псевдоцивилизация...

Понятно, что не существует жесткого различия между процессами цивилизации и социальными процессами псевдоцивилизации, когда они глубоко переплетены в остроте противоречий своей исторической эпохи. Основная сложность в понимании феномена псевдоцивилизации состоит в том, что он не является мгновенным переходом: от разумной действительности – к эпохе варварства. Да и варварство, как оказывается, не только не является негативным проявлением внутренних процессов развития мировой цивилизации, но и наоборот, необходимым историческим фактором, который вносит свои прерогативы в исторические события со стороны обновления разумной идеи жизни. Другое дело, что функциональные способности сознания ограничены линейными представлениями о мире, когда понимание разумной действительности требует определенных навыков рационального мышления, а они не могут быть задействованы со стороны ИИ, поскольку последний развивается исключительно по логике известных связей реальности, обладающих монотонной последовательностью логических цепочек, тогда как разум требует дискретных переходов мысли, сквозь которые проникает энергия материи времени.

В определенном смысле, можно сказать, что эти варварские потоки родоплеменных образований в мировой истории дают дополнительный энергетический потенциал для развития мировой цивилизации, когда в ней исчерпывается ее старый энергетический потенциал развития, перезаряжая высшие процессы памяти человека. Можно сказать, что цивилизационная система изнашивается, и требуется эта глобальная перезарядка бессознательных процессов памяти, чтобы найти новые векторы развития мировой истории, переоценив известные идеи высших ценностей исторического прошлого.

В чем же основное геополитическое противоречие нашей исторической эпохи в качестве противоречий между социальными структурами современной псевдоцивилизации и исторической необходимостью возникновения ее новой модели, космически-технологической? Мы полагаем, что оно обусловлено тем, что старая модель цивилизации, торгово-промышленная, утратила свои внутренние рациональные ресурсы развития, а новая модель цивилизации еще пока не имеет какого-то элементарного пространства в качестве разумной политической силы. Первое, объясняется тем, что в ней исчезли разумные индивидуальности, которые способны указать на кризис стремительно набирающих обороты распада цивилизации; а во втором случае, тем, что в ней разумные индивидуальности пока еще не образовали в современном мире какую-то отчетливую политическую структуру. Мы видим, что энтузиасты, которые, например, объединились вокруг И. Макса в США строят разного рода космические планы, но все это пока висит на волоске по отношению к историческому будущему, поскольку этот проект формируется в среде цивилизационного пространства, в котором в большей степени доминируют ценности псевдоцивилизации, ибо он опирается на старую модель, торгово-промышленную.

Гл. 29

История дежавю высших ценностей мировой истории

В памяти может внезапно всплывать и то, что мы считали давно забытым.

Фрейд

В аспекте сектантских идеологий фашизма и большевизма, главное, на что мы должны обратить внимание в этих идеологиях – это на их попытку связать свое право на политическую власть с гипотезой существования древнейших цивилизаций, которые существовали до условной точки ее возникновения в культуре шумеров. При всей чуждости разумному самосознанию этой массовой идеологии, которая хотя и радикально отличается в своей основе, имеет явно какое-то демоническое проявление по отношению к отчетливости действия самосознания в разумной природе человека, все-таки эта обоюдная попытка пересмотреть понимание начал возникновения цивилизации не может быть случайной. Все эти экспедиции, которые проводились в поисках древних цивилизаций: и со стороны фашистского политического режима, и со стороны большевистского режима связаны с воздействием высших процессов памяти. Здесь мы оставляем в стороне эзотерическую мифологию фашизма об «инстинкте крови» и «арийской культуре», равно как и социальные фантазии – о «всемирно-исторической роли мирового пролетариата – в идеологии большевизма, которые могли воздействовать только на массовое сознание.

