псевдоцивилизация...

Но с каким массовым сознанием находится в противоречии современный исторический разум, если два великих мифа мировой истории: вера в ценности фундаментальной науки и вера в божественное творение мира не вызывает у нас этого конфликта, а лишь учитываются как необходимый исторический процесс развития мировой цивилизации? Объясним, почему эти два великих мифа не вызывают у нас внутреннего протеста. Мы это объясняем тем, что история философии идеализма, исторически, проходит через эти два огромных исторических периода мировой истории высших ценностей, выразившихся в схоластической школе религиозной мысли, в одном случае, и в классической философии западноевропейской школы мысли, во втором случае. В конфликт наш разум вступает с тем состоянием распада, то есть с состоянием хаоса агрессивности низших ценностей, которые полагают, что человек есть лишь чисто биологическое существо в качестве единственности своего сознания в реализации своих социальных целей. Ведь в религиозном сознании и в сознании ценностей фундаментальной науки эта единственность существования сознания отрицается в истине самосознания. Религиозное сознание утверждает, что в отличии от биологического начала сознания – в самосознании человека существует Бог, то есть нематериальное духовное начало мира; а фундаментальная наука развивается в постоянном изменении откровения новизны разумного познания мира как процесса непрерывного исследования новейших свойств материи, обусловленными постоянно усложняющими методами научного анализа в рефлексии самосознания, где отрицание достигнутого знания о материи предполагает следующий прорыв к более сложному пониманию ее строения.

Таким образом, поскольку мы являемся сторонниками и продолжателя истории философии идеализма, то мы не может отрицать тот путь, который это учение прошло в процессе своего исторического развития. Мы должны его понять, причем понять не на уровне формальной логики через абстрактные силлогизмы, применяемые к его наследию, а по отношению к историческому разуму политической силе мировой истории, который активно влияет на современную реальность. Абстрактные же схемы для массового сознания философии идеализма лучше нас для опишет ИИ, поскольку абстрактный схематизм мысли – это прерогатива сознания, которое лишено полноценной рефлексии самосознания действующего разума. Впрочем, и этот первобытной скребок новой модели мировой цивилизации годится тогда, когда разумная основа жизни практически отсутствует в иррациональных процессах современной псевдоцивилизации. Ведь особенностью развития глобального проекта развития новой модели цивилизации всегда является момент возвращения к каким-то глубинным подсознательным процессам психики, когда знакомые представления сознания о мире подвергаются деструкции, то есть переходят в хаос фрактальных локальных информационных потоков.

Главная причина, в силу которой ИИ не способен производить разумные оценки, в том числе таких наиболее значимых ценностей как цивилизация и государство – это отсутствие в абстрактных алгоритмах его оценок причастности к духу мировой истории. Правда, самые простые схемы на уровне детского сознания или чисто массового сознания он подобные оценки производить способен. Но, с другой стороны, если рациональное мышление не развито, как, например, в российской школе мысли, то эти детские схемы в сознании исторических событий тоже являются ценностью, чем вообще не понимать значимость разумного духа мировой истории в непосредственной жизни человека. Это все равно, что понимать, что знакомство на бытовом уровне сознания с достижениями научно-технического прогресса все-таки лучше, чем оказаться вне поля его влияния, хотя он в наше время достанет везде, даже в диких джунглях. Но все-таки подобное знание неизмеримо хуже, чем быть в поле влияния авангардных достижений современной фундаментальной науки.

Размышляя над духовным наследием предков, например, возвращаясь к главному диалогу нашей работы: между Диогеном и Македонским, мы должны понимать, что этот смех, эта ирония, эта попытка глумится надо всем, что всерьез отстаивает позиции разумной идеи в судьбе исторической личности, если обратить внимание на спутников Македонского, присутствовали всегда. Так, человеческая масса всегда стремилась понизить уровень разума до своего понимания и реальности, а если это не удавалось, то подвергнуть остракизму его носителя, как это имело место в судьбе Сократа. Впрочем, какая великая идея и ее носитель не подвергалась остракизму: в истории науке, в истории религии или других полях исторической культуры? Чем жестче и непреклонней была идея, чем большему глумлению она подвергалась со стороны массового сознания, которое всеми возможными средствами стремилось сохранить позиции обыденных представлений о реальности, когда оно сталкивалось с этой идеей в качестве позиции разумной действительности. В этом смысле, эти агрессивные реакции современного массового сознания, которое пытается доказать себе и всем окружающим, что «все хорошо» в том смысле, что жить можно и без разумной идеи жизни, в полной мере выражают позиции современной социальной реальности.

