Все святые замолкают перед рассветом

Священник усадил Юта на скамью и попытался успокоить, но тот лишь нервно тряс головой.

— Красные светлячки! Они... они появились, а потом исчезли! Никогда раньше их там не было! И снова все вернулось, как было... и время, и... Почему они красные?

Ют выдохся и замолчал. Ему стало немного легче, но взгляд все еще испуганно метался по сторонам.

Отец Мартин погладил его по голове:

— Да, я должен был это предусмотреть, когда отправил тебя за Лайтом.

— Это факт, — согласился Лайт, пройдя мимо них к алтарю.

— Почему закрыли дверь? Святой отец? — Ют напрягся и заозирался. Он не мог спокойно сидеть на месте и постоянно менял позу.

Лайт потер висок:

— Ох, нонг, ты такой шумный.

Священник солидарно закивал и, достав из кармана флягу с затертой надписью «Святая вода», сделал пару глотков.

— Думаю, это был знак, — попытался объяснить Лайт, всматриваясь в воду в купели.

— Знак чего? Нового урожая личи? Или предвестник скидок на рынке? — Ют не успокаивался и рьяно гнул свою линию.

— Хватит, Лайт! — резко прервал его священник. — Он и так не в себе. Просто покажи ему.

— Хм... Мы все здесь немного не в себе, — прошептал тот, упершись ладонями в холодный камень. — Ты хочешь знать, что происходит? — Его голос стал ледяным, а взгляд впился в Юта, пригвоздив парня к месту.

Беспокойство нарастало.

— Привыкай или беги!

Лайт окунул пальцы в купель. Вода вспыхнула синим пламенем — оно мгновенно погасило свечи и залило церковь холодным сиянием.

— Какого хрена... — Ют в ужасе вытаращился.

Он попятился, пытаясь залезть на скамью, но священник мертвой хваткой вцепился в его рубашку и усадил на место — пришлось молча наблюдать.

Лайт оставался невозмутим и спокойно глядел на угасающий огонь, пока дымка от свечей неторопливо оседала на пол. Тишину нарушало только свистящее дыхание Юта.

Отец Мартин прищурился и всмотрелся в мутную завесу:

— Тебе все еще больно?

Лайт поднял голову и покрутил рукой — кожа на кончиках пальцев покраснела, как от ожога.

— Беспокоит, но не так, как раньше. Скоро пройдет.

Первоначальный ужас Юта сменился истеричным возмущением. Для него происходящее было слишком странным, необъяснимым и постановочным — оно подозрительно напоминало очередную шутку отца Мартина.

— А-а-а-а... Я понял! Это фокусы какие-то, вы меня разыгрываете! — неожиданно вскочил он

Священник снова усадил его на место, пытаясь призвать к порядку:

— Никаких фокусов, пацан. Лайт просто немного отличается от нас с тобой.

Ют скрестил руки на груди и приготовился следить за мыслью священника. Но тот замолчал, а это всегда говорило о серьезности ситуации.Младший нервно растер лоб пальцами:— Господи, пожалуйста, можно я проснусь? Пожалуйста, пожалуйста...

Он тут же вспомнил про крест, с которым не расставался по дороге, а сейчас так беспечно оставил в машине.

— Ну, будет тебе. Давай-ка ты отдохнешь, а завтра мы еще раз поговорим, — мягко добавил отец Мартин.

Лайт одобрительно кивнул и подсел на соседнюю скамью, выдав свою самую милую улыбку. Это дало противоположный эффект.

Ют еще никогда не перемещался так быстро. Он в панике выхватил у священника флягу и вылил содержимое на ладони — начал судорожно обтирать лицо, прерывисто бормоча строки из Писания. Но резко остановился и уставился на отца Мартина.

Взгляд, секунду назад полный религиозного пыла, теперь горел негодованием.

— Всегда?! — Голос дрожал от возмущения и горького разочарования. — Скажите мне ради всего святого: всегда ли в этой штуке был виски?!

Отец Мартин, ничуть не смутившись, пожал плечами. Он взял флягу и бережно закрыл ее.

— Ют, дитя мое, вера — штука личная. Кто сказал, что Бог против хорошего виски? Тем более в умеренных дозах.Священник хитро подмигнул Лайту, который тихонько хихикал, наблюдая за этой перепалкой.

