Публицистика

Профессора, поставленные в описанное положение, неминуемо должны терять доверие и уважение учащейся молодежи. Налагаемые на служителя науки дисциплинарные (почти полицейские) обязанности попирают все минимумы этических требований. Можно утверждать, что лишь немногие из профессоров независимого образа мыслей, только счастливые исключения среди уцелевших на своих кафедрах, способны сказать, положа руку на сердце, что существующий строй не заставил их ни разу покривить душою в актах своей университетской деятельности, хотя бы в форме молчания и подчинения, когда честь побуждала говорить и протестовать.

Современный устав сделал свое дело: он внес в профессорскую среду глубокое разъединение, поселил между профессорами серьезный разлад. Они – такие же «отдельные посетители» университета, как и студенты, и такое положение дезорганизовало профессорскую среду; оно пагубно повлияло и на отдельные личности, производя упадок духа, бюрократизируя темпераменты. Советы, лишенные компетенции по принципиальным вопросам, потеряли всякую инициативу. Они высказываются только по предписанию свыше, осуждают университетское настоящее87*, но терпят его безмолвно, когда желания их кладутся под сукно министерских канцелярий. Дальнейшее существование университетов при такой обстановке их жизни немыслимо: оно грозит полною деморализациею учащих и учащихся, окончательным падением науки и распространением невежества и нравственной дряблости в новых поколениях, которые вступят в жизнь, пройдя через такую подорванную, разрушенную школу. Это должны без утайки сказать и правительству, и обществу все, понимающие беду. Некоторые уже так и сделали в настоящую важную и трудную минуту в жизни родины: высказались отдельные профессора и немногие советы высших учебных заведений. Очередь за другими. Такие голоса правды вправе ждать от правительства уважения: их искренние мнения, честно направленные на благо отечества, заслуживают почтительного внимания, а не оскорбительного приравнения к действиям его врагов, хотя бы и бессознательных. Необходимо выставить реформу образования в ряд неотложных задач первостепенной государственной важности. Необходимо предоставить при этом советам высших учебных заведений руководство преобразованием, для которого они – самые компетентные деятели, а всем сведущим или заинтересованным людям – свободу обсуждения вопроса.

Переживаемые нами теперь дни подъема внутреннего движения – дни радостные и в то же время тяжелые для русского человека, любящего родину не по казенной обязанности, а по свободному влечению сердца. Они радостны потому, что дали почуять, как прорвалась наконец сквозь грубые оковы произвола и самовластья смелая и гордая мысль. Они – тяжелы потому, что дорогую правду открыто и громко глаголют еще уста далеко не всех сознавших ее умов. Многие, знающие истину, по-прежнему скрывают ее в молчании по бессознательной привычке к неволе. Между тем пора провозгласить ее во всеуслышание могучим хором «сынов отечества», чтобы заявить о создавшемся сильном общественном мнении и тем сбросить с плеч обветшалую оболочку. Среди такого продолжающегося безмолвия богатых, но скупых, открывших сокровища, но таящих его (так в источнике. – К. Г., А. К.), глохнут голоса, раздавшиеся для призыва к борьбе за право и освобождение, и тем самым создается обманчивая иллюзия, что это – ничтожное меньшинство. Силы же столпов и устоев старого порядка, для которых свобода – враг, добывание ее – крамола, бодрствование духа – злонамеренность, крепнут, встречаясь с нерешительностью в тех, кто прозрел и озарен светом, но, выросший во тьме, еще боится его и спасается под покров опостылевшего, но все еще притягивающего мрака.

Среди нас есть люди, много людей, способных взять на себя провозглашение этого девиза и несение его. Образы таких же людей, которые являются примерами верного служения истине, видятся нам и из темного прошлого [18]80‑х и [18]90‑х годов, когда, казалось, «идеалы добра» особенно глубоко погружались в «злую действительность». Кратким словом воспоминания об одном из последних, теперь почти забытом труженике идеи закончу настоящую заметку. Он действовал в тиши, но неуклонно насаждал чистое предание в молодых поколениях, проходивших через его нравственное влияние. Здесь особенно дорого в качестве такого образца «воспитателей духа» назвать именно одного из светлых университетских учителей в мрачную эпоху – покойного профессора Петербургского университета Ореста Федоровича Миллера88.

