Публицистика

Возобновление занятий в настоящее время, очевидно, мыслимо только в двух видах: или занятия формально начнутся для всех студентов, и тогда за этим несомненно последуют осложнения, которые повлекут за собою снова закрытие университета и массовые репрессивные меры, или придется прибегнуть к таким репрессивным мерам еще до возобновления занятий. Иначе говоря, опять будет применена та старая система, которая касается только симптомов, а не причины зла, и которая, как всякое лечение подобного характера, ни к какому благоприятному результату не приводит, а делает болезнь хронической и обостряет ее до последней степени.

Мы вполне признаем возможность искренних протестов со стороны студентов против забастовок; но отсюда еще далеко до требований, равносильных обращению к мерам полицейского характера, могущих повлечь за собою серьезные бедствия для многих товарищей. Подобные меры при тех условиях, которые нам всем известны по печальному опыту прежних лет, ни в каком случае не могут служить интересам науки и университета. Мы не желаем доводить университет до положения, которое на этот раз может оказаться настолько же более тяжелым, насколько всеобщее возбуждение в настоящее время сильнее, чем в прошлые годы. Мы не допускаем мысли, чтобы кто-либо посмел усомниться в нашей преданности науке и университету. Во имя человечности, во имя истинных интересов науки и университета мы признаем совершенно недопустимыми те последствия, которые при данных условиях будет иметь возобновление занятий.

Говорить о возвышенных задачах науки и университета и о желательности скорейшего возобновления занятий, конечно, нетрудно; но в то же время это бесцельно, если при этом молчать о главном, основном вопросе: какими органическими, а не репрессивно-полицейскими средствами можно обеспечить ход занятий, достойный науки и университета?

Пусть те, кто требует немедленного возобновления занятий, укажут такие единственно разумные и единственно действительные средства. Пусть они не обходят этого вопроса одними общими местами, и мы будем приветствовать их предложения, если только эти предложения обнимут вопрос во всей его полноте и укажут истинный выход из кризиса.

До настоящего времени мы не нашли таких указаний ни в письме вышеупомянутых лиц, ни в помещенном в № 10396 той же газеты от 13 февраля109 кратком заявлении нескольких профессоров и др[угих] лиц, выражающих «горячее желание возобновления учебных занятий в ближайшем будущем»110.

Одними словами, хотя бы и благозвучными, делу не помочь.

Профессора С[анкт]-Петербургского университета: Д. А. Хвольсон, А. А. Марков, Д. К. Бобылев, Д. В. Айналов, Д. Ф. Селиванов, О. Д. Хвольсон, И. И. Боргман, М. И. Ростовцев, А. А. Жижиленко, П. А. Лавров, И. Л. Пташицкий, И. А. Бодуэн де Куртенэ, Л. И. Петражицкий, Д. Д. Гримм, И. А. Покровский, В. М. Шимкевич, И. М. Гревс, Ф. Ф. Зелинский, А. И. Воейков, Э. Д. Гримм, П. И. Броунов, В. Н. Латкин, Н. Е. Введенский111.

Источник: Право. 1905. 20 февр. № 7. Стб. 506–507.

Возродится ли у нас подорванное научное просвещение?

Охватившая наше общество буря попеременно выносит на поверхность взволнованного моря житейского все новые элементы брожения. В последние недели жестоко обострившийся кризис высших учебных заведений выдвинулся в главных центрах нашего отечества как особенно жгучая злоба дня. Давно уже глубокое расстройство поразило организм наших университетов и вообще высшей школы; но ныне повсеместно осуществившаяся с широким единодушием полная забастовка всего русского студенчества от занятий должна быть названа фактом, еще небывалым даже в мрачных летописях ближайших к нам лет, когда энергия труда по приобретению образования пала особенно сильно в нашем молодом поколении. В отказе всего юношества от принятия пищи духовной под сенью организованных для того рассадников открывается показатель громадного общественного заболевания. Надрыв просветительной работы, так как он повторяется чаще и чаще с явною тенденциею затягиваться надолго, представляет сам по себе явление чрезвычайно тревожное и уродливое; а для страны, не окрепшей в культурных традициях, в нем чуется опасность грозного бедствия – понижения умственного уровня общества, варваризации его. Поэтому мысль об излечении от подобного гнетущего зла должна бы стать одною из самых существенных национальных задач, всестороннее и принципиальное, искреннее и смелое разрешение которых не терпит отсрочки.

