псевдоцивилизация...

Мы иллюзий по поводу качества представлений абстрактного рассудка о мире в различных Темных веках не имеем. Например, начиная с Темных веков перехода от античной цивилизации к новой модели, где доминировали религиозные ценности сознания, социальные институты строились как процесс постоянного увеличения количества церквей и монастырей, как в новейшее время Темных веков подобные социальные институты, в которых доминируют ценности сциентизма, также удерживают внутренний каркас псевдоцивилизации от полного распада, создавая иллюзию для массового сознания, что цивилизация существует, если учесть постоянный рост числа научно-исследовательских институтов. И какая, собственно, принципиальная разница между докторами богословских наук на границе между Темными веками и ранним Средневековьем, и нашим историческим временем, в котором, только в одной России, существует докторов различных «естественных» наук, по крайней мере, около 20 тысяч, а во всем мире их число возможно оценивается шестизначным числом, по отношению – к сложнейшей полноте разумной действительности мира? Ведь нет сомнения в том, что две-три тысячи лет, если цивилизация сохранится, будут такие же десятки тысяч докторов других наук, – вот только что в это время будет пониматься под материей, которая будет исследоваться? Так, когда великих религиозных пророков было несколько человек, тогда великая религиозная идея была в апогее своего влияния на самосознание человека в мировой цивилизации, равно как и когда великих ученых, которых можно было пересчитать по пальцам, фундаментальная наука была эпицентром рациональной мысли в развитии мировой цивилизации. Другими словами, появление великих идей в любой области человеческой культуры: в религии, науке, искусстве или политике, которое объективно меняет ход мировой истории, является штучным, тогда как их распространение – уже массовым.

Гл. 24

Мифологические иллюзии против истины

Все это повторяется потому прежде всего, что одна из самых отличительных черт революций – бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна.

Бунин (Окаянные дни)

Это цитата русского интеллигента, который был действительно русским человеком, без всякой той болтовни и истерии, которая ведется в наше историческое время о судьбе русских, и которая все больше стала напоминать ценности коммунизма в России перед развалом Советского Союза. Эта цитата особенно полезно для тех, кто стремится вернуться в прошлое, пытаясь возродить советские ценности, хотя очевидно, с другой стороны, что не все они являются ложными, но даже во многом исторически необходимыми на определенном этапе развития мировой истории. Однако вернуться обратно, в Уйгурский каганат, который характеризует развитие цивилизации государственного устройства на границе Темных веков и раннего Средневековья, – это безумие. Необходимо хотя бы продвинуться на шаг вперед, то есть в устойчивую эпоху Средневековья, которая относится уже к новой модели развития мировой цивилизации. Бунин – это естественно русский человек, а не идеологически «русский», каковыми пытаются быть в наше историческое время в России многие, стараясь набрать себе политические очки. Именно эта русская интеллигенция исчезла после 1917 года, как, впрочем, по-видимому, и интеллигенция в Германии после известных исторических событий.

Мифологическое сознание, которое почти тотально определяет современную социальную реальность псевдоцивилизации, выражает историческую перспективу человеческой жизни, лишенной разумной идеи. Последнее, объясняется тем, что старый проект развития мировой цивилизации, торгово-промышленный, исчерпан, а новый, космически-технологический увязает в инфантильной гуманитарной мысли нашей исторической эпохи. В основном, в этой гуманитарной мысли доминируют разные сказки о существующей реальности, которые являются следствием максимального упрощения того, что существует в разумной действительности. Причины подобной сказочности современной гуманитарной мысли, которая постоянно заклинает о своей «научности», следует искать в отсутствии критического разумного понимания действительности. Подобный уровень критичности содержания гуманитарной мысли объясняет, почему и в другие Темные века мировой истории люди не понимали всего ужаса происходящих событий, практически полностью сводя свои жизненные цели к самым примитивным потребностям, лишенным стратегическим основам полноценной цивилизации. Не случайно, в культе др. греческого Диониса, который анализировал Ницше, сознание ужаса – одно из центральных в эмоциональном состоянии человека, поскольку в эти исторические эпохи бессознательные процессы психики опускаются на самое дно соприкосновения: между монотонными последовательностями течения феноменов памяти и дискретными последовательностями, которые вызывают ощущение разрушительной демонической силы, которая полностью владеет энергией реальности.