Часть V

Мировая цивилизация в российской истории

Гл. 13. Критика российских нравов Чаадаевым

Как известно, основой нашего социального строя служит семья, поэтому русский народ ничего другого никогда и не способен усматривать во власти, кроме родительского авторитета, применяемого с большей или меньшей суровостью, и только.

Чаадаев

Если мы будем искать позиции современного исторического разума в мыслях современной российской интеллигенции, то не найдем его в качестве возможностей объяснения разумных оснований мировой цивилизации, в том числе и в поле существования российской истории. Причины здесь очевидны. В наше историческое время ее культура с большим трудом освобождается от сектантского наследия марксизма, которое является сектантским именно по причине отрицания позиций философии идеализма, тогда как ценности массового сознания могут быть только низшими, то есть такими, на основании которых не существует разумный закон и право. Но мы не можем полагать, что в российской интеллектуальной традиции не было рационально мыслящих личностей. Конечно же они были. И историческая необходимость возвратиться к их интеллектуальному наследию, нас требует один из острейших моментов современной российской истории, когда вопрос для России ставится вполне в гамлетовском смысле: быть ей – или не быть?

То, что нас в наибольшей степени настораживает в наше время, – так это тот факт, что уровень современных российских «интеллектуальных» дискуссий и аналитических работ, в своем подавляющем большинстве, по большей своей части напоминает лозунги с какой-то пролетарской маевки, где ораторы как будто даже теоретически не предполагают, что в мире помимо их красноречивых лозунгов на различные темы культуры существуют еще и разумные законы мировой цивилизации. Можно, в наше время конечно, обратить внимание на тот факт, что и в западноевропейской культуре гуманитарной мысли дискуссионный уровень катастрофически упал, но следует понимать, что за этим хаосом декларируемых ценностей современной западноевропейской мысли, по крайней мере, присутствует очень глубокий уровень рациональной мысли исторического прошлого, то есть это распад того, что было когда-то в мировой истории чем-то разумным. В российской истории все не так. В российской истории гуманитарной мысли попытка разобраться с тем, на каком уровне здесь существует исторический разум, неизбежно приводило к печальному выводу о том, что, если разумное здесь и существует, – то только по самому минимуму, когда этот минимум еще необходимо отделить от очевидного подражания. И разговоры о «русской цивилизации» этой проблемы не решат, поскольку цивилизация может быть только мировой, связывая в реальности разумных людей всех народов мира. Дискурс же о «конфликте цивилизаций» или «диалога цивилизаций» – это темы не для разумного понимания мира, а для дискуссий в пределах современных иррациональных процессов псевдоцивилизации.

Возвращаясь к простейшим элементам русской национальной мысли в наследии Чаадаева, мы видим, что он, как разумный человек, прямо указывает на один из главных критериев присутствия разума в культуре народа, – на наличие в ней основ разумного права. И ответ его однозначен в оценке российской традиции, – оно отсутствует, так как родовая среда, где не пресечена активность племенных инстинктов, их не предполагает. Можно, конечно, рассуждать о полифонии различных российских этносов в многообразии их культуры, как это имеет место быть в современной российской социологии, но культура – это не цивилизация, а этнос – это не народ, поскольку в народе должна существовать какая-то национальная идея, которая характеризует его причастность к разумным законам развития мировой цивилизации. Но в чем она существует эта национальная идеи существования русского народа? – никто не мог ответить в эпоху Чаадаева, указывая на ее отсутствие, но лишь сводя ее только к культуре; никто не может ответить и в наше историческое время из всей известной нам интеллектуальной дискуссии в пространстве социальных представлений современной псевдоцивилизации, пожалуй, кроме позиции нашей философской мысли.

А может быть эта национальная идея русской нации существовала в исторический период советской власти? Ранее, мы уже оценили уровень государственности при советской власти на подобии Уйгурского каганата, когда в обоих случаях в этих родоплеменных образованиях действовала сектантская идеология: при советской власти – ценностей коммунизма, при Уйгурском каганате – ценностей манихейства, когда нашим подходом в этой оценке является оценочная позиции русской православной церкви. Впрочем, эта лишь негативная оценка, поскольку с позитивной стороны советской власти в ней был заявлен проект новой модели мировой цивилизации в качестве зачаточных элементов становления новейшей социальной конструкции лигаристического союза. то есть такого военно-патриотического объединения, в котором государственная собственность была священной. Подобную политическую структуру наоборот, следует полагать простейшим опытом становления новой модели мировой цивилизации на границе перелома: от родоплеменной среды – к новой рациональной психологии, формирующейся в русле космически-технологической модели. Здесь мы обнаруживаем крайние противоречия: с одной стороны, чего-то варварского, что характеризует крайнюю форму нигилизма по отношению к патриархальной норме жизни при большевизме; а, с другой, наоборот, опыт прорыва к новому духу проекта становления космически-технологической цивилизации, если учесть, что вся социально-государственная система после Второй мировой войны была пронизана верой к устремлению в космос.