Размышляя над высшими ценностями мировой истории, мы должны понимать, что возвращение к памяти предков неизбежно для любой модели мировой цивилизации в любую историческую эпоху, к какому бы полю культуры оно не относилось: к религиозному, научному или политическому. И в этом смысле, самым простым моментом возвращения к этой памяти является история науки, где достаточно просто найти закономерности исторического развития мысли, например, математического знания: от примитивного подсчета на пальцах – до современной теории математического анализа, поскольку оно строится на чистой абстракции мысли, а абстракция мысли обладает максимальной прямолинейностью в логике движения информационного потока знания. В этом смысле, великий миф нашего времени, который движет сознанием реальности в достижениях научно-технического прогресса, безусловно, обладает неизмеримо большими преимуществами перед другими мифологемами культуры, что в нем мировая история разворачивается в доступную линию представлений исторических событий, где история, например, науки легко прослеживается в своем развитии: от первобытного зубила – до современных квантовых компьютеров. Но проблема в том, что по отношению к новой модели мировой цивилизации, космически-технологической, суперсовременное достижение современного научно-технического прогресса – ИИ, тоже является этим первобытным зубилом, если оценить тот путь, который придется пройти мировой цивилизации в историческом будущем на протяжении ближайших веков в ее новейшей модели. Ведь в наше историческое время она существует еще полностью под властью старых социальной связей и институтов, которые обслуживают псевдоцивилизационные процессы современной реальности.

Для формирования принципиально новой модели мировой цивилизации, космически-технологической, неизбежно должны происходить исторические события, в которых старые социальные структуры зачищаются, чтобы на их месте сформировать новые социальные структуры, способные взять на себя моральную и психологическую нагрузку нового цивилизационного проекта. Это объективный закон мировой истории, указывающий на то, что мировая история развивается не стихийно, а по необходимым разумным законам. Другое дело, что перед процессом становления новейших социальных структур новой модели цивилизации происходят события, которые могут казаться хаосом, если их оценивать с позиции устаревших представлений о мире. Например, таким чем-то полностью неразумным казалась вера ранних христиан в первый момент появления их общин в Римской империи по отношению к самосознанию языческих интеллектуалов. Ведь в это историческое время происходит распад старых представлений о реальности, которые действовали многие столетия. Эти представления распадаются на хаотический поток бесконечного множества фрактальных точек пространства сознания, которое полностью теряет свое целое. А целое – разумная действительность, исчезает, и вместе с ней исчезает и разумная идея жизни человека, поскольку она существует только при условии наличия разумного целого в сознании реальности. Но не сложно заметить, что и первые секты большевиков с их верой во всемирно-историческую роль пролетариата тоже были совершенно непонятны для многих русских интеллектуалов, которые все-таки ориентировались на высшие исторические ценности. Впрочем, многие русские, и не только русские интеллектуалы в разное время искренне разделяли ценности марксизма.

Самое неприятное, что приводило в недоумение и языческих интеллектулов, как, впрочем, и европейских интеллектуалов новейшего исторического времени – это идеи всеобщего равенства: в первом случае, перед всесилием единого Бога, а во втором случае – перед мировой пролетарской революцией. Это особенно было непонятно для разумно мыслящих людей, когда неравенство людей от природы всегда было налицо во все исторические времена. И это неравенство во все исторические времена регулировала система государственного устройства, которая предполагала, что целое в природе всегда должно быть иерархично. И не столь важно, как устанавливалась эта иерархия: через мировой ум и мировую душу – как у неоплатоников, или через мировой разум и абсолютную идею – как у гегельянцев, главное, что эта иерархия определяла законы государственного устройства, которое и первые христиане, и большевики отрицали.

Псевдоцивилизация всегда есть резкое понижение уровня культуры, которое является естественным следствием почти полной утраты разума человеком на каком-то историческом промежутке времени. Понятно, что разум не может исчезнуть полностью, поскольку именно за счет него и существует мировая цивилизация, однако крайняя деградация рациональных способностей мышления человека периодически прослеживается в мировой истории. При этом, она незаметна в сознании, которое заполнено многообразием ассоциативных представлений о реальности, создаваемых очередным великим мифом в качестве стабильности существования социальной системы. Поэтому в очередные Темные века мировой истории, когда почти полностью отключается самосознание, а сознание становится внедрённым чипом определенного набора социальных алгоритмов поведения своей исторической эпохи, и возникает этот вакуум пространства рациональных коммуникаций между людьми, хотя иррациональный шум примитивных дискуссий, наоборот, достигает своего максимума. Неразумные люди продолжают социально шуметь, как ни в чем не бывало, поскольку их самосознание не развито, а их сознание существует полностью под властью коллективного бессознательного. Оно не способно выделиться в качестве разумной мысли в силу внушаемости их высших процессов психики, поскольку внушаемость есть прямое следствие отсутствие индивидуальной рациональной психологии.