Когда мифологическое сознание оперирует самыми простыми схемами абстрактной реальности в логическом течении мысли, ведя дискуссию, как в детском саду, то возникает ощущение социальной устойчивости мира, поскольку и детская логика – это тоже логика, только предельно упрощающая самые сложные проблемы разумной действительности до их непротиворечивой оценки. Если сравнить это с математической логикой, то это модели на уровне арифметических операций тогда, когда даже средства максимально сложного современного математического анализа не в состоянии понять возникающие проблемы в понимании сложнейшего строения материи, все больше и больше зарываясь в область пустых абстракций мысли. И если, например, философия нигилизма требует приоритета в самосознании понимании наиболее глубоких противоречий реальности, то современная социальная логика псевдоцивилизации, наоборот, движется в сторону максимального упрощения логических операций различных актуальных социальных проблем, чтобы выдавать себя за цивилизацию.

Чтобы понять основы современной разумной действительности, необходимы сравнительные оценки исторических эпох, которые охватывают даже не столетия, а тысячелетия. Современная же социальная гуманитарная мысль, если и пытается оценивать исторические события, то обязательно исключает из них то разрушительное начало жизни, которое реально пронизывало жизнь людей, исключает тот первобытный ужас перед сознанием смерти, который порождал различные религиозные представления на всем протяжении ее развития, то есть исключает духовную взаимосвязь с историческим прошлом. Но вот мы оказались в этой зловещей воронке очередных Темных веков мировой истории, причем российская история вошла в ее первой, что дает ей преимущество в том смысле, что заставило выработать какие-то механизмы для решения обуздания той демонической силы, которая отбрасывает начала цивилизации к каким-то первобытным инстинктам человеческой жизни. В этом случае, бессознательное состояние человеческой психики по существу постепенно привыкает жить в постоянном соприкосновении с этим демоническим началом, как, например, др. греки привыкали жить с периодическими дионисийскими мистериями, чтобы постепенно выработать те социальные институты, которые могли бы переломить их образ жизни от иррационального течения ничтожества конечных целей обыденного сознания – к началам формирования основ европейской цивилизации.

Одно из самых сложных противоречий нашей концепции мировой истории состоит в том: как объяснить момент возникновения начала новой модели мировой цивилизации, космически-технологической, из реальности мрачной эпохи государственной системы, подобной Уйгурскому каганату, то есть где-то между Темными веками и ранним Средневековьем? Во многом, материал для понимания этого процесса нам дает философия нигилизма Ницше, чья философия по существу исследовала момент возникновения европейской цивилизации практически из ничего, поскольку досократический период истории Др. Греции показывает лишь момент медленного отделения основ европейской цивилизации от тотального влияния на нее огромного по своей глубине исторического опыта восточных цивилизаций, с одной стороны, а с другой, выхода из спасительного состояния своей провинциальной – по отношению к историческому опыту древневосточных цивилизаций, культуры. Но эта философия – субъективна, тогда как логика отрицания отрицания, как базовая основа философии идеализма, требует исторической необходимости разумной объективности исторической мысли, то есть уже объективной оценки самосознания по отношению к высшим ценностям мировой истории.

Вообще, вопрос, что понимать под мифом, с позиции объективного исторического разума, является одним из центральных в философии разумной действительности. Понятно, что связующая функциональность мифологического сознания не может упрощаться, с одной стороны, но с другой, очевидно также и то, что она не может являться основой для разумного понимания действительности, поскольку полностью лишена критической основы мысли. Мифологическое мышление – это образ мыслей, который стремится избежать максимальной остроты противоречий, что дает возможность сглаживать эти противоречия до минимума, касаясь их только по поверхности, как бы шевеля эту вершину айсберга разумной природы мира, чтобы возникало ощущение какой-то поверхностной интеллектуальной дискуссии.

В вопросе рациональной оценки мифологического мышления мы полагаем, что оно является связующей системой социальных представлений о мире, которая дает возможность в достаточной степени ее стабильного существования. Вот только как оценивать миф: с позиции первичности материальных явлений сознания или со стороны исторической иерархии высших исторических ценностей самосознания? Понятно, что наша позиция мысли проистекает из второго типа оценки, тогда как первое, что характеризует современные нравы и ценности социальных процессов псевдоцивилизации, характеризует и ценности современных представлений либеральных ценностей, проистекающих из философской позиции эмпиризма, и его антипода – марксисткой социологии, в которой отсутствует какая-то позиция высших ценностей, поскольку самосознание разумной индивидуальности не может быть массовым. Как раз, наоборот, то, что движет массовым сознанием, прогрессивно оно или нет, – это и есть мифология низших ценностей псевдоцивилизации, которая всегда становится агрессивной в тот исторический момент, когда исчезает иерархия высших ценностей самосознания.

