую дверь.

Ют готов был кричать, его руки и ноги лихорадочно тряслись.

Он продолжал отступать, и было неважно, что сзади — обычная дверь или открытое окно. Нужно было бежать.

Лайт подхватил его под руки и оторвал от пола. Развернул к себе и с силой вжал в стену, плотно, до удушья, накрыв рот ладонью.

Ют чувствовал, как от напряжения сводит плечи. Старший навалился всем телом и смотрел в упор, его взгляд приказывал: нельзя издать ни звука.

Младший был в ловушке и боялся пошевелиться, чувствуя чужое физическое превосходство. Головокружение накатывало волнами, и тело постепенно обмякало.

Нарастающий топот заставил содрогнуться — из двери вылетел тот самый мужчина. Его движения были неестественными и резкими, будто им управлял неумелый кукловод.

Он выглядел невменяемым и с дикой силой сжимал кулаки, оставляя кровавые следы от собственных ногтей.

Мужчина замахнулся на Лайта, но тот даже не обернулся.

Его свободная рука метнулась назад с точностью кобры и впилась в шею одержимого. Тот захрипел и повис в воздухе, как тряпичная кукла.

А Лайт смотрел на Юта, и в голове крутилась мысль: «Закрой ему глаза, он не справится».

Но не закрыл. Младший должен увидеть: только так спящий паразит мог выдать себя.

Решение было принято мгновенно — не прятать Юта, а провести через кошмар.

Тело Лайта окаменело, а воздух стал вязким и придавливающим к полу. Глаза вспыхнули ярко-синим пламенем.

Тяжелая энергия потекла к груди и вырвалась через руку на горле одержимого.

Тот не закричал, но затрясся и выгнулся дугой. Голову окутал ореол густого черного дыма, а выражение лица менялось молниеносно: от невинного до искаженного ужасом.

Еще мгновение — и из его рта, глаз и ушей выползла плотная извивающаяся тень. Она сопротивлялась и до последнего цеплялась за носителя. Но, окончательно оторвавшись, оглушительно завизжала.

Лайт разжал пальцы, и мужчина рухнул на пол, а его рука рванулась к тени.

Вспыхнув с новой силой, пламя выжгло ее дотла.

Ют не издал ни звука и начал сдаваться: глаза закатились, и он бесшумно сполз по стене, провалившись в темноту.

Глава 7

Сознание к Юту возвращалось медленно.

Сначала появилось ощущение жесткого матраса, запаха хлорки и дешевого освежителя. После пришла тишина с пульсацией в висках... а дальше воспоминания, накрывшие вспышками: искаженное лицо, мертвая хватка Лайта, синее пламя, визг...

Ют сел в постели, и сердце тут же ускорило ритм. Взгляд заметался по сторонам, выхватывая детали убогого номера: потертый ковер, старый телевизор, плотно зашторенное окно.

Лайт сидел неподвижно, спиной к нему. Уставившись в пол, он полностью погрузился в свои мысли.

— Что... — просипел Ют. — Где мы?

Лайт заметно вздрогнул.

— Госпожа Чжан любезно предоставила комнату, чтобы ты пришел в себя, — его голос был тяжелым и уставшим. — И лучше бы тебе оставить привычку падать в обморок.

— А... тот... мужчина?

— Он будет в порядке.

Лайт всем видом показывал, что объясняться не намерен. Он встал, взял с тумбы пластиковую бутылку и протянул Юту. Тот принял ее, но пить не стал.

— Почему мне кажется, что вы с отцом Мартином что-то недоговариваете? — Его голос становился раздраженным. — В какой момент вы решили, что я должен знать, а что нет?

Лайт молча смотрел на Юта — тот непроизвольно сжимал прозрачный пластик.

— Все сложнее, чем ты думаешь. Я сам до конца не понимаю, — продолжал он хладнокровно, и это сильнее распаляло младшего.

— Вот значит как?! — Парень рванулся вперед, но сразу же вцепился в изголовье от накатившего головокружения.

Он в сердцах швырнул бутылку в стену: глухой удар, слетевшая крышка — и веер брызг разлетелся по комнате.

— Откуда ты знаешь, что я думаю?! Ты хоть раз меня спросил?! — Злость сковывала дыхание. — Я для вас просто марионетка? Разве мало того, что случилось, чтобы сказать правду?

Лайт оказался в положении запасного игрока, которого выпустили на поле в момент полного разгрома. Он знал правила игры, но их установил кто-то другой. И если уж на него взвалили ответственность за чужую ошибку, то и право на собственный ход теперь принадлежало ему.