Доброе семя, посеянное духовным общением с ним, остается важным элементом нравственного блага, хранящегося в душах его питомцев. Идеализм, общественность, бескорыстие и свобода были неизменными правилами его жизни, прозрачной, как кристалл. Он любил начертывать на своих портретах, которые дарил близким ученикам, следующие слова: «Мы живем в такие времена, когда за всякое, не только сфальшивленное, но и недоговоренное, слово приходится отвечать перед Богом»89. Он всегда оставался сам верен этому взгляду «до последнего издыхания». Оттого-то мы, младшие друзья его последних лет, так сильно чувствовали его нравственное обаяние. В связи с именем Ореста Федоровича приходят на память два стихотворных отрывка, цитированных им в одной очень знаменательной в его жизни лекции. Уместно привести их здесь с несколькими словами из самой лекции.

«Свобода слова, – говорю это в напутствие моим лекциям вообще, – представляется мне не только правом, но обязанностью каждого гражданина. Как право свобода слова не есть что-либо даруемое и отнимаемое по человеческому велению; она есть прирожденный дар Божий, на который не может посягать никакая земная сила. Понятие это выразилось в известных стихах90*:

Ведь наложить на разум цепиИ слово может умертвитьЛишь Тот, Кто властен вихрю в степиИ грому в небе запретить!91

Но это было и заветное понятие всей земской Руси, которая, предоставленная самой себе, спасла государство в смутную пору. Голос ее слышится в словах, со всею полнотою исторического понимания вложенных в уста Минину нашим народным драматургом92*:

Не замолчу. На то мне дан язык,Чтоб говорить. И говорить я будуПо улицам, на площади, в избеИ пробуждать, как колокол воскресный,Уснувшие сердца. Вы подождите,Я зазвоню не так. Не хочешь слушать,Я не неволю – не любо, не слушай;А замолчать меня заставить трудно…»93

Выписка заимствована из речи покойного О. Ф. Миллера, обращенной к студентам после смерти Каткова94*. Профессор развивал в ней славянофильский идеал демократического самодержавия, опирающегося на мнение земли, в противовес катковской доктрине полицейского абсолютизма, действующего через бюрократический произвол. За эту лекцию, в которой проф[ессор] Миллер не возражал против основного начала русского государственного устройства, он был уволен из университета министром Деляновым95. Перед нами встает здесь выразительный факт для суждения о несовместимости свободы слова с настоящими порядками. Нынешние защитники и представители их, вероятно, скоро рассеют последние сомнения о том, возможна ли она без государственных гарантий человеческих прав. Во всяком случае, оздоровление русской науки и высшей школы немыслимо без такой свободы. Поэтому совершенно правильно, что деятели науки, одухотворенные мужественною решимостью добиваться академической свободы и университетской автономии, должны соединиться в ассоциацию и собираться на съезды, организуя работу «viribus unitis»96, сплачиваясь против действующих по правилу – «divide et impera»97. Думается, что момент для этого настал.

Для идейного развития необходимо спокойное и мирное течение жизни. Но идейный труд не терпит насилия. Приходится поэтому «крепнуть под грозой»… Данте громко провозгласил, что разум составляет все преимущество человека и обеспечивает его счастье; но великий поэт-мыслитель прибавляет, что разум может действовать только тогда, когда он свободен, как у гениальных философов древности.

Проф[ессор] Ив[ан] ГревсИсточник: Наши дни. 1904. 28 дек. № 10. С. 2–3.

Нужды просвещения

(записка 342[-х] ученых)

В конце прошлого года среди представителей ученых и высших учебных заведений Петербурга возникла мысль составить записку о современном положении и нуждах русской школы98. Записку эту, выработанную и подписанную в первых числах января, предполагалось огласить на несостоявшемся банкете 12‑го января в честь стопятидесятилетия московского университета99. Подписали записку 342 деятеля ученых и высших учебных заведений, в том числе членов академии наук – 16, профессоров и адъюнкт-профессоров – 125, доцентов, преподавателей, ассистентов и лаборантов – 201, – но это далеко не все, и ожидается, что присоединят свои подписи еще многие другие100.