Однако мы не стремимся упрощать ценности марксизма по той причине, что обнаруживаем в них следы частичного восстановления идей Платона об идеальном государстве. Понятно, что следы влияния идей Платона в учении о борьбе исторических классов так же не случайны, как они не случайна и центральные идея Ницше о «вечном возвращении», которая, по существу, тотально отрицая ценности идеалистической философии, в разумной действительности, наоборот, придает ей мощный исторический импульс в эффекте феномена дежавю, что связывает учение Платона о метемпсихозе и идею Ницше о «вечном возвращении». Так, то общее с идеей идеального государство, которое мы обнаруживаем в теории марксизма борьбы исторических классов – это право коллективной собственности как более прогрессивное средство производство в пределах ценностей торгово-промышленной модели цивилизации. Понятно, что это право выступает с неразумной стороны, то есть со стороны ценностей массового сознания, которые игнорирует высшие ценности исторического самосознания, однако оно появляется неожиданно в системе социальных ценностей цивилизации, переходящей в состояние псевдоцивилизации, что, собственно, послужило объективной причиной для социолога Поппера включить Маркса во «врагов» открытого общества. Понятно, впрочем, что в компании, пожалуй, самых великих философов европейской цивилизации: Гераклита, Платона и Гегеля, Марксу, как материалисту, там не место. Однако вопрос о протесте против идеи перераспределении частной собственности в сторону коллективной собственности потребовал от Поппера того, что разумный человек бы не сделал, а именно включения Маркса в эту политическую группу мыслителей, которые стояли на кардинально противоположной по отношению к марксизму позиции ценностей. С точки зрения разумного понимания мировой истории, подобный феномен объясняется тем, что разум старой модели цивилизации, торгово-промышленной, утрачен, однако ее попытка противостоять новой модели цивилизации, пусть даже ценой забвения разума, доминирует в современных социальных процессах псевдоцивилизации в современных мифологических ценностях сциентизма.

То, что сближает идею существования идеального государства Платона с марксисткой теорией борьбы классов в совершенно неожиданном контексте ценностей, которые не должны были бы в принципе совпадать в позициях классического идеализма и современной логики материализма – это рассмотрение исторических событий в остроте противоречий на границе Темных веков и раннего Средневековья. Так, Платон в своей идеологии государства ориентировался на нравы спартанских союзов, то есть социально-политических образований, в которых произошел перелом от культуры – к зачаткам цивилизации, то есть переход: от родоплеменной психологии дорийских орд на границе: между Темными веками и ранним Средневековьем социальной структуры протополисов в действие устойчивого полиса.

Чем являлось эта спартанская социальной модель, когда дорийские орды переплавлялись в авангардные исторические силы новой модели мировой цивилизации, а именно, европейской модели цивилизации, когда до этого исторического момента европейская культура в основном была подражательной?

Ограничивала частную собственность, укрепляя общинную.

Укрепляла дисциплину и сплочённость коллектива.

Давала государству инструмент повседневного контроля над гражданами. Изгнание из сисситии приравнивалось к гражданской смерти.

Что такое сисситии в спартанской социальной организации общины? Это коллективные обеды, которые давали право на них только полноправным гражданам Спарты, где закреплялся момент единения того, что впоследствии выработало предпосылку для самосознания высшей ценности государственной жизни.

Каждый участник ежемесячно вносил в общий котёл фиксированный набор продуктов и денег (например, ячменную крупу, вино, сыр, финики, небольшую сумму на мясо).

Трапезы проходили под открытым небом, пища была скромной. Одно из самых известных блюд — «чёрная похлёбка». Состоятельные граждане могли добавлять к общему столу охотничью добычу, пшеничный хлеб или домашнюю птицу.

При этом существовало важное правило: запрещалось приходить на сисситию сытым после домашнего обеда. Сотрапезники внимательно следили друг за другом: если кто-то оставлял порцию недоеденной (что могло означать, что он уже поел дома), это становилось поводом для насмешек.

Состав групп формировали с оглядкой на военную организацию: такие «обеденные товарищества» часто совпадали с мельчайшими тактическими единицами (эномотиями), что укрепляло боевую сплочённость.

Новых членов выбирали закрытым голосованием — требовалось единодушное согласие остальных сотрапезников. В одной группе обычно были представители разных возрастных групп, и старшие активно передавали опыт младшим.