Изрядно вымотанный недосыпом и схваткой в туалете, он попытался усадить Юта обратно, но тот отчаянно сопротивлялся, цепляясь за мебель. Терпение закончилось, и Лайт ослабил нажим. Младший готов был вырваться, но поднял взгляд и остолбенел.

В глазах Лайта горело ярко-синее пламя, окрашивая холодным свечением каждую вену на лице.

Ют послушно сел.

— Значит, все решает сила, да? — тише произнес он. — Ты просто затыкаешь мне рот, потому что можешь...

— Нет, нонг! Я хочу быть уверен и прошу на это время.

Свечение на лице угасало.

— И мне нужно сделать это без тебя. Все! Мы едем домой.

Проверив карманы с телефоном и ключами, Лайт широко распахнул дверь и указал на выход. Ют с эмоциональностью подростка выскочил в коридор.

Дорога до парковки прошла в гнетущем молчании. Оба чувствовали себя выжатыми, будто внутренности заменили ватой. Ют сгорбился и, засунув руки в карманы, упрямо вышагивал впереди.

Лайт оставался невозмутим: мысленно он уже вернулся в деревню и сидел под старым такьяном.

Машина стояла в тени опустевшей стоянки.

И только подойдя ближе, они заметили припаркованный рядом фешенебельный автомобиль густого графитового цвета. Он мигнул фарами, и в короткой вспышке света мелькнула фигура Элайджи, непринужденно облокотившегося на крыло.

Он стоял, скрестив ноги, и, казалось, ждал их целую вечность. Ют, не сбавляя шага, бросил на него раздраженный взгляд.

— Элайджа? — Лайт остановился. — Что ты здесь делаешь?

— Я пропустил вечеринку? — внимание профессора скользнуло по помятому лицу Юта. — Выставка на сегодня закрылась. Я собирался уезжать и увидел вас.

Он широко улыбнулся, демонстрируя безупречную белизну зубов.

— Вот и подумал: почему бы нам не закончить этот вечер приятной беседой? Мне как раз порекомендовали одно подходящее местечко.

— Нет, — ответил Лайт, отрезая любую возможность для маневра. — У меня другие планы. В следующий раз.

Элайджа надул губы, точно капризный ребенок:

— О, не будь так суров. А как же спонтанность? Будет жаль упустить такой вечер.

Ют наблюдал за ними, чувствуя, как тают остатки сил. Ему нужно было уехать прямо сейчас, но он понимал: Лайт не сдвинется с места, пока не убедится в его безопасности.

— Иди, — тихо сказал он.

Лайт сделал шаг навстречу и склонился ближе:

— Что?

— Я сказал: иди, — тон Юта набрал твердости. Он выпрямился, стараясь выглядеть увереннее. — Я сам доеду.

Лайт пристально смотрел ему в глаза, выискивая подвох.

— Ты уверен? — спросил он, и в голосе впервые прозвучала нерешительность.

— Да, черт возьми, уверен! — почти выкрикнул Ют. — Решай свои дела. Я справлюсь.

Лайт достал ключи, но не торопился отдавать, пока младший сам за ними не потянулся. Вцепившись в связку, они какое-то время напряженно смотрели друг на друга. После старший разжал пальцы.

— Езжай домой, никуда не сворачивай.

Ют ничего не ответил. Он забрался в машину и с силой захлопнул дверь. Завел мотор и смотрел, как Лайт последовал за Элайджей. А мгновение спустя уже Лайт провожал взглядом уезжающий пикап.

— Какой любопытный юноша, — проронил профессор, пристегивая ремень безопасности.

— Это мой нонг. Ему нездоровится.

Сумерки спускались на Бангкок. Раскаленное докрасна солнце укатилось за линию небоскребов. День плавно растворялся, словно капля акварели в прозрачной воде. Стеклянные фасады высоток преломляли и отражали последние отсветы заката, превращая мегаполис в разноцветный калейдоскоп.

Одна за другой зажигались слепящие неоновые вывески, и их отблески плыли по темной глади каналов, как световые призраки.

Город начинал ночную жизнь — время, когда шепот становился громче слов, а обещания обретали особую силу.

В уединенном переулке, за стеной, обвитой плющом, прятался камерный ресторан. Его присутствие выдавал лишь мягкий свет, лившийся сквозь матовое стекло. Внутри царил покой, нарушаемый приглушенными голосами и редким звоном бокалов.

Молчание затянулось, и Лайт взял инициативу в свои руки:

— Почему мифология, Элайджа? — Он сделал глоток ледяного чая.