Ют не сдержался и перешел на повышенный тон:— Да как вы можете?! Вы же священник и должны проповедовать веру, а не оправдывать пьянство! — крикнул он, пытаясь отобрать флягу.

Началась нелепая, суматошная потасовка. Они бегали между скамьями, спотыкаясь об аналои с молитвенниками, а их сцепившиеся тени гигантской картинкой проецировались на распятие у алтаря.

Ют, пахнущий как передвижной ликеро-водочный завод, отчаянно пытался забрать злополучную жестянку. Это напоминало забавную сценку, где две обезьянки борются за банан.

Священник наконец вырвался из цепких объятий подопечного. Остановился, отряхнулся и победно провозгласил:

— Пацан, пойми: людей из рая выгнали за яблоко, а не за виски! В любом случае яблоко — это просто метафора. А виски... виски — это просто виски.Он показательно отпил из фляги, всучил ее обратно Юту и, напевая под нос, удалился в свой кабинет.

Ошеломленный парень так и остался стоять посреди церкви, а Лайт расхохотался в голос.

Он подошел к остолбеневшему Юту и потряс его за плечо.

— Ну что, нонг, наш старичок — тот еще артист?

После осторожно вытащил флягу из онемевших пальцев младшего, поднес к носу и вдохнул аромат.

— О, шотландский!

Ют смотрел на него с немым укором и чувствовал, как почва окончательно уходит из-под ног. Его мир, состоящий из четких правил, трещал по швам, превращаясь в абсурдный карнавал.

— Кхун, только не говори, что и ты туда же?

— Да ладно тебе. В жизни бывают вещи, которые невозможно принять в одиночку. И еще хуже, когда ни одна живая душа не должна о них знать. В таких случаях появляется шотландский виски десятилетней выдержки — чем тебе не мудрость? Пошли-ка, покажешь мне свою комнату.

— С такой логикой далеко не уедешь. Зато сразу видно, кто тебя воспитал, — ворчливо фыркнул младший.

— Ты смотри, какой «колючий» — прямо сразу ему все видно! Ранил до глубины души.

Лайт загреб Юта в дружеский захват и настойчиво повел к выходу.Мысли наскакивали одна на одну:

Почему священник оставил нас наедине?

Разве не очевидно, что Ют до смерти меня боится?

Младший почему-то не сопротивлялся и спокойно шел рядом.

Странно...

Лайт искоса посмотрел на него.

Может, я действительно слишком практичен?

Но кому нужны лишние чувства?

— Я живу в твоей, — голос Юта прервал поток мыслей.

— Даже так! Находил что-нибудь интересное?

— Да уж. Есть вопросики.

Глава 4

Лайт стоял в его комнате. Нет, не в его — в своей. Там, где прошли пятнадцать лет его жизни. Где под кроватью прятались монстры, а старые половицы пугающе скрипели сами по себе. Где дождь с силой барабанил в небольшое окно, словно что-то извне пыталось ворваться внутрь.

Он застыл в дверном проеме, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к Юту, и в нем он видел себя прежнего: укрытого с головой одеялом и вцепившегося в подушку.

Комната, когда-то казавшаяся необъятной, теперь была до смешного мала — до потолка можно было дотянуться ладонью, едва встав на носки. Сейчас здесь все виделось иначе, хотя половицы так же скрипели, стоило пошевелиться на кровати. То ли детские монстры больше не пугали Лайта, то ли он сам стал тем монстром, который открыто берет все, что пожелает.

Взгляд бегло скользил по знакомым вещам, пока не задержался в углу, на массивном письменном столе из старого тика. Его история началась одним летом, когда над заливом бушевала свирепая гроза. Разряд молнии ударил в огромное дерево у пляжа. Удар был таким мощным, что ствол треснул пополам, и одна половина с грохотом рухнула на землю.

На свежем срезе молния выжгла завораживающую картину: трещины, пятна и линии складывались в удивительные узоры. Это зрелище так поразило юного Лайта, что он уговорил отца Мартина забрать уцелевшую часть ствола.

Вместе они превратили ее в стол. Вышло не идеально — столешница осталась слегка неровной, а углы стесанными. Но весь секрет заключался в живом, подвижном рисунке древесины. В зависимости от света на ней можно было разглядеть то крыло дракона, то фантастического зверя, то схему далекой галактики. Лайт мог подолгу смотреть на узоры, придумывая разные истории.