Таким образом, Фрейд, безусловно был прав, рассматривая законы коллективного бессознательного в качестве определенного набора табу, которые контролируют этот диапазон социальных ограничений, запрещая сознанию обращаться к самосознанию, чтобы обладать разумом. Запретительные функции обращения к самосознанию проистекают со стороны представлений культуры своей исторической эпохи, которые диктуют сознанию требования подчинения той мифологии ценностей, которая является синтезом наиболее активных бессознательных импульсов биологической активности подсознания. В результате, биологическое целое сохраняется, как в животном мире, а энергия цивилизации ослабевает, поскольку она развивается за счет активности индивидуальностей, обладающих активностью самосознания в разумном понимании мира.

Понятно, что низшие ценности не нуждаются в глубоких процессах памяти, уходящих в метафизическое начало мира, которое является историческим энергетическим потенциалов развития мировой цивилизации. Они текут доступным потоком ассоциативных реакций на внешний мир, в котором пространственные связи бытового сознания в поле активности научно-технического прогресса кажутся устойчивыми и надежными. И чем меньше исторического опыта цивилизационного пространства в истории какого-то народа, тем более примитивна его социальная система по отношению к мировому опыту высших ценностей мировой цивилизации. В наше историческое время, как мы видим, российское социальное пространство до сих пор живет во многом ценностями Уйгурского каганата, который был фрактальным подобием Советского Союза в истории очередных Темных веков, поскольку этнос – это не народ, имеющий какую-то отчетливую национальную идею в мировой истории, а некая родоплеменная система социальных отношений, которая ориентирована, в основном, на самые примитивные потребности человеческой жизни, в которой великое наследие мировой истории отторгается из-за отсутствия достаточного исторического опыта существования самосознания в системе высших ценностей разумной идеи жизни. Именно по этой причине в российской идеологии очень кстати пришлась евразийство, что оно не проводит суровой границы: между разумными ценностями мировой цивилизации и хаосом представлений низших ценностей культуры, во многом связывая себя с наследием кочевой Золотой орды.

Но было бы несправедливо полностью отрицать опыт существования советского политического режима, поскольку это есть бесценный опыт существования подсознания человека в очередных Темных веках тогда, когда другие народы мировой истории только постепенно втягиваются в него в наше историческое время. Именно здесь возникает необходимость исследовать такую структуру как лигаристический союз, который возникает на границе между очередными Темными веками мировой истории и ранним Средневековьем в момент становления новой исторической модели мировой цивилизации. Ранее, мы уже указали всю сложность понимания этой социальной структуры, которая характеризуется тем, что в это историческое время разумным людям необходимости все-таки где-то собираться, чтобы создать энергетическое пространство, в которое не проникает это тотальное разложение отходов распада очередной модели цивилизации, действующей как разрушительные социальные процессы действия псевдоцивилизации.

В вопросе существования политической конструкции советского политического режима власти, помимо очевидной его тоталитарной идеологии, которую в достаточной мере можно сравнить с какой-то сектантской религиозной идеологией, нас интересует та военно-патриотическая составляющая, которая характеризует мобилизационный характер этой политической системы. В чем его положительное содержание, но главное – его историческая необходимость? В этом смысле, современная реальность псевдоцивилизации в российской реальности имеет свою особенность, которая резко отличает ее и от западноевропейской истории псевдоцивилизации и от ее проявления в судьбе восточных народов.

И первое, что является положительным в политической модели советской политической власти – это отношение к государству как к чему-то сакральному, что подтверждается отношением к коллективной государственной собственности. Здесь мы во многом обнаруживаем идею Платона о том, что философы и воины, стоящие у власти в государстве, не должны иметь частной собственности, поскольку она расслабляет и разлагает. Они должны хлебать ту «черную похлебку», которую хлебали спартанцы, чтобы не расслабляться перед исторической необходимостью сохранять свой боевой дух и самодисциплину. Однако в оценке советского политического строя мы должны учитывать, что это в большей степени является не фрактальным подобием уже устоявшейся системы спартанских нравов, а скорее протополисом, в котором пока еще отсутствует отчетливое различие: между родоплеменной средой, которая кипела в энергии дорийских орд и в энергии большевистской орды. Собственно, большевики в момент установления советской власти и хлебали эту «черную похлебку», что характеризует, вообще говоря, эту социальную среду с положительной стороны. Аскетизм жизни всегда требуется тогда, когда она приносится в жертву во имя чего-то высшего, связанного с будущим. Почему этот аскетизм постепенно выродился как составляющая политической психологии, следует видеть в самой примитивной идеологии коммунизма, которая строит свою логику в пределах экономической целесообразности жизни. Но последняя – это то, что в наименьшей степени относится к разумной идее жизни, хотя, конечно, относится. Но Платон вполне справедливо ставил психологию торгового сословия ниже в своей системе рангов в государстве, что экономическое мышление начинает доминировать тогда, когда утрачены система высших ценностей самосознания.