Едва уловимое удивление промелькнуло на лице профессора. Он удобнее устроился в плетеном кресле:

— Все банально. Мне повезло с происхождением, и я мог позволить себе любую страсть. И нашел ее в мифологии. Деньги открывают двери, что бы ни говорили, — он выдержал напускную паузу. — Как итог — я профессор в двадцать пять.

Лайт намеренно медлил с ответом. Вальяжность, которую демонстрировал собеседник, явно была направлена на то, чтобы спровоцировать и поддеть. Но он видел в этом не более чем игру в поддавки.

Тот азарт, с которым Элайджа бросался громкими фразами, не шел ни в какое сравнение с тем, как долго и цинично сам Лайт был готов вести эту партию.

— Давай будем честными, — продолжил профессор. — Ты ведь тоже не из тех, кто считает каждую копейку? По моим источникам, ты вполне можешь жить без оглядки на завтрашний день. Интересно, как ты пришел к своему благополучию?

В его глазах мелькнул хитрый огонек. Он поддразнивал, проверяя границы дозволенного.

Лайт слегка приподнял бровь:

— Интересные у тебя источники. И манера ведения диалога. Но я предпочитаю не выставлять достижения напоказ. Скромность, знаешь ли, украшает. — Он сделал еще глоток. — Хорошо, допустим, я действительно обеспечен. Что это меняет?

— Признание, Лайт, всегда приятно. Даже если оно вырвано клещами.

Хлопок пробки за соседним столиком отвлек внимание и сбавил темп нарастающего напряжения. Элайджа неожиданно перехватил руку проходящего мимо официанта — так резко, что тот едва не выронил поднос.

— Я прошу прощения, — произнес он, не сводя взгляда с Лайта. — Мы с моим другом хотели бы бутылку самого лучшего вина, которое вы сможете найти.

Официант кивнул и, почувствовав исходящее от столика настроение, поспешил ретироваться.

— Ты ведь не против? — профессор снова переключился на собеседника. — У меня совершенно не было времени отметить вступление в должность, и я подумал, что сейчас — самый подходящий момент. Тем более в такой интересной компании.

Лайт развел руками, снисходительно соглашаясь на чужую причуду:

— Почему бы и нет? — его ответ прозвучал нейтрально. — Раз ты все еще не коронованный король, давай исправим это досадное упущение.

— Я не ношу корону, Лайт. Я каждый день ее заслуживаю...

Лицо Элайджи стало серьезным, а щеки тронул пунцовый румянец. Он почувствовал, что беседа уходит в неконтролируемое русло, но подоспевший официант сгладил этот момент.

Парень изящно разлил вино по бокалам и учтиво спросил, пришлось ли оно по вкусу. После бегло рассказал об урожае винограда и особой выдержке, пожелал приятного вечера и поспешил приветствовать новых гостей.

Это стало прекрасной возможностью начать разговор заново, и профессор тут же ей воспользовался:

— Этот ресторанчик — настоящая находка, — сделал он первый глоток и одобрительно кивнул. — Даже не подозревал, что в Бангкоке, среди всего этого хаоса, можно найти такое уютное местечко.

Он слегка наклонился вперед, и его голос зазвучал мягко, почти кокетливо:

— Но еще больше меня удивила встреча с тобой. Я в какой-то момент подумал, что это судьба.

Лайт улыбнулся и отставил свой бокал.

— Ну правда! — продолжал профессор. — Мне до безумия любопытно, как выпускник католического университета так быстро завоевал признание? Я помню, читал о твоей выставке в какой-то престижной галерее...

— Да, критики неожиданно благосклонно встретили мои работы.

— Благосклонно — это мягко сказано, — возразил Элайджа. — Ты был героем каждой второй страницы в изданиях об искусстве. Я до сих пор помню статью... Что-то про «новое слово в современной живописи».

— Пресса любит преувеличивать, но признаюсь, было приятно. Я просто делаю то, что нравится.

— А ведь твои картины могли висеть сегодня в выставочном зале университета. В них не меньше мистицизма, чем в других полотнах.

Лайт одарил Элайджу взглядом, полным неприкрытого скептицизма. Это было настолько очевидно, что профессор поспешил объясниться:

— Я хочу сказать, что мы ищем одни и те же ответы. Только ты — в искусстве, а я — в мифологии. Получается, мы не такие уж и разные. Будет логично объединить усилия и помочь друг другу, ты так не думаешь?

Лайт и правда задумался, а после поднял бокал:

— В таком случае позволь поздравить тебя с назначением. И поехали искать ответы.