Возможно, именно тогда, он впервые почувствовал свою творческую натуру, эту неутолимую потребность — не просто видеть, а вкладывать и зашифровывать смыслы, понятные только ему одному.

Его стремительный взлет в арт-сообществе списывали на гениальность. Но гениальность — лишь фасад. Истинный механизм был иным: Лайт создавал не картины, а хитроумные капканы для людского самолюбия. Он мастерски подкидывал ценителям головоломки, а затем, стоя с бокалом шампанского, холодно наблюдал, как каждый зритель узнавал в хаотичных мазках драму собственной жизни. Они искали скрытые смыслы, а находили лишь свое отражение — страхи, пороки и тайные желания.

Как предсказуемо, — думал он, ловя на себе восхищенные взгляды. — Они маскируют свою грязь моими картинами, полагая, что я не замечу. Я все вижу.

В эти моменты он испытывал глубокое удовлетворение: не от признания, а от осознания собственной власти. Каждая проданная работа была актом манипуляции. Он мог безошибочно рассказать, что скрывает очередной «ценитель прекрасного» и как мало в нем этого прекрасного. Со временем Лайт и сам стал произведением искусства — идеальным, завораживающим и абсолютно непроницаемым.

Он мастерски обошел участки пола, скрипевшие сильнее всего, и навис над столом. На краю лежала гора листов, исписанных длинными колонками цифр. Ют явно пытался вывести закономерность, подогнать все под формулу, выискивая скрытый код или дату.

Губы дрогнули в улыбке, лишенной теплоты, — он все понял. Собрал листы, отложил их в сторону и увидел над чем так упорно бился младший. По столешнице тянулся длинный ряд неаккуратно высеченных зарубок: 7, 13, 9, 19, 22, 10, 17, 11... Они были нанесены с такой силой, что древесина до сих пор казалась вздыбленной.

Так вот о каких вопросиках ты говорил.

В комнате темнело, и Лайт перевел взгляд на окно.

За мутным стеклом виднелся все тот же двор, только теперь он казался непривычно тихим — без детских игр и неуемного веселья. Небольшая территория была символически огорожена невысоким бетонным забором. У въезда к церкви располагалась импровизированная парковка на несколько машин, усыпанная щербатым от времени гравием.

По левую руку от храма, в тусклом свете единственного фонаря, благоухал маленький ухоженный садик. В этом цветущем изобилии на постаменте благородно восседала статуя Девы Марии.

Рядом с садом раскинулся могучий такьян. Никто не мог назвать его точный возраст, но узловатые корни, выпирающие из земли, заявляли о почтенном долголетии. Даже местные старики вспоминали, что в их детстве дерево уже было огромным. Его ветви сплелись в гигантский шатер, а с самой мощной свисали самодельные качели. В тени кроны пряталась широкая скамья, помнящая веселые вечера с долгими разговорами.

В церкви по-прежнему горел свет, который был виден только со стороны дома. Священник частенько прятался там от любопытных глаз, чтобы побыть просто Мартином. Он мог засиживаться до утра и давно обустроил себе уютный уголок с кушеткой и стопками книг.

Сам дом, двухэтажный и приземистый, стоял позади церкви, укрывшись в ее тени. Когда-то здесь был приют, а сейчас на втором этаже, в постели, ворочался Ют. Соседняя комната числилась за священником, хотя бывал он там редко. Самую большую отвели под библиотеку, а еще две были завалены старыми вещами, гончарными инструментами и игрушками. Последняя пустовала в ожидании редких гостей.

Просторный первый этаж плавно перетекал в террасу и маленькую кухоньку с круглым столом. Но за ним почти никто не сидел: завтраки и вечерние посиделки проходили на старом крыльце, выходившем в сторону залива, — идеальном месте, чтобы насладиться видом. Остальное пространство этажа занимал учебный класс: по воскресеньям Ют занимался с местными ребятишками математикой и гончарным делом. Он был настоящим мастером, хотя и отказывался учиться дальше, ссылаясь на свою самодостаточность.

Лайт шел на свет церковного окна и знал: его там ждут. Он давно не чувствовал такого глубокого волнения, думая, что годы разлуки вырыли между ними пропасть.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Отец Мартин стоял у окна, заложив руки за спину. Казалось, он всматривался в сумерки, но на самом деле его взгляд упирался в стекло.

Посреди комнаты на столе стояли шахматы. Фигуры покрывал слой серой пыли — их долго не касались. Позиция на доске кричала о неизбежном конце: до мата оставался всего один ход.