Таким образом, правильнее было бы оценить советский период власти как явление новой веры в мировой истории, которая указывает на принципиально новый проект развития мировой цивилизации, космически-технологический, но и одновременно на очевидное отсутствие какой-то национальной идеи в государстве, поскольку грубый материализм, который здесь культивировался в социальной идеологии, отрицал ценность разумной индивидуальности человека, ибо первичная ценность массового сознания исключает ее. Исторически, аналогом этой новой веры может служить введение нового культа бога Атона при фараоне Эхнатоне. А поскольку мы полагаем, что современные геополитические события мировой истории необходимо рассматривать как переход современной псевдоцивилизации в новую модель, космически-технологическую, то к периоду советской власти с ее верой с устремлением в космос мы должны отнестись очень серьезно. Серьезно настолько, насколько вообще серьезен переход от одной модели мировой цивилизации – к ее принципиально новой модели исторического развития. Ведь, по существу, следствием отказа от этой новой веры к духу традиции стало явление, которое уже происходило в мировой истории, а именно в истории Др. Египта. Но что тогда полагать истинной верой: веру в единого бога Атона, который насаждал фараон Аменхотеп – или патриархальную политеистическую веру др. египтян, уходящую вглубь тысячелетий? Как аналогичным образом, непонятно: что является подлинной верой – вера в светлое будущее, которое опирается на понимание вторичности земного существования человека перед загадкой космоса – или патриархальная вера народов Российской империи и других народов мира? Понятно, что только с позиции религиозных ценностей мы подобные события мировой истории не поймем. Однако должно быть очевидным, что возврат к родовым богам в истории Др. Египта, а в новейшей истории России – к традиционной вере является исторически необходимым хотя бы по той причине, что в основании событий мировой истории действуют разумные законы.

Мы не говорим, например, я имею право сделать то-то и то-то, мы говорим: это разрешено, а это не разрешено. В нашем представлении не закон карает провинившегося гражданина, а отец наказывает непослушного ребенка.

Чаадаев

С понятием разумного права дело обстоит исключительно плохо в наше историческое время во всем европейском мире, поскольку вне разумной действительности оно не существует, а псевдоцивилизация с этим базовым основанием цивилизации незнакомо. Разумное право возникает только тогда, когда существует какое-то высшее чувство долга, связывающее людей в процессе строительства определенной модели цивилизации, поскольку бытовое сознание, не поднимающееся выше сознания реальности, его не предполагает. При этом вера, какой бы силой интенсивности она не обладала, не дает понимание высшего нравственного долга, поскольку высшее сознание долга – это прерогатива существования цивилизации, а вера – это всего лишь признак определенного поля культуры. В этом смысле, Чаадаев вполне справедливо задает вопрос о самосознании гражданина в России – где оно? Оно, как он утверждает, отсутствует, поскольку сознание гражданства – это и есть признак определенной модели развития мировой цивилизации. Гражданин причастен разумным законам развития мировой цивилизации, поскольку он есть часть законов мировой истории, в которых отображается иерархия высших ценностей в самосознании по отношению к конечности человеческой жизни, которые ее судят перед высшим началом мира.

Понятно, что Чаадаев, как и Сократ, судит свой народ с позиции самосознания, оставляя сознанию свободу только в сфере бытового образа жизни человека, которое не поднимается выше семейных ценностей. Однако семейные ценности – это то, что не обладает ценностью само по себе, а должно подчиняться правовым нормам цивилизации, в которых семейное является частью государственного устройства. В этом смысле, очевидно, что Платон, утверждая это высшее сознание долга, отказывает гражданину в праве полноценного обладания семьей, поскольку равенства всех граждан перед законом является базовым принципом развития правовой системы. Но российский опыт права, как это вполне справедливо замечает Чаадаев, существует в младенческом состоянии, поскольку в нем правовая система еще не выделилась из родоплеменных отношений, на что указывает известная русская пословица: «закон как дышло, куда повернет, туда и вышло».