Элайджа расплылся в довольной улыбке и ответил на тост.

А через полчаса он уже открывал дверь своего кабинета, пообещав университетскому охраннику, что они долго не задержатся.

— Прошу, присаживайся, — Элайджа указал на высокое кресло из темной кожи, больше похожее на трон. Оно стояло напротив большого дубового стола, заваленного бумагами. — Здесь немного хаотично, но я сам просил ничего без меня не трогать.

Лайт медленно оглядел помещение. Книги были везде: они громоздились стопками на подоконниках, высились на полу, буквально подпирая стены. У стеллажа выстроилась башня из бумажных коробок, намертво заклеенных транспортировочным скотчем.

На отдельной полке, словно военные трофеи, стояли стеклянные витрины. Под их колпаками мирно покоилась история: потрескавшаяся табличка с клинописью, ритуальный нож, крошечная мумия птицы и истлевшие черепки вазы.

Особое внимание привлекла настольная лампа. Не нужно быть экспертом, чтобы понять: она повидала немало эпох. Бронза покрылась густой патиной, а металлический абажур давно потускнел и деформировался, отчего почти не пропускал свет. Она совершенно не вписывалась в современный стиль и была бесполезна для чтения, но создавала нужное настроение. Особый шарм для искушенных.

— Ты говорил, что можешь рассказать о кольцах? — Лайт присел в кресло.

— Да, минуту... — Элайджа суетился между полками, перебирая корешки и перекладывая тома из стопки в стопку. — В легендах их часто называют «Узами Двуединства». С виду обычные серебряные украшения, но их предназначение... Специфическое.

Профессор прокашлялся, быстро перелистывая страницы в поисках нужной.

— Нашел! — его глаза заблестели фанатичным огнем. — По преданию, они предназначались для ритуала по зачатию ребенка, способного объединить силы двух миров. Что бы это ни значило. Одно принадлежало «оскверненному святому», другое — «невинной деве». Звучит как средневековые сказки, правда?

Элайджа присел на край стола и продолжил:

— Упоминания о таких ритуалах встречаются довольно часто, особенно в гностических текстах. А вот кольца... — Он положил тяжелый том перед Лайтом и ткнул пальцем в пожелтевшую страницу с рисунком. — Они, как правило, исчезали сразу после обряда, так что найти их — большая редкость.

Взгляд профессора застыл на шее Лайта, в попытке внимательнее рассмотреть артефакт под его рубашкой. Подобно охотнику, догоняющему жертву, Элайджа ловил каждый его вдох и подстраивался под него.

Лайт молчал. Глядя в книгу, он думал о своей причастности к этой истории, перебирая варианты, как бочонки в лото. Но картинка не складывалась.

Что это за ритуал? Неужели он и есть тот самый ребенок? Тогда почему его бросили?

Вопросов становилось все больше, и это раскачивало почву под ногами.

Элайджа первым вышел из оцепенения:

— Впрочем, я бы не стал воспринимать это слишком серьезно. Это всего лишь мифы. Хотя, признаюсь, твой случай весьма любопытен.

— Любопытен? В каком смысле? — Лайт зацепился за слова профессора, продолжая рассматривать рисунок.

Элайджа внезапно потянулся и захлопнул книгу.

— Согласись, не каждый день встречаешь кого-то сразу с двумя артефактами, которые так точно подходят под описание. Или у тебя есть более захватывающая история, которой ты не хочешь делиться?

Слова профессора звучали двусмысленно, и Лайт чувствовал себя бабочкой под микроскопом. Элайджа нагло нарушал границы, выжидая ответной реакции.

От неминуемого срыва спасла вибрация телефона в кармане. Сообщение от отца Мартина: «Ют дома. Повозмущался и ушел спать. Не волнуйся».

Чего еще от него можно было ждать? Он выплеснул эмоции и отключился, как перегруженный процессор. Но от этого стало легче, и Лайт непроизвольно улыбнулся. Отвечать не стал.

Элайджа моментально уловил перемену настроения:

— Девушка?

— Кажется, мне пора.

Лайт поднялся. На сегодня он закончил: Ют в безопасности, и появились первые зацепки к его прошлому. Все остальное могло подождать.

— Спасибо за просвещение, профессор.

Элайджа, раздосадованный таким внезапным финалом, попытался удержать гостя:

— Подожди! Мы же только начали! Я могу показать тебе...

Но Лайт бросил через плечо:

— В другой раз.

Дверь за ним закрылась, а профессор еще какое-то время прислушивался к затихающим шагам в коридоре.