I

Переживаемое нами теперь прекращение занятий в университетах и технических институтах обнаруживается как зло, гораздо более серьезное и дальше идущее вглубь академической жизни, чем аналогичные ему события предшествующих лет. «Забастовка» не только распространилась на огромную массу многочисленного студенчества, но и связала ее особенно упорною решимостью стоять на своем. Наблюдение такой выдающейся силы экстенсивного разлива и интенсивного подъема движения должно было привести и профессоров к сознанию опасности положения. Чувствуя свою ответственность перед обществом, страшась причинить ему новое потрясение, профессорские коллегии решились сказать трезвое слово: некоторые единогласно, многие при поддержке подавляющего числа своих членов, лишь редкие незначительным большинством признали невозможною, вредною, во всяком случае бесцельною всякую попытку возобновлять теперь же правильные научные и учебные занятия, вопреки ярко обозначившемуся состоянию умов и настроению молодежи, протестующей против порядков, которые подавляют возможность удовлетворения ее кровных потребностей.

Несмотря на такое угрожающее memento112, дело оздоровления быта нашей высшей школы все еще ждет дружного почина всех причастных к ней сил, и среди последних все еще нет солидарности. Даже наоборот, на почве оценки наболевшего вопроса между естественными сотрудниками здесь царит печальная неурядица; еще многие среди деятелей высшего образования строят труднообъяснимые добрыми побуждениями препятствия к выступлению на единственный путь правды.

Неудивительно, что реакционная печать подняла злобную травлю против профессоров, уразумевших трагическую коллизию и пожелавших предупредить новое тягостное осложнение в одной из самых важных областей расстроившейся жизни общества. Газеты указанного лагеря всегда отличались грубым непониманием действительности, угодливостью перед полицейской рутиной и неодолимым пристрастием к клевете против несогласных! Они и в данном случае остались верны себе. На профессоров, оберегающих школу и юношество от жестокого и бесплодного удара, они взвели обвинение в потворстве студенческой стачке, даже в присоединении к ней для «ничегонеделанья», в стремлении даром есть казенный хлеб, в преступном подстрекательстве учащихся к беспорядкам в видах достижения собственных «крамольных» политических целей. Все это в порядке вещей. Но как понять, что люди с учеными и профессорскими именами смешивают свои голоса с таким хором? Теперь уже вереница их из Петербурга, Москвы, Юрьева, Одессы выступила на страницах «Нового времени» со свидетельствами о своей преданности науке113, с горячими призывами благомыслящих из студентов возвращаться немедленно к занятиям ею. Неужели они не чувствуют, что слова их, запечатленные на листах подобных органов, неминуемо окрашиваются в глазах читателей цветами идей и аргументов, составляющих обычное оружие руководителей таких изданий? Разве им не ясно, что на таком фоне в переживаемый нами критический момент они невольно превращаются в пособников реакции и подкрепляют косвенно изветы реакционеров против их товарищей?114*

Некоторые лица из состава университетских деятелей пошли еще дальше в своей агитации за немедленное возобновление занятий. Четыре приват-доцента в Петербурге, по-видимому, даже взяли на себя инициативу организации для этой цели определенной партии действия из студентов. Первые акты нового союза напечатаны в том же неожиданно возлюбившем науку «Новом времени»115*. В протоколе своего учредительного собрания, имевшего место 18 февраля, члены его заявляют, что они, принадлежа к различным политическим взглядам, объединяются лишь «убеждением, что единственная задача университета – служить целям науки». Новая группа полагает, что «непреодолимых препятствий в настоящее время к открытию университета не существует». В этом смысле она и направляет петицию к ректору и выражает надежду на поддержку профессоров. Одним научным рвением зародившаяся партия, впрочем, не ограничивается. Противореча (может быть, бессознательно) своему первому заключению, она вступает, как кажется, в сферу боевой политики. Стремясь, вероятно, до конца обнаружить свою активность, собравшиеся выработали еще другую резолюцию о мерах, которыми, по их мнению, может быть при нынешних условиях обеспечен спокойный ход занятий. Ответ на последний вопрос в первом заседании был лишь предварительно намечен; но все же общий тон воодушевляющих группу чувств ясно сказывается в тексте этого второго постановления, которое выписывается здесь дословно и целиком: «Совещание, считая, что сохранение порядка в стенах университета вообще лежит на университетской администрации, признает, однако, за каждым студентом право противодействовать всяким попыткам обструкции в аудиториях и кабинетах в часы учебных занятий».