Впрочем, если в истории русской мысли были такие мыслители как Чаадаев, отстаивающие позиции разумного самосознания субъекта, то признаки цивилизационной модели в ней существовали на уровне европейского уровня развития, хотя и с заметным оттенком провинциальности. И в истории Др. Греции, как известно, попытка заложить основы разумной субъективности самосознания в позиции Сократа привели его к остракизму, поскольку требование ставить высшие ценности самосознания приоритетными по отношению к обыденным представлениям сознания всегда приводит к конфликту с социальной системой ценностей. В вопросе более перспективного пути католицизма и, в дальнейшем, протестантизма перед ценностями православия, на которые указывал Чаадаев, мы придерживаемся иной позиции, поскольку именно подсознательное воздействие религиозных ценностей православия было одной из значительных составляющих начала интеллектуального течения русского космизма, ибо именно др. греческая культура, а не др. римская, характеризует приоритетные позиции космоса в самосознании субъекта.

Именно с этой переоценки понимания основ разумной действительности мы должны продолжить поиски русского космизма уже за пределами двух великих мифов мировой истории: религиозных ценностей православия (Федоров) или только чисто научного подхода (Вернадский и Циолковский). Понятно, что рассмотрение этой позиции как мифологических, требует исторического времени, но мы не спешим. Для нас начала космически-технологической цивилизации, которые определят будущее исторического развития мировой цивилизации должно будет раскрыться лишь при условии, когда в космосе появятся какие-то принципиально новые поколения людей, поскольку космос неизбежно изменит и психологию, и физиологию человека. Но в любом случае, и узость позиции одной веры, которая характеризует позиции русского космизма, особенно в период космической гонки при советском режиме, и чисто абстрактные ценности научного понимания мира, указывают лишь на отдельные поля культуры, а не на фундаментальные исторические законы развития мировой цивилизации, которые постепенно должны выработать правовую систему безусловного приоритета этого исторического развития ее нового проекта.

И если мы иногда волнуемся, то не в ожидании или не с пожеланием какого-нибудь общего блага, а в ребяческом легкомыслии младенца, когда он тянется и протягивает руки к погремушке, которую ему показывает кормилица.

Чаадаев

Таким образом, вопрос о содержании разумного права, который ставил Чаадаев в пределах российской культуры, актуален и в наше историческое время, поскольку и в наше время непонятно на какой основе оно существует в российской реальности. Те эклектические правовые основы, которые являются здесь примитивным подражанием основам западноевропейского права, явно не годятся, поскольку правовые нормы должны опираться на что-то бессознательное в процессах высшей психики, а не на абстракцию каких-то схем. Это бессознательное может быть только духовным наследием предков, то есть той сопричастностью разумным законам мировой истории, в которых субъективность реализует разумное право, как объективную необходимость строительства модели цивилизации здесь и теперь.

Ошибочно было бы полагать, что разумное право есть что-то застывшее, что-то неживое, законы которого человек выполняет как бездушный робот. Наоборот, разумное право – это активность духа мировой истории в ее авангардных исторических событиях, примером которых является диалог Диогена и Македонского для своего исторического временим. Ведь правы были оба субъекта мировой истории: и великий полководец, и выдающийся философ, хотя придерживались полярно противоположных ценностей жизни. Значит, если их диалог сохранила для нас мировая история как пример своих высших ценностей, то основным уроком этого исторического сюжета должна быть необходимость подобных диалогов и в наше время, чтобы цивилизация развивалась. Но именно исчезновение этого уровня диалогов и стало одной из центральных причин исчезновения разумного права в поле существования западноевропейской цивилизации, поскольку массовое сознание ее современного социального пространства неспособно вести полемику такого уровня. И мы можем указать на исторический момент исчезновения уровня этой полемике в истории западноевропейской мысли, который заканчивается на философии нигилизма Ницше. Последний переносит этот полемический заряд в метод психологического самосознания дежавю, то есть в энергию материи времени, которая указывает на момент сворачивая модели торгово-промышленной цивилизации в состояние псевдоцивилизации, хотя в эту историческую эпоху этот процесс был только в самом начале.

Россия живет лишь в самом ограниченном настоящем, без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя.