— Хм... И правда ушел.

Он достал из кармана пачку сигарет. Щелчок зажигалки — и по комнате поплыл густой, почти конфетный аромат вишни. Элайджа с наслаждением сделал глубокую затяжку, смакуя терпкий вкус.

Он подошел к окну и нащупал выключатель. Комната погрузилась в темноту, и лишь свет уличных фонарей выхватывал его силуэт в оконном проеме. Отогнав облако дыма, профессор распахнул одну створку, желая уберечь книги от въедливого запаха.

В комнату тут же ворвался спертый воздух с выхлопами и речной сыростью, смешиваясь со сладким дымом в странный, горько-вишневый коктейль. Ночь была не в силах прогнать накопленный зной, и он продолжал висеть над городом плотным одеялом.

Профессор облокотился о косяк, выдыхая сизую струю на улицу. Он напряженно всматривался в темноту университетского парка, пытаясь различить в ней удаляющуюся фигуру. И когда наконец выхватил ее взглядом, то подался вперед, прижавшись лбом к стеклу.

— Обернется или нет? — он мысленно подбросил монетку, уверенный, что победный «орел» высечен на обеих сторонах.

Лайт исчез, не оглянувшись.

Элайджа докурил и раздавил окурок о подоконник. Затем он достал телефон и быстро набрал сообщение: «Все идет по плану».

Глава 8

Лайт вышел за университетские ворота. Он не стал ловить такси и позволил ногам выбирать направление.

Ему нравилась ночь. Она размывала границы и освобождала от деловой маски: не нужно соответствовать чужим ожиданиям и вести пустые разговоры.

Годы отчуждения превратили его в закрытую крепость. Внутрь нельзя было пробиться словесно, только штурмом.

Тихие переулки с редким светом сменялись ревом ночных клубов, разносящих эхом дробь басов. Шумные компании, пропитанные кальяном и алкоголем, толпились у входов. Они искали приключений или забывались в клубном тумане, пронизанном вспышками стробоскопов.

Все это замешивалось в густой коктейль из приторных духов и соленого пота.

Лайт остановился, поддавшись желанию понаблюдать со стороны. Он чувствовал себя человеком за стеклом — невидимым для тех, кто находился по ту сторону.

В такие моменты его слух обострялся, и он с легкостью выхватывал обрывки чужих диалогов, в которых сквозила лишь пустота человеческих желаний:

— ...он даже не посмотрел в мою сторону... — женский голос, сдавленный слезами и второй бутылкой вина.

— ...договор подпишут в понедельник, я тебе обещаю... — нервный мужской тон, изъеденный стрессом.

— ...еще по одной, я сегодня как заведенная!.. — визгливый смех, призванный скрыть одиночество.

Тщетные попытки заполнить внутреннюю пустоту внешним шумом. Люди кричали, чтобы не слышать тишины внутри. Никто не хотел знакомиться с собой настоящим.

А Лайту пришлось это сделать — нырнуть на самое дно.

Забываясь в алкоголе и случайных связях, он упивался своей властью над слабыми. Сейчас, стоя в шаге от сиюминутных соблазнов, он еще острее чувствовал груз прожитых лет — парадоксальный, оглушающий вакуум, который невозможно ничем заполнить.

Он впитывал чужие эмоции. Они проваливались в него, как в бездонный колодец, который вот-вот заколотят ржавыми гвоздями. И — ничего: ни жалости, ни сочувствия.

Эти люди строили свои карточные домики из слов и пустых обещаний, не подозревая, насколько те хрупки.

Предсказуемо, — настигла привычная мысль, но неожиданно уперлась в новое противоречие.

А что тогда непредсказуемо?

Внезапность, с которой Ют сказал ему: «Иди», и упрямство, с которым тот принимал правду. Потребность защищать младшего оказалась глубже обычного обязательства перед священником.

В этом лживом мире Ют оставался живым и непредсказуемо честным — за эту раздражающую искренность Лайт был готов воевать.

Чуть дальше по дороге стояла скромная палатка с едой. За ней сидела пожилая женщина и что-то живо рассказывала паре местных котов, которые пришли за угощением и навязчиво терлись о ее ноги.

Запах жареного орехового соуса тянулся вдоль улицы вплоть до следующего перекрестка.

Неподалеку двое туристов на мотобайке растерянно почесывали лбы, пытаясь найти в разговорнике нужную фразу. На что предприимчивая старушка широко улыбалась беззубым ртом и поглаживала живот, давая понять: все очень вкусно.