псевдоцивилизация...

В чем причина этого острейшего противоречия между двумя выдающимися философами мировой истории? Мы полагаем, что оно заключается в том радикальном изменении подсознательных процессов высшей психики, которые характеризуют состояние европейца в торгово-промышленной модели цивилизации в момент исчезновения взаимосвязи с наследием римского духа, у которого она постоянно училась основам государственности и права. И если философия Гегеля демонстрирует наивысший опыт освоения наследия римского духа в качестве государственных ценностей как высших, то Ницше, как мы видим, наоборот, государство полностью отвергает как объективный социальный механизм по отношению к объективности высших ценностей жизни. При этом, именно его философия вводит понятие «высших ценностей», отделяя их от ценностей низших. В чем причины такого резкого полярного перехода к полярно противоположной оценке государства?

Очевидно, что в основе крайне негативного отношения к государству у Ницше существует в целом негативное отношение к философии идеализма, которую он упрекал в чем-то выдуманном по отношению к жизни, что ведет к нигилизму, отрицающему саму жизнь в ее сложнейшей полноте противоречий различных ценностей. Именно здесь мы сталкиваемся с проблемой, которая относится уже непосредственно к нашему историческому времени, то есть к новейшим историческим событиям. Она формулируется так: в чем существует разумная идея жизни человека, если в качестве быстроты действия абстрактных логических операций ИИ значительно опережает его абстрактные логические конструкции мышления? И первый наиболее весомый аргумент против ценностей идеализма, которые выдвигает Ницше, состоит в том, что отсутствует какая-то смысловая аргументация того, что нужно реализовывать какую-то цель в жизни по той причине, что ее уже многократно реализовывали другие люди, в разное историческое время на всем протяжении мировой истории. Эти цели реализовывались везде: в политике, в науке, в религиозной вере, в наслаждении жизнью или, наоборот, в отрицании всех земных радостей. Зачем повторять все это, если впереди все равно тебя ожидает смерть? Государство же навязывает эти конечные цели в сознании реальности, но непонятно – для чего, если разумная идея жизни отсутствует?

Вообще, вопрос о возникновении какой-то конкретной цели человеческой жизни в сознании реальности, которую индивид реализует как основную цель, очень серьезный. Ведь одни хотят от жизни много денег, другие – максимальной политической власти, третьи – побольше иметь детей, а четвертые все вместе и еще параллельно несколько менее значительных целей. Можно сказать, что эти различные цели в непосредственном сознании реальности буквально разрывают сознание человека на множество противоречивых потоков, которые вступают друг с другом в противоречие, и очень сложно выделить какую-то одну доминирующую цель, поскольку, как правило, необходимо решать множество этих целей одновременно. Но самое неприятное, по мнению Ницше, что все эти конечные цели сознания в реальности до нашей жизни преследовало огромное количество людей, которые исчезли во времени, и о подавляющем числе жизней этих людей никто не помнит. Так где тогда различие между жизнью и смертью, если в любом случае эти цели в реальности необходимо решать, а метод дежавю, на которую опирается его философская мысль, показывает, что все это не имеет какого-то разумного смысла в силу их бесконечного повторения. Другими словами, он подвергает сомнению то, что никогда ранее не подвергалось сомнению в истории философии – необходимость реализации какой-то разумной идеи жизни. Если любая цель в человеческой жизни никак не оправдана перед истиной неизбежности смерти со стороны исторической необходимости ее разумной реализации, то какой все-таки смысл ее тогда реализовывать? Здесь вопрос о существовании феномена времени резко ломает ход его линейного характера течения, который определяет модели развития исторических цивилизаций, начиная от религиозных ценностей монотеизма и кончая метафизическим временем торгово-промышленной модели развития, которая мыслит время, в основном, в качестве течения длительностей механического действия часов, – к чему-то частично циклическому в мировой истории, что во многом проиллюстрировала концепция мировой истории Шпенглера.

Мы – первые, кто рассуждает о философии Ницше с позиции метода дежавю исторического самосознания, а потому должны пояснить, что мы имеем ввиду. Оставляя в стороне научно-медицинское понимание этого явления, которое связывают с некоторыми паталогическими состояниями психики, когда отдаленное историческое прошлое переживается более интенсивно чем настоящее, мы рассматриваем его как особые состояния психики, как «временную перспективу», «темпоральность» или «ретроспективный захват» духовных ценностей исторического прошлого в философском содержании мысли ее движения в настоящий момент времени. Такого рода состояния психики мы рассматриваем как наиболее глубокую взаимосвязь с событиями мировой истории, которые вклиниваются в бессознательные процессы психики не со стороны бытового сознания реальности, а со стороны каких-то неизвестных ранее субъекту состояний самосознания, которые существует в поле активности его расового бессознательного и которое необходимо принципиально отделять от состояний, сводящихся к массовому бессознательному. Другими словами, необходимо различать бессознательное, которое сводится к ценностям цивилизации и которое сводится к ценностям культуры.