Стало быть, соединившиеся во имя науки рассчитывают отстаивать свое «право на ученье» силою (как же иначе?), оказывая тем помощь ожидаемым действиям администрации. В постановлении разрешенной высшим начальством общестуденческой сходки, состоявшейся в Петербургском университете 7 февраля, на которой около 2500 студентов решили прекратить занятия в текущем полугодии, сколько известно, нет речи об обструкции, так что знамя междоусобия поднято впервые тем меньшинством, которое можно назвать термином, уже получившим право гражданства в истории наших академических нестроений, – «свобододействующими 18 февраля». Вина в том, что пущен[ный] лозунг, призывающий к распре между студентами университета, падает на них, особенно же на тех преподавателей, которые дали им опору своим участием в их совещании и согласием с их решением. Когда требование возврата к занятиям санкционируется угрозою каких-то принудительных воздействий на товарищей, которые считают их недопустимыми, какая же может быть мысль о спокойной научной работе? При таких сопутствующих обстоятельствах призыв к науке звучит диссонансом, невольно рисуется прикрытием практических побуждений, очень косвенно с нею связанных.

Тяжело и поразительно слышать, когда раздаются и в советских заседаниях из уст некоторых профессоров запальчивые речи за немедленное открытие дверей высших учебных заведений. Даже не веришь ушам, когда они предлагают и в настоящий момент неукоснительно читать лекции, хотя бы под охраною внешней силы, хотя бы под условием изъятия из университета какого угодно числа противящихся студентов, – не веришь потому, что они видят в таком предприятии защиту девиза – «университет для науки», «свобода университета от политики». Никто не сомневается, что основная задача университета – научно-образовательная; но всякий научно мыслящий человек превосходно понимает вместе с тем, что все отдельные процессы и течения, из которых слагается жизнь сложного общественного организма, срастаются в один ствол и находятся в состоянии неразрывного взаимодействия: одна и та же атмосфера дает дышать или задыхаться как научным, так и политическим интересам. Сухой, голый принцип без живого, чуткого, гуманного применения его к тонко изменчивым условиям действительности приводит к безжалостной и мертвой формуле – fiat iustitia, pereat mundus!116 Причем в настоящем деле «правдою», которую «спасают», оказывается лишь внешнее исполнение служебной обязанности, а «миром», который предоставляется «гибели», является внутреннее благосостояние университета и согласное идейное единство между его элементами – наукою, профессорами и студентами.

В многочисленных профессорах многочисленных высших учебных заведений, высказавшихся за неизбежность приостановки занятий до будущего учебного года, говорило, как основной мотив, прежде всего нравственное отвращение насиловать науку, вгоняя ее в убийственную для нее среду разыгравшихся страстей, унижать ее, вводя в роль дисциплинарного средства для укрощения взволнованных темпераментов. Они видели в таком решении педагогический долг свой, как в единственном способе предохранить внутреннюю жизнь высших учебных заведений от резких столкновений и печальных излишеств между учащимися, вызываемых разногласием в пору острого возбуждения умов. Совесть подсказывала им в то же время общественную обязанность защитить тем молодежь от опасного повода подвергнуться массовым, может быть жестоким полицейским репрессиям. Для них было очевидно, что теперь о глубоких, достойных занятиях нельзя и думать: нет для них почвы среди крупного кризиса, в который погружено общество, от которого нет средств уединить школу.