Ввиду интереса, который представляет мнение авторитетных лиц, близко знакомых с состоянием и потребностями отечественного просвещения, мы считаем существенно важным познакомить с нею наших читателей.

***

В знаменательный момент общественного подъема, переживаемого нашей родиной, мы, деятели ученых и высших учебных учреждений Петербурга и других городов, – гласит записка, – не можем не остановить своего внимания на тяжелом положении нашей школы и на тех условиях, в которых ей приходится действовать.

С глубокой скорбью каждый из нас вынужден признать, что народное просвещение в России находится в самом жалком положении, совсем не отвечающем ни насущным потребностям нашей родины, ни ее достоинству.

Начальное образование – основа благосостояния и могущества страны – до сих пор остается доступным далеко не всему населению и до сих пор стоит на весьма низком уровне. Правительственная политика в области просвещения народа, внушаемая преимущественно соображениями полицейского характера, является тормозом в его развитии, она задерживает его духовный рост и ведет государство к упадку.

Средние школы ни числом, ни постановкой учебного дела не удовлетворяют образовательным потребностям населения. Своим строем они подавляют личность как ученика, так и учителя и убивают такие качества человеческой души, развитие которых составляло бы их прямое назначение, – любовь к знанию и умение самостоятельно мыслить.

Высшие учебные заведения – эти чуткие показатели культурного уровня страны, определяющие место и значение ее среди других стран, – приведены в крайнее расстройство и находятся в состоянии полного разложения. Свобода научного исследования и преподавания в них отсутствует. Оказавшееся столь плодотворным у всех просвещенных народов начало академической автономии у нас совершенно подавлено; в наших высших учебных заведениях установились порядки, стремящиеся из науки сделать орудие политики. Правильное течение занятий постоянно прерывается студенческими волнениями, которые вызываются всею совокупностью условий нашей государственной жизни.

Тяжела участь тех лиц, которым приходится у нас трудиться на поприще народного просвещения. Бесправное положение учителя начальной школы много раз было предметом общественного внимания; стеснения, опутывающие деятельность преподавателя средней школы и обезличивающие его, также получили со стороны общества надлежащую оценку; наконец, и те условия, в которые поставлена деятельность преподавателя высшей школы, не могут не быть признаны весьма тяжелыми и даже унизительными.

По самому характеру своего призвания высшая школа должна подготовлять деятелей, сознательно и правдиво относящихся к окружающей действительности; между тем необходимая для осуществления этой ответственной задачи свобода исследования и преподавания настолько отсутствует, что даже чисто ученая и преподавательская деятельность не гарантирована от административных воздействий. На страницы истории высших учебных заведений до последнего времени приходится заносить случаи, когда профессора и преподаватели – и среди них иногда нередко выдающиеся научные силы – усмотрением временных представителей власти вынуждаются оставить свою деятельность по соображениям, ничего общего с наукою не имеющим. Целым рядом распоряжений и мероприятий преподаватели высших школ низводятся на степень чиновников, долженствующих слепо исполнять приказания начальства. При таких условиях неизбежно понижение научного и нравственного уровня профессорской коллегии, неизбежна и та потеря уважения и доверия к учителям, которая является роковою для современной жизни наших высших учебных заведений.

Наш школьный режим представляет собою общественное и государственное зло: попирая авторитет науки и задерживая ее развитие, он вместе с тем оказывается бессильным осуществить великие задачи просвещения и обеспечить народу широкое развитие его духовных сил. Наука может развиваться только там, где она свободна, где она ограждена от постороннего посягательства, где она беспрепятственно может освещать самые темные углы человеческой жизни. Где этого нет, там и высшая школа, и средняя, и начальная должны быть признаны безнадежно обреченными на упадок и прозябание.