Платон, как известно, утверждал, что классу торговцев соответствует вожделеющее начало души, что очевидно соответствует психологической оценке современной мифологии экономического сознания, которое везде и во всем ищет мотивацию человека со стороны какого-то стремления к экономической выгоде. И теория психоанализа Фрейда в полной мере подтверждает эту логику Платона, поскольку она исследует социальную среду венской буржуазии именно на уровне анализа подсознательных влечений. Так, подсознательные влечения – это действительно основа функционирования ценностей псевдоцивилизации тогда, когда разумное начало жизни исчезает. Цивилизация начинает деградировать, ее социальные институты перестают выполнять ту разумную функцию, которые еще некоторое время назад они выполняли. Но этот процесс характеризует не только социальные институты современной торгово-промышленной модели цивилизации, но и все социальные институты исторического прошлого, когда происходит переход: от одной модели развития – к другой модели. Понятно, что в иерархии ценностей самосознания древних моделей цивилизаций работала другая система высших ценностей самосознания, но она тоже работала, на что обращал свое внимание Гегель в своем исследовании событий мировой истории.

Аналогичную психологическую атмосферу фрактального подобия протополиса мы обнаруживаем и в ранних фашистских социальных образованиях.

Первые фашистские союзы в Италии выросли из военизированных групп бывших фронтовиков и были пронизаны культом суровой мужественности. Их образ жизни был нарочито аскетичным:

Униформа и символика. Чёрные рубашки, марши, палаточные лагеря, спартанские условия — всё это подчёркивало отказ от «буржуазной изнеженности».

Дисциплина и иерархия. Жизнь строилась по полувоенному образцу: подчинение приказу, коллективные действия, подавление индивидуальных слабостей.

Пропаганда «сурового героя». Идеал участника движения — человек, который не боится боли, лишений и смерти, ставит долг выше комфорта.

Главное в этом вопросе состоит в том, что племенная сила, которая возбуждается в момент перестройки мировой цивилизации, строится в одном психологическом русле, который характеризует отказ от земных радостей во имя выполнения своего высшего нравственного долга перед будущим. И, как аналогичным образом, в религиозной эклектике манихейства, эклектика большевистской и фашистской идеологии формируется мифологией ценностей своей исторической эпохи: высшая ценность научно-технического прогресса для обоих идеологий, но различие в направляющем векторе понимания законов мировой истории. Со стороны фашизма – это идея высшей расы и единство нации, со стороны большевизма – это идея всемирно-исторической роли пролетариата и интернационализм.

Почему же фашизм проиграл во время Второй мировой войны? Мы полагаем, что это было обусловлено той мерой жертвенности, которую определенный народ может заплатить за свою веру в историческое будущее. А советский народ, как известно, заплатил значительно большую цену. Вопрос о жертве во имя будущего является в этом вопросе принципиальным, поскольку дух мировой истории не терпит торговли в вопросе права на существование в историческом будущем. Но дело здесь не в одном народе, а в том, чтобы ответить на вопрос: куда исторически движется мировая цивилизации? Что определяет процесс развития ее исторического будущего? В вопросе победы в Великой Отечественной войне, как мы полагаем, следует рассматривать с позиции реальной энергии мирового духа, который оказался на стороне советской России, поскольку дух – это и есть мера глубины памяти предков, когда будущее вклинивается в реальность настоящего именно требованием выполнения своего долга перед этой памятью.