Расстройство академической жизни, подготовлявшееся внутреннею политикою, которая господствовала у нас в течение уже многих последних лет, – есть факт несомненный для каждого, кто вдумчиво и беспристрастно наблюдает и принципиально толкует жизнь. Теперь уже свыше тысячи деятелей высшего преподавания твердо произнесли в этом смысле свое убеждение, присоединяясь к известной записке 342‑х «о нуждах просвещения». То же положение развивалось в деталях целым рядом отдельных профессоров на страницах передовой прессы. Все они уверены, что прочное возрождение академических порядков возможно лишь в связи с коренною реформою общественного строя России. Здесь невольно вспоминается суровое заключение статьи проф[ессора] кн[язя] Евгения Н[иколаевича] Трубецкого («Право» № 52 за 1904 г.)117, в которой правдиво и твердо раскрывается та же точка зрения. Автор кончает ее словами, которые нелегко было промолвить человеку, преданному, как он, науке, но не находящему еще в наступивших событиях достаточных данных для незыблемой надежды, что судьбы родины пойдут теперь уже по желанному для него пути. Он говорит: «В настоящее время Россия стоит перед роковой дилеммой: она должна или вовсе отказаться от высшего образования, или создать у себя те условия, которые делают его возможным. Избрав тот или другой путь, мы должны пройти его до конца, избегая пагубной непоследовательности и двойственности»118.

Конечно, нельзя вынести из этих слов, что высшие учебные заведения надобно упразднить впредь до полного переустройства на новых началах нашей действительности. Необходимо обдумать, как обеспечить достойное их функционирование в настоящее трудное переходное время. Во всяком случае, немедленное открытие их для занятий не может быть допущено как первый опыт очищения зараженного в них силою вещей воздуха. Профессора, пришедшие к тяжелому заключению о невозможности продолжать теперь при наличных условиях преподавательскую работу, находят, как сказано, причины такого безвыходного положения в фактах, лежащих за стенами школы. Именно это делает их бессильными против корня зла; но они обязаны констатировать и объяснить великое несчастье. Они и заявляют, что лишь успокоение общества от перенесенных ударов и исправление пережитых разочарований вольет и в души юношества, чутко отражающего его состояние, мир, нужный для плодотворного возвращения к образовательному труду.

Высочайший рескрипт 18 февраля 1905 г.119 радостно оценивается печатью как новая эра в истории отношений между правительством и обществом в России. Скорое будущее должно реально оправдать такие надежды. Подорваны будут последние основания для тревог и сомнений, когда провозглашенный с высоты Престола принцип созыва народных избранников к участию в законодательстве облечется в плоть и кровь определенного сильного и цельного преобразования, которым положен будет предел эпохе самовластия бюрократии и бесправия народа. При таких изменившихся условиях общественной жизни нарушенное равновесие ее элементов будет восстановлено. Тогда и добросовестный учитель науки получит нравственное право по совести вновь звать учеников к своей кафедре, в семинарий, в лабораторию, уповая, что голос его встретит сочувственный отклик в бодро воспрянувшем под лучами взошедшего солнца юном племени; тогда научное семя будет брошено им на добрую почву и даст хороший всход.

Но теперь, сейчас состоялось ли уже замирение сознаний, потрясенных насилиями? Исправлены ли последствия ноябрьских, декабрьских и январских избиений, в которых учащиеся являлись не только особенно впечатлительными зрителями, но и прямыми или косвенными жертвами? Сменились ли такие режимом уважения к личности и ее неприкосновенности? Газеты только несколько дней назад были полны ужасающими (потом лишь очень слабо опровергавшимися) рассказами о зверской расправе курской полиции над гимназистами-детьми. Постоянно и теперь повторяются в них сообщения из разных мест о других подобных же, варварских, хотя и менее крупных, деяниях блюстителей порядка. Недавние петербургские и московские слухи о готовящихся погромах интеллигенции черными бандами, при кличе – «Бей студентов!» – как бы они ни были фантастичны, свидетельствуют убедительно о том, насколько «покойно» общество, и может ли войти в норму текущая работа его сынов?