Лайт остановился, рассматривая расстановку:

— Почему бы не сделать ход и не закончить партию?

Священник обернулся и вздохнул:

— Потому что мысль о том, что я проиграю сам себе, меня тяготит.

Лайт удивился.

Он никогда не начинает партию без оппонента, — мелькнуло в голове. — Почему сейчас сделал это? Что изменилось?

Но тему менять не стал:

— Неужели лучше проиграть кому-то другому?

В ответ последовала легкая улыбка.

— Иногда, мальчик мой, проигрыш кому-то другому — это выигрыш, смысл которого ты поймешь не сразу. Давай-ка присядь и сделай последний ход, — священник указал на стул. — Заверши игру, которую я не смог.

Лайт нерешительно сел и внимательно осмотрел доску. Позиция казалась безнадежной для белых. Черные фигуры ощетинились, готовые к триумфу. Пальцы слегка покалывало от странного чувства, будто он вторгался в чужую, очень личную историю.

Он взял фигуру, стряхнул с нее пыль и продвинул на одно поле вперед, после чего обреченно произнес:

— Мат.

Отец Мартин кивнул, и в его глазах появился довольный блеск:

— Вот и все. Конец игры. — Он замолчал, ожидая реакции. Но когда ее не последовало, добавил: — Иногда нужно признать поражение. Не бойся делать неизбежное.

Лайт поднял глаза, пытаясь понять, что скрыто за этими словами. Казалось, старая партия была лишь метафорой, а эта доска специально ждала его приезда. Парень чувствовал недосказанность, но разгадывать ребусы сейчас был не готов.

— Святой отец, угости воспитанника женьшеневым чаем, — нарушил он затянувшуюся паузу. — Я так давно его не пил, что забыл вкус. И давай наконец поговорим. От количества вопросов голова скоро лопнет.

— Негодный мальчишка, — шутливо погрозил пальцем отец Мартин. — Воспитанником он себя называет. Мы — семья!

Теплота священника вернула Лайту уверенность: он действительно вернулся домой. Не просто в точку на карте, где рос, а туда, где его ждут. Через пару минут на столе уже красовался заварник, а на подоконнике ритмично сопел чайник, готовый вот-вот оповестить, что его работа закончена.

— Меня интересует...

— Почему я попросил тебя вернуться... — прервал его священник, присаживаясь рядом.

— Нет... Ют. Как давно он здесь? И самое главное — почему? И, пожалуйста, без высоких идеалистических причин. Я лучше всех знаю, — Лайт делал упор на каждом слове, — что ты никогда и ничего не делаешь просто так. Либо острая необходимость, либо не менее острая глупость.

Взгляд Лайта стал напористым. Он цеплялся за каждое мимолетное движение, считывая малейшие изменения на лице отца Мартина.

Выбора у того не оставалось, как и причин что-либо скрывать. Раньше перед ним сидел любопытный ребенок, настойчиво задающий вопросы. Сейчас — взрослый мужчина, который не менее настойчиво требовал ответов.

Отец Мартин заговорил:

— Ют появился здесь вскоре после твоего отъезда. Его мать пришла ко мне в полном отчаянии, умоляя помочь. Он резко изменился, и дело было не в подростковых причудах.

Лайт нахмурился:

— Ют одержим? Я бы заметил.

Священник покачал головой.

— Тогда так и было, — его голос стал глухим и отстраненным. — А я попросту не знал, за что хвататься — все трещало по швам. Еще с той ночи в церкви поползли слухи. А когда ты уехал местные активисты с чиновниками словно с цепи сорвались. Приют стал главной темой для сплетен, а меня пытались обвинить в развращении детей и в излишнем влиянии на них... Хотя все знали, что это ложь, я оказался не готов к такому давлению. В итоге приют пришлось закрыть. А Ют... Я все еще не уверен.

Он прервался, сделал глоток из чашки и только после этого продолжил:

— Она ведь растила его в одиночку. Отец погиб, когда пацан был совсем маленьким. Замуж больше не вышла, полностью посвятила себя ребенку. Наверное, поэтому он таким и вырос — чувствующим личную ответственность за все вокруг. Хотя иногда эта ответственность камнем тянет его на дно...

Лайт не перебивал. Сложив ладони в замок, он терпеливо ждал, когда рассказ дойдет до сути.