Во многом, Платон в своем идеальном государстве описывал его систему как мобилизационную, что, в частности, определялось кризисом полисной политической системы его исторического времени. Греческий полис начал трещать по швам, поскольку он был слишком замкнут на себе, слишком ограничен от сложного движения духа времени, который воздействовал извне требованием расширить идею государственности до такой идеологии, в которой бы участвовало как можно больше народов мира, а не только один др. греки. Платон жил в V–IV веках до н. э., когда в это время греческий полис переживал серьёзный кризис. Одной из ключевых причин стала Пелопоннесская война (431–404 гг. до н. э.): она расколола Элладу, подорвала традиционные ценности и ослабила социальные связи внутри полисов. Полис как замкнутая гражданская община перестал справляться с накопившимися проблемами — экономическими, политическими, социальными. Люди стали больше ориентироваться на личные, частные интересы, а не на общее благо, распространялся релятивизм, в том числе благодаря софистам. Поэтому идея государственности требовала глобального пересмотра со стороны возможностей расширения ее существования на как можно большее число народов, то есть требование переоценки высших ценностей самосознания.

Что же положительного следует видеть в политической системе советской власти, то есть этом начальном опыте существования психологии человека на границе: между очередными Темными веками и ранним Средневековьем? В этом вопросе понимания самых мрачных страниц мировой истории мы полностью встаем на позицию Платона, который полагал, что именно глубины памяти являются тем основанием самосознания субъекта, который определяют собой объективность разумной действительности. При этом он отрицал чисто абстрактную ценность мысли, которую, например, использовали в его время софисты, чтобы продемонстрировать ценность противоречивости мышления не в качестве разумной диалектики мысли, а лишь как инструмент для разрушения традиционных представлений о мире. Собственно, и идею о высшей ценности духовного самосознания, которое впоследствии перешло в религиозную патристику, тоже следует искать в философском наследии Платона.

Нам известно, что в наше историческое время сектантские идеи фашизма и большевизма оживились, когда одни пытаются шуметь о «высшей расе», а другие – о «революции». Но это скорее отголоски той ушедшей в прошлое идеологии, которая, в первую очередь, не имеет под собой какой-то научной основы со стороны фундаментальной науки, поскольку это поле сражений осталось далеко позади. Оно существует на основе той психологической основы системы ценностей, которая полностью повернута в сторону противоречий между старой моделью мировой цивилизации, торгово-промышленной, и новой, космически-технологической. Особенностью же нашей объективно разумной мысли состоит в том, что она проистекает из реальности противоречий новой модели цивилизации, космически-технологической.

Гл. 30

Исторические горизонты космически-технологической модели мировой цивилизации

Ни одна психологическая теория не была ещё в состоянии дать отчёт об основном феномене воспоминания и забывания в его совокупности; более того, последовательное расчленение того фактического материала, который можно наблюдать, едва лишь начато.

Фрейд

То, что определяет современную геополитическую реальность – это вопрос: возникнет ли в будущем новая модель мировой цивилизации, космически-технологическая, или какой ни будь катаклизм сотрет современную цивилизацию в пыль? Данный вопрос слишком кардинален, чтобы какие-то мелочи сознания всех отдельных полей культуры могли бы что-то здесь решать. Будет ли прорыв к новой модели мировой цивилизации или нет – это вопрос будущего, который не ограничивается только одним столетием, а определяет, как минимум, будущую историю мировой цивилизации на века. Но то, что всей современной модели мировой цивилизации придется кардинально измениться в своей социальной основе, не вызывает никакого сомнения. Даже более локальные изменения переходных процессов культуры в различных областях: в религии, науке или искусстве ломали привычные представления человека о мире, что ж тогда говорить об историческом переходе к ценностям сознания, которые почти целиком и полностью ломают человеческий быт.

В вопросе определенного геополитического центра новой модели мировой цивилизации мы должны понимать, что он не может быть на Земле. В этом и состоит то кардинальное отличие новой модели цивилизации от всех предшествующих моделей, которые в любом случае предполагали этот центр земным. Отсюда и возникал характер культов, который характеризовал привязанность человеческого сознания к этому центру, например, храм Аполлона в др. греческих Дельфах, идея о «вечном Риме» – в римской традиции или современные религиозные представления монотеизма, связанные со священным характером земли их происхождение – землей Иерусалима – для иудеев и христиан, или священного камня Каабы – в Мекке у современных мусульман.

Таким образом, наше внимание к анализу идеального государства Платона проистекает из исторической необходимости дальнейшего исторического развития истории мировой философской мысли, которая прерывается в своей полноценности развития понимания мира на философском субъективизме нигилизма Ницше. Понятно, что дальнейшая ее история развития тоже обладает в определенной степени философским содержанием, но лишь настолько, насколько вообще может обладать философским содержанием реальность псевдоцивилизации, в отличии от разумного основания процессов цивилизации.