Угрожающее состояние отечественного просвещения не дозволяет нам оставаться безучастными и вынуждает нас заявить наше глубокое убеждение, что академическая свобода несовместима с современным государственным строем России. Для достижения ее «недостаточны частичные поправки существующего порядка, а необходимо полное и коренное его преобразование». В настоящее время такое преобразование совершенно неотложно. Тяжелые испытания, переживаемые нашею родиною, с полною ясностью для всех показали, в какую крайнюю опасность ввергается народ, лишенный просвещения и элементарных гарантий законности. Под влиянием жестоких ударов судьбы, вскрывших наше внутреннее неустройство и бессилие существующего порядка, русское общество объединилось в одной мысли, настойчиво выраженной в резолюциях съезда земских деятелей, в постановлениях московской городской думы, московского, калужского и др[угих] земских собраний, в заявлениях общественных учреждений, ученых коллегий и общественных групп.

Присоединяясь к этим заявлениям мыслящей России, мы, деятели ученых и высших учебных учреждений, высказываем твердое убеждение, что для блага страны безусловно необходимо установление незыблемого начала законности и неразрывно с ним связанного начала политической свободы. Опыт истории свидетельствует, что эта цель не может быть достигнута без привлечения свободно избранных представителей всего народа к осуществлению законодательной власти и контролю над действиями администрации.

Только на этих основах обеспеченной личной и общественной свободы – может быть достигнута свобода академическая, – это необходимое условие истинного просвещения.