Сисситии жестко ограничивали частную собственность, цементируя собственность общинную. Богатый спартанец, даже если у него ломились амбары, не имел права пировать в одиночку за закрытыми дверями; его избыток неизбежно перетекал на общий стол. Цена невозможности участия в сисситии была высокой. Изгнание из сисситии означало гражданскую смерть. Остановимся особо на характере вкусовых особенностей этой похлебки, которая должна была быть символов единения, так называемой «черной похлебки», которую должны были в обязательном порядке вкушать спартанцы. Эта была жижа из свиной крови, уксуса и соли, которая стала символом или, можно сказать, субстанцией спартанского духа. Известна реакция на эту похлебку гостя из Сибариса: «Теперь я понимаю, почему спартанцы так бесстрашно идут на смерть — жизнь с таким супом действительно хуже могилы!»

Для чего мы акцентируем наше внимание к быту др. спартанцев? Это, собственно, по той причине, что мы ищем доказательства подобия социальных процессов в Темные века отдаленных исторических событий, которые периодически повторяются в мировой истории. Так, например, христианские монастыри стали этим примером аскетизма в тот момент, когда первобытное биологическое существо человека получило полную свободу в момент разрушения основ полноценной государственности и права, которые характеризуют исторические события после гибели Римской империи. Но для нас это важно не просто из-за какого-то абстрактного интереса к событиям мировой истории, где можно строить какие-то абстрактные схемы ее понимания, определяя их как «научные», а для того чтобы понять судьбу российской культуры, частью которой мы является в качестве причастности к мировой цивилизации. Нам важно обосновать существование во все исторические времена мировой истории энергии того, что Гегель называл «духом мировой истории», что резко противопоставляет наше понимание исторических событий – тем поверхностным представлениям о ней, которые доминируют в социальной реальности за пределами разума в качестве формулы «диалога цивилизаций» И важнейшим моментом в понимании единого исторического поля мировой цивилизации во все исторические времена в великие переломные эпохи была социальная модель лигаристических союзов, которые становились очагом становлении новой модели цивилизации на границе Темных веков и раннего Средневековья.

Часть IХ

Граница различных моделей цивилизаций

Гл. 25

Аскетизм

Познание — одна из форм аскетизма.

Ницше

Возвращаясь к образу жизни Диогена Синопского, этого яркого представителя течения киников, не сложно заметить в нем те черты аскетизма жизни, которые впоследствии в полной мере проявились в монастырской жизни между Темными веками и ранним Средневековьем, которые стали теми переломными социальными структурами, когда вокруг этих монастырских стен кипела варварская жизнь, почти лишенная разумных признаков. Можно, конечно, сводить эти признаки варварской жизни к культу Диониса, как это сделал Ницше, но мы полагаем, что эти процессы не ограничиваются только событиями становления европейской цивилизации, а имели место быть задолго до них в судьбе восточных народов, например, у др. египтян в культе Осириса. В этом смысле, не случайно культ Осириса прибрел такое сильное влияние в поздней Римской империи, когда в ней отчетливо стали проявляться признаки реальности псевдоцивилизации. В этом подобии поведения образа жизни, хотя и вызванного различными социальными процессами, но характеризующимися родственным характером ценностей, мы находит, в частности, нелинейный характер действия великих идей в мировой истории, которые определяют ее фрактальное течение развития.

Главное в поведении Диогена выражает тот факт, что в такой отчетливой индивидуальной основе своего непосредственного образа жизни он бросил вызов всему социальному образу жизни др. греков, который в его философской позиции являлось ничтожной поверхностью перед истиной загадки разумной идеи жизни, которая должна быть основой любой полноценной цели человека в реальности. С другой стороны, эта субъективно-философская позиция объективно объясняется исторической необходимостью появления этой идеи в мировой цивилизации, как, например, объективное появление теории эволюционного происхождения человека у Дарвина. Понятно, что в таком сравнении принципиально различного характера идей: с одной стороны, философского самосознания, чисто субъективного поведения, не подкрепленного ничем, кроме непосредственного образа жизни, – с научной позицией идеи, обоснованной эмпирическими фактами и системной научно-объективной мыслью, существует большое противоречие. Однако мы полагаем, что именно крайности противоречий в знакомых представлениях о мире и выражает разумную действительность в мировой цивилизации.

Аскетизм – этот один из ключевых психологических состояний причастности человека к высшим ценностям мировой истории. Почему он возникает? Мы полагаем, что он возникает как естественная бессознательная реакция на ничтожество сознания человеческой земной жизни перед чем-то неизмеримо большим в индивидуальном самосознании, что требует этой отчетливой суровости различия: между земными ценностями сознания и тем, что их отрицает в чем-то не земном. Чем может быть это не земное – это отдельный вопрос, но он касается только деталей, тогда как целое выражается именно в моменте той меры суровости образа жизни, которое отрицает это земное. Если мы касаемся языческой культуры др. греков, то это высшая природа космоса, которая определяет собой все, что особенно полно выражается в учении пифагорейцев. В жизни монаха Темных веков монотеистической веры – это высшая ценность ощущения божественного начала мира как воли Творца в своей индивидуальной душе. Но любая новая модель цивилизации требует ее без всяких ослаблений, поскольку такова вообще природа полноценной жизни идеи, которая происходит из глубин индивидуального самосознания, нарушая привычный обыденный ритм знакомых ценностей сознания.