Нельзя в такой еще грозный момент не улегшегося большого волнения открывать высшие школы после мрачного перерыва их деятельности, в виде репрессии, обуздывающей своеволие огромной массы учащихся. Подобный акт будет мероприятием опасным для ближайших судеб нашего просвещения. Таково убеждение значительного большинства профессоров. Вряд ли разошлись бы с ними другие близкие к молодежи люди – их отцы и матери, родные и друзья, если бы у них в руках был орган публичного выражения своих мыслей и требований. Согласиться с таким выводом принуждены и начальники высших учебных заведений. Думается, что во всем совершившемся высшему правительству, т[о] е[сть] совещанию министров, которым подчинены просветительные учреждения, представляется достаточный материал для единственного решения поставленного вопроса в духе государственного благоразумия: им надлежит постановить – не открывать для обязательных лекций, практических занятий и экзаменов высшие школы в текущем учебном полугодии до 1‑го сентября.

II

Что же дальше? Так решается в лучшем возможном при настоящем крайне запутанном положении, хотя и в чисто отрицательном смысле, задача немедленных действий. Но ведь затем предстоит долгая жизнь. Как подготовить к ней нашу расстроенную школу? Как ввести разбушевавшийся от всякого рода нагроможденных по его ложу препятствий поток нашего просвещения в нормальное, широкое, открытое русло?

«Быть или не быть университету?» – так озаглавлена появившаяся несколько дней тому назад в «Русских ведомостях»120* горячая статья московского профессора кн[язя] Сергея Н[иколаевича] Трубецкого121, к основной мысли которого присоединится всякий, кому истинно дорого работать для светлого будущего русской образованности122*. Без сомнения, немедленная передача коллегиям профессоров автономного управления всею академическою жизнью является первым необходимым условием, которое создаст возможность серьезного опыта – поставить высшие учебные заведения на дорогу правильного развития. Это верно точно так же, как справедливо то, что политическая свобода и народное представительство – единственные начала, которые избавят нашу родину от той «смуты», которою она страдает. Движение к академической автономии будет тогда одним из частных проявлений общей освободительной реформы, которую истинные граждане русской земли жаждут увидеть расцветшею из высочайшего рескрипта 18 февраля. Успех первой будет лишь одним из результатов торжества второй.

Совершенно верно, что нельзя сразу установить новый нормальный университетский закон, который заменил бы господство произвола в современных порядках нашей высшей школы. Но рядом с этим совершенно неопровержимо, что первым шагом для выхода из академического кризиса может быть только безотлагательное предоставление во временных формах широких и гарантированных полномочий советам профессоров для восстановления мирной жизни в разбитой духовной храмине, освобождение университетов, институтов, академий от постоянного воздействия административного усмотрения.

Предположим, что высшее правительство согласится с мнением профессорских коллегий и откровенно признает, что невозобновление занятий до 1‑го сентября текущего года действительно является наименьшим злом в настоящую трудную годину академической жизни. Предположим дальше, что советы высших учебных заведений будут облечены достаточными правами для строительства новых форм их будущего существования и тем самым дано будет им уже первое благо. Что же профессора должны сделать, чтобы плодотворно и интенсивно использовать немногие месяцы, оставшиеся до начала нового учебного года, раз они печально освободились от нормального преподавательского труда?

Ответ рисуется совсем ясно: им надо сплотить для общей работы по делу первостепенной национальной важности, делу реорганизации высшего образования все наличные близкие к нему силы. Эта мысль уже несколько месяцев носится в воздухе, раздавшись из уст авторитетных людей. Безусловно необходимо теперь же созвать всероссийский общепрофессорский съезд для выработки оснований академической реформы. Пусть он соберется в самом ближайшем будущем в Петербурге или Москве. Пусть на его заседания добровольно отправятся все профессора, горячо принимающие к сердцу интересы не одной своей специальности, но и всего русского просвещения. Пусть съезду будет предоставлена полная свобода работы, и тогда в открытом деловом и одушевленном общении, как бы ни были разнообразны личные взгляды собравшихся, выкован будет фонд объективной, реальной истины по великому вопросу.