Первоначальный список подписавшихся: Проф[ессор] Д. В. Айналов, Г. Н. Антонов, A. П. Афанасьев, Н. М. Абрамов, В. П. Аршаулов, С. A. Адрианов, А. Андреевский, проф[ессор] Н. И. Андрусов, проф[ессор] К. П. Боклевский, проф[ессор] А. А. Байков, Ф. Ф. Бельштейн (так в источнике. – К. Г., А. К.), Д. С. Белянкин, проф[ессор] И. А. Бодуэн-де-Куртенэ, проф[ессор] Ф. А. Браун, акад[емик] Н. Н. Бекетов, акад[емик] И. П. Бородин, акад[емик]-проф[ессор] В. А. Беклемишев, проф[ессор] В. Р. Бернгард, б[ывший] проф[ессор] К. И. Богданович, б[ывший] проф[ессор] В. И. Бауман, Л. Г. Богаевский, адъюнкт-проф[ессор] H. А. Быков, Г. Н. Боч, А. А. Бялыницкий-Бируля, Л. Берг, В. Л. Бианки, заслуженный профессор Н. Белелюбский, E. В. Бирон, К. Баумгарт, проф[ессор] И. И. Боргман, Е. Н. Барбот-де-Марни, проф[ессор] C. К. Булич, проф[ессор] А. А. Брант, проф[ессор] H. А. Белелюбский [скорее всего, речь идет о Н. А. Белелюбском. См. выше. – Примеч. сост.], Н. И. Богданов, проф[ессор] Ф. Д. Батюшков, проф[ессор] А. К. Бороздин, Ю. Я. Бекман, М. Богословский, проф[ессор] В. И. Вартанов, проф[ессор] М. М. Волков, H. Ф. Виноградов, М. Н. Вишняков, A. Э. Вормс, акад[емик] А. Н. Веселовский, А. А. Венсан, В. Д. Варенов, В. А. Великанов, П. Н. Висьневский (так в источнике. – К. Г., А. К.), проф[ессор] Н. Е. Введенский, В. И. Воробьев, проф[ессор] П. Д. Войнаровский, проф[ессор] A. И. Воейков, Петр Вейнберг, С. А. Венгеров, B. Н. Верховский, проф[ессор] А. Г. Гусаков, A. С. Гинзберг, проф[ессор] И. М. Гревс, проф[ессор] Э. Д. Гримм, А. И. Гоген, A. Ц. Герасимов, проф[ессор] Н. А. Гезехус, адъюнкт-проф[ессор] С. А. Ганешин, Н. Н. Георгиевский, Д. Д. Гарднер, С. Гаврилов, К. К. Гедройц, А. Г. Генкель, проф[ессор] H. Геркен, Ю. К. Гринвальд, А. Н. Гейне (в следующем номере была указана опечатка в инициалах: речь шла о Гейне Фридрихе Карловиче. См.: Наши дни. 1905. 23 янв. № 23. С. 3. – К. Г., А. К.), A. Н. Гимельман, Н. Н. Гернет, проф[ессор] Я. Н. Гордеенко, Н. М. Гюнтер, В. М. Гессен, проф[ессор] В. Э. Грабарь, Н. Грузов, проф[ессор] В. Э. Ден, проф[ессор] С. И. Дружинин, K. М. Дубяга, Б. П. Дыбовский, А. М. Дмитриев, А. Н. Державин, проф[ессор] Г. Ф. Депп, А. C. Докторович-Гребницкий, К. M. Дерюгин, проф[ессор] А. С. Догель, Д. Дейнека, А. А. Добиаш, б[ывший] проф[ессор] И. П. Долбня, проф[ессор] М. А. Дьяконов, В. Б. Ельяшевич, П. К. Енкен, А. И. Емельнова, проф[ессор] С. А. Жебелев, проф[ессор] А. А. Жижиленко, проф[ессор] Д. К. Заболотный, проф[ессор] Ф. Ф. Зелинский, акад[емик] В. В. Заленский, акад[емик] К. И. Залеман, проф[ессор] Д. С. Зернов, Ю. С. Залькинд, В. И. Зауэр, С. A. Захаров, Г. Д. Зубарев, Д. Х. Завриев, проф[ессор] И. И. Иванюков, проф[ессор] И. И. Иванов, Г. А. Ильинский, проф[ессор] Л. А. Иванов, И. Иванов, А. В. Истомин, Ф. Н. Индриксон, Ж. И. Иоцич, проф[ессор] А. А. Кадьян, С. Я. Кульнев, Н. М. Какушкин, проф[ессор] В. Л. Карпичев, проф[ессор] Н. С. Курнаков, б[ывший] проф[ессор] Н. А. Котляревский, проф[ессор] А. А. Киселев, адъюнкт-проф[ессор] Г. А. Косяков, проф[ессор] И. C. Китнер, В. А. Косяков, М. B. Красовский, К. Н. Калицкий, Ф. И. Калдыкин, С. М. Красновский, проф[ессор] А. К. Крупский, проф[ессор] П. В. Котурницкий, К. Ф. Клинге, б[ывший] адъюнкт-проф[ессор] П. Копняев, П. А. Кашинский, Н. Я. Кузнецов, В. Я. Курбатов, Н. И. Каракаш, Н. М. Книпович, б[ывший] проф[ессор] H. И. Кареев, A. А. Кузнецов, В. Л. Комаров, Н. К. Кульман, проф[ессор] Д. Н. Кудрявский, проф[ессор] Н. И. Кузнецов, Е. Ф. Ковалевская, проф[ессор] В. Д. Кузьмин-Караваев, проф[ессор] П. С. Коссович, проф[ессор] М. Г. Кучеров, проф[ессор] А. А. Кракау, проф[ессор] А. А. Лихачев, проф[ессор] А. М. Левин, проф[ессор] А. С. Ломшаков, А. Лебедев, В. В. Ламанский, И. И. Лапшин, проф[ессор] П. А. Лавров, Н. О. Лосский, акад[емик] А. М. Ляпунов, акад[емик] А. С. Лаппо-Данилевский, Л. И. Лутугин, П. Г. Лосев, В. Н. Любименко, П