Почему мы подробно анализируем наследие немецкой философии, когда она была именно философией, а не набором того пустословия, которое характеризует поле ее современного существования? Ранее, мы показали, что проект глобальных реформ петровской эпохи в России происходил под влиянием резкого перехода этапа подражания византийской культуре в поле русской традиции – достижениям западноевропейской цивилизации, в первую очередь, в развитии достижений немецкой мысли, когда сама академия российских наук формировалась в первый момент своего появления немцами, особенно в науке и образовании. Создание Академии наук в Петербурге (1724 г., открыта в 1725 г) И в дальнейшем, становление истории Российской империи происходило под влиянием развития правого и научного поля немецкой мысли. Это то, что касается влияния на российскую историю цивилизации, тогда как начала русской культуры, безусловно, необходимо видеть в наследии византийского опыта существования ценностей. И здесь какого-то «особого» пути цивилизационных процессов в российской истории не просматривается, с точки зрения общей разумной логики их развития в мировой истории. Подобного рода процессы влияния народов, находящихся на более высоком уровне развития цивилизации, определяет все события мировой истории. Самые заметные – это влияние др. египетской цивилизации на развитие самосознания др. греков и др. евреев или формирование поля цивилизации древних германцев с момента появления на их территории христианских храмов, которые строили др. римляне тогда, когда Римская империя еще существовала.

Возвращаясь к резко негативной формуле Ницше государства как «холодного чудовища», мы должны понимать, что этим «холодом» на Ницше повеяло от того содержания дионисической мистерии, которое в истории Др. Греции последовало за возникновением культа Аполлона, постепенно оттеснявшего мистериально экстатический характер культа Диониса. В нашем понимании, исторически, речь идет о том, что возникновение спартанских союзов, ориентированных на военно-патриотические культы Артемиды и Аполлона, решали прямо противоположную задачу по отношению к этому культу. Вместо слияния с природой во всей мощи ее разрушительной полноты, они культивировали, наоборот, границу с тем, что связывает человеческое существо со спасительной полнотой единения с природой. И действительно, государственная идея, а структура спартанских союзов Др. Греции была первым историческим опытом государственности в судьбе европейских народов, формировалась в качестве высшего чувства долга по отношению к тем простейшим элементам формирования цивилизации, которые стали возникать в тот момент, когда восточная цивилизационная модель развития перешла в состояние псевдоцивилизации.

Таким образом, субъективный метод дежавю в интуитивном самосознании событий мировой истории предстает у Ницше в качестве хаоса фрактальных потоков исторической памяти, которые сознанию человека оставили в ней наиболее значительные исторические события. Другое дело, что в отличии от линейной перспективы событий мировой истории, которые обладали строгой логикой последовательности, что наиболее полно разработано в философском наследии Гегеля, эти исторические события демонстрируют не только последовательность течения, сколько чаще всего – хаос. Хаотический информационный поток сознания, в котором связность мысли полностью ускользает в неочевидность самосознания по отношению к научной мысли – это тот натиск энергии материи времени, который разрывает дискретными воспоминаниями монотонные ряды последовательных ассоциаций сознания. Можно сказать, что этот моделируемый хаос взрывает логику последовательных дедуктивных утверждения в качестве свободного течения локальных фрактальных последовательностей многообразия информационных потоков.

Утверждение о том, что «государство – это холод» мы должны понимать, как энергию материи времени, которая вклинивается в естественную полноту человеческой жизни, в результате чего земное сознание резко и грубо прерывается метафизическими силами, лишая его сознание субъективной свободы воли. Понятно, что для субъекта, обладающего всей полнотой свободы в тот исторический момент, когда он оказывается на высоте максимальной полноты единства с тектоническим сдвигом от одной глобальной системы модели мировой цивилизации – к другой модели, объективность исторической необходимости возникновения из этого первородного исторического хаоса событий государственной идеи исключена. Этот новейший субъективный сдвиг подсознания, как утверждает Ницше, является мистериальным пространством, который он отождествляет с культом Диониса, есть предпосылка для становления новой модели цивилизации практически из ничего. Именно поэтому его интересует только философский период досократиков в истории Др. Греции. По существу, его субъективная позиция утверждает, что наша историческая эпоха – это переход ценностей фундаментальной науки в новый великий миф, что влечет за собой глобальную перестройку рациональной психологии человека для ее функционирования в новой модели мировой цивилизации.