— А потом она заболела — рак в последней стадии. Уже на смертном одре я пообещал позаботиться о Юте. Ох, мальчик мой... Я поддался эмоциям, но не смог отказать умирающей матери.

— Что дальше? — Голос Лайта прозвучал сухо, но в нем отчетливо промелькнул нарастающий интерес.

— Я забрал его к себе. Мне понадобилось около двух месяцев, чтобы привести парня в чувство, — отец Мартин потер лицо ладонями.

— Ты смог изгнать паразита?

Священник нервно подергивал ногой, отчаянно пытаясь сбросить напряжение.

— Я не знаю. Молитвы больше не работают. Кто-то серьезный вышел на арену... Восемь лет я не спускал с пацана глаз. Одно могу сказать точно: он ничего не помнит о тех двух месяцах.

Отец Мартин сгорбился. Казалось, груз этих лет за секунду придавил его к стулу.

— Все это время я убеждал себя, что контролирую ситуацию, но я не справляюсь.

В кабинете повисла тишина.

— Ты хочешь, чтобы я взял его под опеку? — холодно уточнил Лайт.

— Нет! — резко выдохнул священник. — Я прошу тебя быть готовым сделать то, на что у меня никогда не хватит духа. — И, словно пытаясь оправдать свою просьбу, добавил: — Он хороший парень, но талант влипать в неприятности у него феноменальный. А еще он жутко категоричен. Если в чем-то уверен — переубедить невозможно.

Лайт бросил взгляд в сторону окна, через которое была отчетливо видна комната Юта. Ему не нравился этот разговор, и это считывалось по выражению лица.

— Дело только в Юте? Должно быть что-то еще.

— И ты прав... — Священник поспешил встать. — Это беспокоит меня не меньше.

Он подошел к рабочему столу и зарылся в стопки бумаг, небрежно перекидывая их с места на место. Наконец нашел картонную папку — всю в разводах от пролитого чая. Бумага размякла и легко ломалась на сгибах.

— Пока ты был в Канаде, — священник закопошился в папке, — мы с Мэтью собирали информацию. А, вот она!

Он вытянул листок, перевернутый вверх ногами. Протянул Лайту и указал на содержимое:

— Что-то явно происходит. Такого количества сообщений о странностях не было никогда. Особенно здесь! — Он ткнул пальцем в текст, выделенный красным маркером.

— Выставка «Проклятые картины», — вслух прочитал Лайт и поднял глаза. — Что еще за выставка?

— Нашумевшее мероприятие. Уже четыре месяца она колесит по крупным городам мира. И с ее появлением растет число одержимостей.

Священник облокотился на столик с чаем. Тот пошатнулся, и Лайт машинально удержал его рукой, не отрываясь от чтения.

— Ты не сталкивался с чем-то необычным по дороге?

— Не больше обычного, — Лайт задумался. — Разве что пожилая пара в самолете не сводила с меня глаз. А соседняя девочка вытягивала мои волосы между сиденьями и заплетала косички. Вряд ли это странно — просто ворчливые старики и ребенок, которому скучно.

Священник смотрел с умилением:

— Это не странно, мальчик мой. Ты нравишься людям.

Лайт сымитировал улыбку, больше похожую на карикатуру. Дочитав, он отложил папку в сторону:

— Странности начались здесь, и, чувствую, закончатся нескоро.

— Завтра выставка открывается в Бангкоке. Все о ней только и говорят, нагоняют ажиотаж, — отец Мартин огляделся, подался вперед и понизил голос, словно опасаясь лишних ушей. — Ты идеально подходишь для того, чтобы ее посетить. Никому и в голову не придет, что человек из мира искусства может преследовать иные цели, кроме профессионального интереса.

— Все продумал, я смотрю, — Лайт увидел в наставнике озорство мальчишки, который искренне верил, что раскрыл тайный заговор. — Чай был очень вкусным, — добавил он, вставая. — Уже поздно, я спать. Разница часовых поясов убивает, нужно время, чтобы привыкнуть.

Он направился к выходу, но задержался в дверях:

— Ют едет со мной? — Вопрос прозвучал как утверждение.

— Я завтра поговорю с ним и все объясню. Спокойной ночи.

Ночь и правда прошла спокойно.