В этой же первой сессии съезд может разделиться на группы по типам школ, по специальным задачам; им должны быть установлены нормы временных автономных порядков, которыми будет регулироваться жизнь высшей школы в ближайший учебный год, а также система непосредственных педагогических и идейных воздействий для восстановления мирного течения этой жизни. Затем еще съезд изберет из своей среды лиц, которые, также объединяясь в группы, возьмут на себя разработку отдельных сторон юридического, научного и учебного строя, на котором базируется организация будущей высшей школы в России. Работа должна энергично вестись в течение весны и лета так, чтобы осенью могли быть представлены новому съезду обстоятельные доклады по намеченным проектам и дело без поспешности, но и без промедления было бы двинуто дальше. Надобно помнить, что время идет и не ждет опаздывающих.

В указанном открывается первый и немедленный подготовительный акт, необходимый для возрождения у нас опасно надорванного высшего образования. Профессора, т[о] е[сть] самые компетентные работники этого дела, наверно, громко откликнутся на призыв и понесут нужный для дела большой труд. Правительство должно же, наконец, предоставить им самостоятельность и простор. Пора ему забыть злую и вредную привычку искать в представителях свободной мысли сеятелей смуты, предводителей разрушения. Давно настала обязанность отнестись к убежденным выразителям правды с уважением, как к лучшим гражданам отечества.

Требование для работников обновления безусловного признания свободы мнений и независимости действий должно быть заявлено особенно настоятельно. Необходимо в этой же связи указать еще на следующее. Важным пособником деятельности предлагаемого профессорского съезда явится параллельно ему осуществляемая свобода печати. Члены съезда будут нуждаться в возможности тотчас же публиковать результаты своих трудов, освещающие их записки, проекты, теоретические соображения. С другой стороны, для них сослужат прекрасную службу свободные указания свежих точек зрения и нестесняемая критика их собственных воззрений извне – от людей мысли, публицистов, педагогов, просвещенных членов общества, представителей самой учащейся молодежи.

Только при таком беспрепятственном обсуждении поставленных вопросов всеми заинтересованными и сведущими людьми может «брызнуть правда из столкновения мнений». Шире же дорогу друзьям и труженикам созидательного общественного и культурного дела! Чтобы укрепить почву для общего и академического преобразования, которые непременно должны будут осуществляться рядом, необходимо возвратить к жизни насильственно закрытые независимые газеты, снять препятствия для возникновения новых, уничтожив цензурные запрещения и административные кары на печать, серьезно и честно борющуюся за прогрессивные идеалы. Лишь путем обеспечения основных человеческих прав и вольностей могут плодотворно и полно развиваться начала вновь провозглашенного преобразования. Лишь в указанной политической и духовной обстановке может возродиться и школа, без процветания которой немыслима крепость и преемственность культурного роста страны, без живой работы которой заглохнет самое просвещение нации.

***

Профессор – работник и поборник науки. Для него невыносимо по самой сути его духовной природы терпеть остановку в ее исследовании и преподавании. Тем более трагична его судьба, когда он не чувствует возможности громко протестовать перед учениками, открыто осудить их отказ от образовательного труда и настойчиво звать их назад к рабочему столу. А современное состояние России поставило его именно в такое положение. Вдумываясь в сущность настоящего момента, он ясно видит, что бесправный студент, для завоевания возможности дальше учиться, неизбежно вынужден возвысить свой голос за приобретение человеческих прав: ведь то же самое потребно и бесправному профессору; без этого пропадает даром его умственная сила. Среди произвола и беспорядка он не может «сеять добрые знания», «готовить родине честных сыновей». Но положительные, творческие силы общества раскрылись. Они справятся с вековыми язвами: излечатся раны, полученные в долгой безуспешной борьбе. Можно верить, что недалеко уже лучшее будущее. Как Тургенев123 говорит о последних годах перед 19 февраля 1861 г., и теперь можно сказать – «старое всякую силу потеряло», «весь поколебленный быт ходит ходуном, как трясина болотная», но «великое слово свобода носится, как дух Божий, над водами…»124.