Значит, «ложность» ценности государства проистекает в философской позиции Ницше из той объективной исторической задачи, которую он решает, анализируя переломный момент исторического сознания субъекта: от одной модели цивилизации – к принципиально другой модели. Решение этой задачи в принципе исключает философский интерес к тому, что должно следовать после процесса этой перезарядки высших процессов психики, или, упрощая понимание самого процесса, исключает объяснение исторической причины, в силу которой для сознания др. грека высшей святыней стал именно культ Аполлона, а не культ Диониса. Это все равно, если бы мы, утверждая, что нас окружает псевдоцивилизация, а не цивилизация, начали бы фантазировать, какой будет новая модель цивилизации через несколько веков мировой истории. Впрочем, разного рода фантазеры, в силу недостатка у них критических способностей рационального мышления, этим и занимаются, тем самым производя очередной мусор массовых ценностей.

Вероятно, что Ницше оценивал то государственное устройство, которое на его глазах стало формироваться как массовое в своей социальной модели, а оно действительно является «ложью» по отношению к разумным законам развития мировой цивилизации. Тогда действительно, поскольку массовые ценности – это продукты распада очередной модели цивилизации, то места для разумного человека подобного рода государственное устройство не предполагает. Оно допускает в своей системе ценностей лишь интеллектуальную среду, которая функционирует исключительно в русле мифологии массовых ценностей или того, что их социально обслуживает: в науке, в культуре, в политической деятельности. Именно по этой причине оно оставляет в своей социальной модели место для различных научных разработок, как в свое историческое время в очередной эпохе Темных веков от языческого мира – к религиозному миру монотеизма, социальная система допускала лишь полемику на уровне исключительно религиозных представлений о мире. Процесс перехода к раннему Средневековью начал происходить лишь в момент возвращения к классической греческой философии у первых схоластов. Но мы, поскольку наш метод – отрицания отрицания в качестве логической преемственности основных противоречий философской исторической мысли, исходим из объективной задачи понимания простейших элементов новой модели мировой цивилизации, которые возникают после мистериальной реальности социальных процессов, соединяющих две различные модели мировых цивилизаций.

Не трудно заметить, что Ницше во многом занимает такую же позицию в философии в свою историческую эпоху, как и Диоген, в том смысле, что отрицает очевидное, что есть перед его глазами как неоспоримый факт. Диоген – наличие в реальности человека, а Ницше – существование разума только в фундаментальной научной мысли, которая в его историческую эпоху присутствовала еще в полной мере как базовая основа мировой цивилизации. Этот факт во многом определил попытку современной социальной мысли, ориентированное на массовое сознание, классифицировать его философию как «иррациональную». Однако у Македонского хватило ума, чтобы понять всемирно-историческую значимость ценностей идеиализма Диогена, как и у Хайдеггера – понимания, что Ницше является последним метафизиком западноевропейской школы философской мысли.

Гл. 12

Граница ценностей цивилизации и псевдоцивилизации

Только дух представляет собой истинное, как всеобъемлющее начало, и всё прекрасное лишь постольку является истинно прекрасным, поскольку оно причастно высшему и рождено им.

Гегель

В нашем понимании, существование полноценного государственного устройства возможно лишь при условии, что в его основе имеет место быть рациональная психология человека, на которую оно опирается. Государство не может опираться на хаос, который с огромным трудом структурируют социальные институты современной псевдоцивилизации, спасая ее старую модель от полного коллапса. С другой стороны, моральной базой рациональных коммуникаций во все исторические времена существования мировой цивилизации было суровое чувство долга, поскольку вне его все любые социальные конструкции теряет свое разумное содержание, ибо не содержат в себе причастность к высшим ценностям мировой истории. И не столь важно, какое это чувство долга – перед высшей святыней культа Аполлона в спартанских союзах, или перед истинами Священного писания в духе протестантизма – в период расцвета Британской империи, но это суровое чувство долга должно действовать. Главный признак особенностей этого чувства долга – существование в эпицентре мировых исторических событий субъекта, где происходят ее авангардные процессы развития. Но это чувство долга в эпицентре развития мировых исторических событий – это не прерогатива абстрактных ценностей одного народа, оказавшегося в определенный исторический период мировой истории в эпицентре мировых исторических событий. Это то, что Гегель понимал под движением абсолютной идеи в процессе развития мировой цивилизации, а мы понимаем, как расовое бессознательное Homo sapiens, которое кардинально перестраивает ее различные модели. Причина, в силу которых мы расширяем понятие «абсолютной идеи» Гегеля до расового бессознательного состоит в том, что новая модель цивилизации, космически-технологическая, определяется этими мощнейшими ресурсами высших процессов памяти человека, по отношению к которым современный ИИ – это первобытный скребок ее первых самых робких шагов развития. Последнее, следует рассматривать как пространство культуры, которое постоянно топологически выделяет потенциалы энергии материи времени мировой цивилизации.