Глава 5

Утро началось ближе к обеду с долгой беседы. Наверное, это был единственный раз, когда Ют просто слушал — терпеливо, вдумчиво, не перебивая. Его несогласие меркло перед объемом информации, которую на него вывалил священник. Он сидел в прострации, склонив голову и сцепив ладони в замок. Иногда пощипывал себя за фаланги пальцев, чтобы убедиться, что это не сон.

Пазл в голове потихоньку складывался, но не покидало ощущение, что некоторые детали стоят не на своих местах, а мир оказался слишком гибким, искаженным и непредсказуемым. Ют знал: отец Мартин рассказал лишь то, что посчитал нужным, и стоит готовиться к сюрпризам.

Мало того что теперь он должен был проводить время с незнакомцем, от которого тряслись коленки, так еще и относиться к этому как к чему-то обычному. Хотя, честности ради, они с Лайтом находились в одинаковом положении — каждый из них был бомбой замедленного действия.

Ют не стал спорить или устраивать допрос. Он записал номер старшего, взял ключи и запрыгнул в пикап. Получив от него геолокацию, тут же направился на встречу.

Лайт, в отличие от него, почти не спал. С первыми лучами солнца он уехал в Бангкок, чтобы выселиться из отеля и забрать багаж. Пока на ресепшене разбирались с путаницей в списках, он успел позавтракать и прошерстить новости. Все вокруг кричало об открытии выставки «Проклятые картин». Торговые центры были увешаны баннерами, от которых рябило в глазах. Цифровые экраны на главных улицах транслировали только одну новость — это событие полностью поглотило внимание города. Местные блогеры бегали с флаерами, нагоняли интригу и пересказывали зевакам городские страшилки.

К моменту, когда Ют подъехал, Лайт успел просмотреть газеты, пообщаться с персоналом, составить маршрут и прикинуть, стоит ли покупать галстуки. Он дождался заказа на вынос, распорядился о доставке багажа и направился к выходу.

Ют барабанил пальцами по рулю, выстукивая нервный ритм. В машине пахло старой кожей и хвоей. Он взглянул в зеркало, встрепал и без того лохматые волосы и продолжил следить за дверями отеля. Когда на пороге показался Лайт с двумя стаканчиками, его сердце забилось быстрее.

— Дьявол предпочитает свежесваренный кофе? — выпалил он, как только старший устроился рядом.

Стаканчики едва не выскользнули из рук, и Лайт одарил Юта долгим взглядом, от которого побежали мурашки. Он прекрасно понимал: эта дерзость — лишь попытка защититься от того, что сложно понять и принять. Нападать в ответ не собирался, но и упустить возможность подкормить чужой страх тоже не мог.

— Вкусовые предпочтения ада сильно преувеличены, — включился он в игру.

Лицо Юта горело, а Лайт не останавливался:

— Тебе проклятый американо или греховный капучино? — Он по очереди продемонстрировал стаканчики.

— Да понял я, понял, — буркнул младший, пытаясь сохранить самообладание. — Просто любопытно. Ты же у нас не совсем обычный человек.

Лайт сделал глоток, не сводя с него глаз:

— А что для тебя «обычный»? Тот, кто боится собственной тени и задает глупые вопросы? — Он наклонился ближе, и Ют тут же подался назад. — Может, тебе стоит больше думать о том, кто ты сам, а не о том, кто я.

Голос Лайта был спокойным, но интонация подавляла. Ют закашлялся:

— Просто… убеждаюсь, что не продал душу за чашку кофе, — съязвил он.

— Не волнуйся. Твоя душа мне пока не нужна. Но если будешь продолжать в том же духе… — он замолчал, затягивая фразу, — возможно, мне придется кое-что придумать.

Младший набрал полную грудь воздуха, досчитал до десяти и медленно выдохнул. Не поворачиваясь, он протянул руку; Лайт вложил в нее стаканчик, по очереди загнув его пальцы, чтобы кофе не выскользнул из ладони.

Беседа быстро обрела черты рабочего совещания. Напряжение в салоне сменилось деловой сосредоточенностью, а на смену колкостям пришел разбор фактов.

Лайт внимательно выслушал эмоциональный рассказ Юта об утреннем разговоре с отцом Мартином. Он с интересом наблюдал, как тот закатывал глаза и хаотично жестикулировал, едва успевая уворачиваться от взмахов его рук. Когда поток слов иссяк, Лайт методично объяснил все, что узнал о выставке, и разложил план действий. В одном они сошлись безоговорочно: что бы ни случилось, верить можно только друг другу.