Поясним причины, в силу которых Платон выбрал для своего образца идеального государства именно образ жизни древней Спарты. Во-первых, он был первым, кто обратился к феномену государства с исторической позиции необходимости его описания как разумной политической структуры на основе самосознания. А во-вторых, в силу закона отрицания отрицания он должен был перевести язык субъективного самосознания, открытого Сократом – на объективный язык логики его действия в среде людей, которые были не знакомы в пределах европейской культуры с языком действия этого самосознания как всей полноты суровости его действия в индивидуальной судьбе человека на основе государственного закона. Так субъективность – через закон отрицания отрицания – переходит в объективность, что определяет диалектику исторического развития философии идеализма в мировой истории. Собственно, Платон в момент кризиса др. греческих полисов, обратился к образу жизни др. Спарты, как, аналогичным образом, дух протестантизма обратился к суровому духу Ветхого Завета в момент духовного кризиса католической церкви.

Спартанские союзы были одним из первых практических экспериментов по созданию самодостаточной, внутренне жёсткой и милитаризованной государственной системы — своего рода «лабораторией», где дорийские завоеватели попытались переплавить свои племенные традиции в устойчивую форму государственной организации жизни, выступив как авангардная сила мировой истории, повлиявшая на траекторию развития всей последующей европейской цивилизации. В архаической Греции многие культуры и полисы в тот период во многом перенимали достижения соседей — в искусстве, ремёслах, некоторых политических институтах, тогда как Спарта сделала ставку на самоограничение и радикальную специализацию. Её модель сознательно отвергала многие направления развития, которые процветали в других полисах: активное развитие ремёсел, торговли, философии, искусства ради личных или гражданских амбиций. Вместо этого всё было подчинено одной цели — воспитанию и поддержанию боеспособного гражданского коллектива. Эта модель показала, что можно построить стабильное и мощное государство на принципиально иных основаниях, чем те, что доминировали в других полисах. Спарта продемонстрировала силу коллективизма и дисциплины как инструмента социально начальной фазы построения новой модели цивилизации, в данном случае, европейской цивилизации.

В аспекте понимания этой необходимости возвращения к полноценным основам исторической архаики наследия предков, встает один очень важный вопрос: почему необходимо возвращаться к этой архаике? Почему Платон возвращается к др. спартанскому образу жизни, Лютер – к Ветхому Завету, а Ницше вообще определяет всю полноту суровости действия самосознания в идее «вечного возвращения» к максимально отдаленным историческим воспоминаниям прошлого? Мы полагаем, что в этом сама суть, основание действия самосознания как критерия высших ценностей в процессе переоценки ценностей, когда необходимость возвращения к памяти предков требует понимания как целого каждый раз все более отдаленных исторических событий мировой истории. Вопрос состоит лишь в том: по своей ли воле субъект возвращается к этой архаике, или это суровость действия объективных разумных законов развития мировой истории возвращает его к ней?

Как бы то ни было, но это исторически необходимое возвращение к памяти предков прослеживается на протяжении всего развития мировой цивилизации, в судьбе практически всех народов, правда, на различном уровне развития цивилизации, когда в эпицентре мировых исторических событий это возвращение предполагает различные традиции, различные мифологические представления о мире, которые резко отличаются в зависимости от особенностей исторического развития народа. Можно сказать, даже более определенно, – чем больше наличия новизны в пространстве высших ценностей мировой цивилизации в определенный исторический момент развития, тем более архаичные доказательства из исторического прошлого требуются для этого прогрессивного прорыва в самом сознании. Примером подобного феномена может служить попытка возвратиться в фашистской и большевистской идеологии к возможности существования цивилизаций, которые существовали в дошумерский период начальной точки отсчета возникновения мировой истории. Это указывает на тот факт, что энергия расового бессознательного имеет и объективный характер движения своей энергии, и субъективный момент. Вопрос лишь состоит в том, что считать мифологическим: позиции сциентизма ценностей, которые отрицают все, что не может быть доказано научным методом на уровне исключительно эмпирических фактов, или попытки выйти за пределы представлений о началах исторической цивилизации, которое как раз и обосновывается этими ценностями сциентизма.