Расовое бессознательное – это энергия времени, которая существует в памяти человека как океан воспоминаний, осознаваемый лишь частично. Минимум осознается в соприкосновении с бытовой культурой своей исторической эпохи, максимум – в появлении великих идей развития мировой цивилизации, которые возникают в эпицентре развития мировых исторических событий. В понимании расового бессознательного принципиально не отождествлять его с «коллективным бессознательным», которое разрабатывал Юнг, поскольку его понятие полностью исключает иерархию исторических ценностей, тогда как расовое бессознательное, наоборот, их выстраивает по отношению к авангардным процессам развития мировой цивилизации в самосознании. Таким образом, «коллективное бессознательное» у Юнга – это попытка развить понятие массовое бессознательное Фрейда до какой-то объективной ценности социальных представлений массовой культуры, тогда как расовое бессознательное – это, наоборот, то, что массовой культуре противостояло на всем протяжении мировой истории. По существу, это противоречия на бессознательном уровне между ценностями культуры и разумными ценностями мировой цивилизации.

Очевидно, что понятию «расовое» мы придаем полярно противоположное понимание чем то, которое существует в современных научных представлениях о биологическом происхождении человека. И здесь мы опять вспоминаем позицию идеализма Диогена, который в окружении своих сограждан, утверждал, что человека среди них нет, то есть в фокусе своей идеи не замечал реального человека, поскольку не обнаруживал в нем того разумного начала, который он полагал критерием его присутствия. Но разумная действительность самосознания субъекта всегда противостоит ценностям сознания своей исторической эпохи, когда на уровне обыденного сознания оно чаще всего кажется абсурдным, но только не с позиции разумного понимания действительности. Таким же абсурдным казалась и гипотеза Дарвина о происхождении человека от примата в свое историческое время. Впрочем, если биологическая природа человека и могла быть прообразом его появления, в нашем понимании, происхождение в нем разума следует искать все-таки в чем-то другом, а не в том, что приравнивает его существование к остальным биологическим видам природы. И это другое существует в наиболее сложных процессах его бессознательной памяти, которая далеко выходит за пределы всего многообразия его соматических процессов.

Анализируя события мировой истории, мы видим, что структура рациональных коммуникаций между людьми, которая дает возможность появления государства, постоянно меняется, начиная с древнейших времен. И здесь необходимо учитывать, что, хотя мера духовной свободы человека растет в процессе развития мировой цивилизации, параллельно растет и сознание высшего нравственного долга, когда появление различных племенных образований, разрушающих государственное устройство, в конечном счете, подчиняет их своей социальной структуре, выработанной в течении длительного времени. Подобным примером может быть влияние высших процессов памяти на народы, которые находятся на более низком развитии по отношению к уровню развития мировой цивилизации. Например, шумерский язык сохранялся в качестве религиозного и учебного языка в Месопотамии, когда само шумерское государство распалось. Он сохранял статус сакрального, литургического и научного языка на протяжении многих столетий — вплоть до начала нашей эры, как, аналогичным образом, латинский язык длительное время использовался как сакральный язык в религиозной жизни европейских народов. Значит, именно язык как «тело мышления» (Гегель) выражает высшие процессы исторической памяти в исторических событиях развития мировой цивилизации, передавая духовное наследие прошлого от одного народа – другому народу. Именно под этим «телом мышления» топологически-фрактальных функций языка мы и понимаем энергию расового бессознательного, в котором передаются высшие ценности мировой истории.