Чаадаев

Это один из наиболее острых вопросов, который поставил Чаадаев в своем критическом отношении к российской действительности. Его можно переформулировать так: в каком историческом пространстве в наше время существует самосознание субъекта в России? На первом плане мы обнаруживаем религиозные традиционные ценности, которые пытаются как-то очень слабо противостоять глобализму распада старой модели цивилизации; и ценности сциентизма, которые в свое время заложил здесь Петр I, опираясь на фундаментальную науку в западноевропейском развитии мысли своего исторического времени. Пожалуй, это самая страшная особенность российской жизни, на которую указал Чаадаев, в силу чего рухнула и Российская империя, и Советский Союз, поскольку если есть только пространство культуры, а пространство цивилизации ничтожно мало, то подобная социальная система рано или поздно рушится, не в состоянии противостоять духу времени.

Но в отличии от позиции самосознания Чаадаева, мы существуем в принципиально другой исторической эпохе, в которой сравнивать современное нравственное состояние российского общества с современным состоянием западноевропейского общества не приходится, ибо и в последнем разумное право по большей степени стало относиться к алгоритмам ИИ, а не к самосознанию разумного субъекта. Можно сказать, что машинная культура зачистила здесь позиции разумного права, а потому проблема, которая была такой острой в философии Ницше, где он требовал «зачистить» это массовое «человеческое», решил научно-технический прогресс в том смысле, что довел уровень интеллектуальной дискуссии о судьбе мировой цивилизации практически до нуля. И если позиция нигилизма Ницше в свою историческую эпоху была чем-то авангардным в понимании исчезновения иерархии высших ценностей мировой истории, то в наше историческое время она стала банальной и рутинной повседневностью человеческой жизни в массовом обществе, вызывая непонятное ощущение: человек – ни то он есть, ни то его нет. То есть, с позиции низших ценностей массового сознания, он, конечно, есть, а с позиции высших ценностей мировой истории, его безусловно, нет. Но вот, что интересно. Спутники Македонского, которые смеются над Диогеном, тоже выражают позиции массового сознания, для которых неприемлемы идеи, отрицающие земные радости жизни в философской позиции Диогена, однако реакция Македонского на оценку Диогена как бы их размазывает в сознании исторической реальности через индивидуальную разумную позицию субъекта, утверждая, что высшие ценности во всех полях мировой культуры равноценны по отношению к разумной действительности мировой истории.

Вопрос об исключительности лишь «настоящего» момента времени, о котором рассуждаем Чаадаев, когда историческое прошлое почти не удерживается в исторической памяти, за исключением религиозного сознания, важен по той причине, что взаимосвязь с прошлым и будущим требует необходимости рациональной позиции мысли, которая, как утверждал Чаадаев, с чем мы согласны, почти отсутствует в российской культуре. Ведь научные ценности, которые стали внедрятся в российскую культуру насильно по воле Петра I, проникали сюда ни как знание, сопричастное метафизическому началу мира, что характеризует историю развития западноевропейской науки, а лишь в системе ценностей сциентизма. Эти ценности так и остались чем-то абстрактным в историческом опыте российской культуры, почти полностью определяемые научным знанием только со стороны прагматичного отношения к этим ценностям. Но в истории западноевропейской науки все было по-другому. В ней ее родоначальники, например, такие как Ньютон, Декарт и Лейбниц, были метафизиками и рационалистами, для которых наука была лишь дорогой в сторону высших ценностей развития мировой цивилизации. Таковой эта дорога была вплоть до второй половины ХХ века, когда стали отчетливо проявляться процессы перехода цивилизации в состояние псевдоцивилизации, в первую очередь, в исключительном росте активности массовой культуры. Именно в эту историческую эпоху стали появляться такие «историки науки» как Поппер.

Значит, в российской традиции культуры отсутствует тот метафизический импульс в научной мысли вплоть до научной позиции таких космистов, как Вернадский и Циолковский, то есть тот особый путь развития научной мысли, которая появилась относительно недавно по историческим меркам, а именно в конце ХIХ века. Правда, «метафизическим» подобный подход мысли можно назвать с большой натяжкой, поскольку это направление мысли практически полностью опиралось на научный материализм в своих представлениях, тогда как метафизика всегда требует выделения начала бытия в такой его сущности, которая показывает материю вторичной перед началом разумной идеи. Однако русский космизм – это то единственное, что демонстрирует в российский интеллектуальной культуре метафизическую интуицию самосознания субъекта, а потому, во-первых, мы не может ее игнорировать; а, во-вторых, ее историческое возникновение в более позднюю историческую эпоху, чем в ту, в которой жил Чаадаев, требует внести серьезные коррективы в переоценке современных российских нравов.