. И. Лященко, B. Леман, B. К. Лебединский, проф[ессор] Ю. Ломоносов, проф[ессор] Ф. Ю. Левинсон-Лессинг, б[ывший] проф[ессор] П. С. Лесгафт, проф[ессор] В. Н. Липин, проф[ессор] Д. М. Лавров, проф[ессор] Н. А. Меншуткин, проф[ессор] И. В. Мещерский, Д. Н. Монастырский, проф[ессор] A. П. Македонский, акад[емик]-проф[ессор] В. В. Матэ, акад[емик] А. А. Марков, Г. П. Михайловский, проф[ессор] Г. Ф. Морозов, Г. Мазуренко, Н. А. Муромцев, Н. Максимов, В. М. Миткевич, В. А. Мякотин, проф[ессор] Н. Н. Митинский, Е. И. Максимова, проф[ессор] А. Н. Миклашевский, Р. Миллер, проф[ессор] М. И. Носач, проф[ессор] Г. А. Надсон, В. Н. Нелюбов, В. Д. Набоков, проф[ессор] В. Ф. Нагорский, А. П. Нечаев, проф[ессор] В. М. Нечаев, В. П. Осипов, акад[емик] С. Ф. Ольденбург, П. В. Отоцкий, проф[ессор] Ф. В. Овсянников, О. Р. Мунц, проф[ессор] А. С. Постников, проф[ессор] М. А. Павлов, М. Покровский, А. К. Педенко, A. Павловский, Н. Ф. Погребов, В. В. Половцов, Г. Проскура, Э. Г. Перримонд, б[ывший] проф[ессор] А. Г. Полотебнов, А. Ф. Петрушевская, Н. А. Пушин, Д. Д. Педашенко, Г. Г. Петц, С. И. Покровский, Б. А. Попов, З. А. Погоржельский, проф[ессор] К. А. Поссе, Н. И. Подкопаев, А. Е. Пресняков, М. А. Полиевктов, член-корресп[ондент] Акад[емии] наук, проф[ессор] И. П. Павлов, Н. И. Прохоров, проф[ессор] А. C. Попов, А. П. Пшеницкий, В. В. Петухова, проф[ессор] И. А. Покровский, проф[ессор] Л. И. Петражицкий, проф[ессор] М. Я. Пергамент, проф[ессор] Л. В. Писаржевский, С. И. Поварнин, Ротарский, проф[ессор] H. И. Рачинский, акад[емик]-проф[ессор] И. Е. Репин, акад[емик] В. В. Радлов, Б. Л. Розинг, А. Рогинский, проф[ессор] М. Н. Римский-Корсаков, К. Розенкранц, А. А. Рихтер, Д. С. Рождественский, проф[ессор] M. И. Ростовцев, проф[ессор] С. С. Салазкин, проф[ессор] Г. А. Смирнов, проф[ессор] Д. А. Соколов, Н. П. Савваитов, В. В. Строганов, проф[ессор] В. В. Скобельцин, проф[ессор] В. И. Станевич, проф[ессор] В. А. Стеклов, Н. М. Сокольский, В. В. Сиповский, В. Н. Строев, В. Н. Соколовский, гр[аф] П. Ю. Сюзор, И. Н. Соколов, B. Н. Сукачев, П. Н. Спесивцев, Н. А. Сперанский, С. С. Селиверстов, A. А. Силантьев, проф[ессор] К. К. Сент-Илер, Н. Н. Соковнин, A. E. Сердобинская, А. С. Скориков, П. Ц. Сущинский, А. A. Скочинский, Н. Степанов, б[ывший] проф[ессор] М. M. Стасюлевич, В. И. Семевский, И. Т. Скробов, проф[ессор] Г. Н. Соловьев, проф[ессор] С. Е. Савич, С. И. Созонов, В. Н. Сперанский, B. В. Святловский, М. И. Свешников, проф[ессор] В. Е. Тищенко, В. Н. Тонков, А. И. Тудоровский, С. П. Тимошенко, Н. Н. Тутурин, Н. H. Тихонович, В. Р. Тизенгольт, Ф. Е. Тур, проф[ессор] В. М. Тарновский, Л. И. Толлочко, Г. Л. Тагеев, H. А. Трифонов, С. А. Толкачев, Т. Тимофеев, Д. Третьяков, Э. Р. Ульман, C. Н. Усатый, проф[ессор] В. А. Фаусек, проф[ессор] A. П. Фан-дер-Флит, проф[ессор] П. П. Федотьев, В. Филиппов, М. И. Фридман, акад[емик] А. C. Фаминцын, Т. Э. Фризендорф, К. К. фон-Фохт, проф[ессор] О. Д. Хвольсон, проф[ессор] Н. A. Холодковский, И. М. Холмогоров, Е. А. Холодковский (так в источнике. Опечатка в фамилии Холодовский была указана в следующем номере газеты. См.: Наши дни. 1905. 23 янв. № 23. С. 3. – К. Г., А. К.), Ф. И. Холуянов, проф[ессор] Л. В. Ходский, адъюнкт-проф[ессор] И. Ф. Ционглинский, Э. П. Цытович, С. С. Цветков, В. Ю. Чеговец, А. А. Чупров, акад[емик] Ф. Н. Чернышев, А. Чилаев, проф[ессор] М. А. Шателен, B. Ф. Шишмарев, акад[емик] А. А. Шахматов, проф[ессор] Н. Л. Щукин, адъюнкт-проф[ессор] Л. П. Шишко, В. В. Шибчинский, A. Шапошников, проф[ессор] Вера Шифф, проф[ессор] В. М. Шимкевич, А. Шидловский, E. А. Шульц, В. Д. Шатров, Я. С. Эдельштейн, М. Е. Эвангулов, А. И. Яроцкий, Л. А. Ячевский, Вл. Ярковский, проф[ессор] А. А. Яковкин, Л. Ю. Явейн, Г. Г. Якобсон, проф[ессор] В. Г. Яроцкий, проф[ессор] Н. К. Янковский, б[ывший] проф[ессор] Н. Н. Яковлев, И. И. Янжул, А. А. Юницкий, А. В. Фомичев.