Язык, как средство коммуникаций, создает определенное пространство в энергии материи времени, связывая своей топологической структурой фрактальных последовательностей информационных потоков сознание людей, в которое погружено их индивидуальное самосознание. Если язык примитивный, как, например, предельно упрощенный современный язык массового общения, то активность цивилизации – минимальна. Если язык насыщен глубиной понимания разумной природы мира, то активность мировой цивилизации, наоборот, максимальна. Но сводить реальность цивилизации к центральной проблеме строения языка – ошибочно, поскольку язык общения – это лишь пространственный алгоритм бесконечной глубины потока действия энергии материи времени, формирующийся в качестве действия основного свойства времени – присутствия его в пространстве.

Вообще, в структуре языка существует нечто подобное музыкальным ритмам, которые всегда передают границу: между земным существованием человека в его бытовом образе жизни и космическими ритмами подсознательных процессов памяти. Под музыкальным ритмом мы понимаем противоречия между энергией различных информационных потоков памяти, которые взаимодействуют друг с другом в качестве различных потенциалов энергии. Низшие потенциалы этой энергии сводятся к биологическим влечениям человека, поскольку память в них присутствует минимальными длительностями последовательностей информационных потоков; высшие потенциалы, наоборот, характеризуются максимальными энергетическими последовательностями информационных потоков, которые выражают духовную ценность жизни.

«Тело языка», если пользоваться формулой Гегеля, является пространством энергии материи времени, в котором определяются ценности сознания человека в пределах представлений своей исторической эпохи. Но самосознание человека, как основа его разумной индивидуальности, существует не столько в ассоциативном пространстве сознания, сколько в непосредственной энергии материи времени. Значит, этим «телом языка» мировой дух оперирует как реальностью материи, сходящейся в многообразии локальных фрактальных последовательностей представлений о мире к сознанию реальности. Однако фундаментальные фрактальные последовательности, действующие как топологические структуры целого, не могут быть полностью сведены исключительно к сознанию реальности, поскольку в этом случае человек бы был только биологическим существом, не способным создавать основы цивилизации. Можно сказать, что воля к власти стремится захватить в энергии пространства максимально жесткие структуры высших процессов памяти, продлиться до тех наиболее глубоких ее процессов, которые, одновременно, являются и самыми разрушительными для обыденного сознания.

Одним из основных признаков перехода процессов развития торгово-промышленной модели цивилизации в состояние псевдоцивилилизации является фактически сращивание ценностей научно-технического прогресса с экономической целесообразностью научных разработок. Конечно, ценности фундаментальных научных исследований остаются приоритетными, и в них разумное начало развития цивилизации еще теплится, но они требуют огромных финансовых вложений, которые становятся малодоступными даже для кооперации высокотехнологических стран. Но финансовые проблемы, как мы полагаем, являются все-таки вторичными по отношению к главной проблеме современной фундаментальной науки, которая состоит в том, что исчезло социальное пространство, в котором возможен полноценный диалог рационально мыслящих ученых в качестве эпицентра развития новейших авангардных идей науки. Научная мысль перешла в область возможностей потрясения массового сознания своими технологическими «чудесами», когда ее достижения в различных направлениях поражают массовое сознание неожиданностью разрушения знакомых представлений о строении материи. Это нечто подобное тому, что существовало в расширении религиозных представлений о мире в момент исчезновения языческого мира и наступления новой монотеистической веры, когда чудеса религиозной веры создавали то тепло человеческих коммуникаций, которое определяло авангардное развитие событий мировой цивилизации. Впрочем, эти чудеса и в наше историческое время способны поражать массовое сознание, например, в современной российской религиозной социальной среде, когда был обнаружен саркофаг с мощами Д. Донского. И вера в эти чудеса достижения научно-технического прогресса современной науки или в религиозные чудеса все-таки лучше для реакций массового сознания, чем те разрушительные процессы тотального нигилизма ценностей, которые демонстрируют современные процессы торгово-промышленной модели цивилизации, поскольку хотя бы косвенно указывают на метафизическую загадку мира. А если есть метафизическая загадка происхождения мира, то есть и потенциальная возможность для раскрытия его разумного основания. И то, что мы ставим знак равенства между двумя полярно-противоположными системами ценностей: научного понимания мира и религиозного отношения к нему, говорит о том, что явление различных великих мифов мировой истории имеет не случайное происхождение, а указывает на очень сложный процесс раскрытия внутренних событий развития мировой цивилизации, который раскрывается через противоречия между ценностями массового сознания своей исторической эпохи и авангардными великими идеями развития мировой цивилизации.