Источник: Наши дни. 1905. № 22. 19 янв. С. 1.

Письмо 23[-х] профессоров

В «Руси»101 напечатано следующее письмо.

М[илостивый] г[осударь]. Не откажите поместить в ближайшем № вашей уважаемой газеты нижеследующее письмо.

Страницы «Нового времени»102 за последние дни пестрят статьями и письмами по поводу событий в высших учебных заведениях и, в частности, в университете. Отвечать на все те бесконечно однообразные инсинуации по адресу профессоров, которые содержатся в них и, между прочим, в письме анонима, именующего себя «Старым Профессором»103, мы считаем ниже своего достоинства.

В номере той же газеты 9 февраля104 появилось, однако, и письмо нескольких лиц, среди которых встречаются такие известные имена, как проф[ессор] В. Р. Розен105, Э. Л. Радлов106, проф[ессор] А. И. Соболевский107, проф[ессор] С. Ф. Платонов108 и друг[ие]. Письмо это и по тону, и по содержанию существенно отличается от остальных и заключает в себе ряд настолько общепризнанных мыслей, что с этими мыслями нельзя не согласиться каждому из нас. Но в то же время это письмо, по нашему убеждению, способно вызвать среди лиц, менее осведомленных относительно положения дел в университете, совершенно неправильные представления о том, что теперь происходит в нем. Оно вовсе не затрагивает вопроса, почему большое число профессоров не считает возможным взять на себя огромную ответственность за те тяжелые осложнения, которые при наличных условиях неизбежно повлекло бы за собой возобновление занятий.

В нем, с точки зрения интересов народного просвещения вообще и науки в частности, подчеркивается крайняя нежелательность забастовок учащейся молодежи. Это такое положение, по поводу которого едва ли могут быть два мнения, и это положение мы, во всяком случае, всецело разделяем. Но в письме содержится еще и одобрение заявлений тех студентов, которые требуют, чтобы занятия в университете были возобновлены во что бы то ни стало, возобновлены, несмотря на ясно выразившееся на сходке 7 февраля настроение подавляющей массы студентов, дающее возможность судить о том, что можно ожидать в случае исполнения этого требования.

Само собою разумеется, что мы не можем не признать забастовки учащейся молодежи явлением крайне печальным и совершенно ненормальным, но вопрос в настоящее время заключается вовсе не в этом. Целый ряд советов высших учебных заведений признал невозможным возобновление занятий после рождественского перерыва; с этим должно было согласиться и совещание начальников этих учебных заведений. Уже после того, как занятия в университете на этом основании не были возобновлены своевременно, совету университета, как наиболее компетентному в вопросах университетской жизни учреждению, было предложено определить время возобновления занятий, а это, по нашему разумению, было равносильно вопросу, убежден ли совет в том, что в настроении студенчества наступило такое изменение, которое позволяет приступить к работе без каких-либо прискорбных осложнений. Сущность дела заключается, таким образом, не в том, как мы относимся к забастовке, а в том, возможны ли занятия в университете при наличности забастовки, в которую постановили вступить около 2500 его студентов. Решить этот вопрос в утвердительном смысле, по нашему крайнему убеждению, можно только в том случае, если отнестись слишком легко к тем печальным последствиям, которые представляются неизбежными в случае возобновления занятий раньше наступления известного общественного успокоения.