Публицистика

События октября 1917 г. И. М. Гревс воспринял как катастрофу, великое бедствие, «страшную годину русской жизни». В отличие от оценок революций 1905–1907 гг. и февраля 1917 г. Октябрьскую революцию (именно так обозначал ее историк) он рассматривал исключительно с деструктивной стороны. Если предыдущие революции в России были «разумными революциями», следствием «переработки стихии разумом», а значит, основой прогресса, то последняя была олицетворением разрушительной силы, противоречила законам эволюции. Ученый пытался найти реализацию классической французской формулы «свобода, равенство и братство» в современных событиях и не находил ее. Революции И. М. Гревс делил на политические и социальные. И если политическая была «благотворной», так как меняла политический порядок и была отражением прогресса и «творческой эволюции», то социальная революция была невозможна в истории, поскольку вела к разрушению, а не созиданию38. Именно поэтому историк не видел перспектив развития нового советского государства, развязавшего классовую вражду и ненависть. Находясь в революционном потоке и предчувствуя очередной разлом, в середине октября 1917 г. И. М. Гревс предостерегал: «Революция – великое бедствие, ее следует страшиться, а потому всеми добрыми силами предупреждать»39.

В публицистических текстах, как и в личных, все чаще звучали характеристики «варварство», «святое безумие», «грехопадение», рождался дикий образ «человека-зверя» и др. Коммунизм ученый не принимал, называя его «террористическим», «милитаристским», «преступным», считая его противоречившим сути либеральных ценностей. Но в то же время И. М. Гревс не перекладывал вину за происходящую катастрофу только на большевиков, чувствуя даже за собой долю вины в классическом религиозно-христианском понимании: «Всё теперь валят на большевиков. Это означает просто отказ от ответственности. Большевики только оболочка нашей внутренней природы. Одно гнусное осталось в нас как в целом… Мы не заслуживаем как народ и как государство ничего другого, кроме того, как терпеть. Это – оч[ень] легко свалить прежде на царя, теперь на большевиков. <…> Очевидно, исправления возможны только в пламени адских мук предстоящих десятилетий»40.

И. М. Гревс до конца жизни оставался беспартийным, внутренне не принимая советскую власть и марксизм. Эмиграцию историк не рассматривал в качестве решения проблемы, оценивая ее как предательство идеалов служения родине. Шло время, и постепенно с 1918–1919 гг. происходила и переоценка взаимоотношений историка с советской властью – от отрицания к вынужденному сотрудничеству: «Те, кто сосредоточил свою профессию в деле просвещения и в наши ужасные, многострадальные годы в России, счастливее многих других»41. Именно в этом И. М. Гревс видел путь к спасению России и ее культуры как части мировой. В этом выражался его истинный патриотизм в самом широком смысле, а именно, как подчеркивал он сам, приверженность человеческой культуре (humana civitas). Чаще всего внутренние переживания переходного периода мы находим у И. М. Гревса уже не в публицистическом, а в эпистолярном и автобиографическом нарративах.

Миссию интеллигенции историк видел в спасении культуры и поддержании научной преемственности (воспитании учеников); это следовало делать через реализацию теории «малых дел», которая в большей степени теперь выражалась не столько в публицистической активности, сколько в чтении публичных лекций, обсуждении реформ системы среднего и высшего образования, участии в мемориальных мероприятиях, различных кружках и обществах, публикации просветительских брошюр, литературной работе (именно с конца 1910‑х гг. И. М. Гревс много времени уделял изучению творчества И. С. Тургенева и выпустил несколько работ о нем), написании автобиографических и мемориальных текстов. Это время историк часто называл «великой страдой»: «Пусть русская интеллигенция, прозрев также от своих иллюзий, вынеся на своей совести страшный урок, – возьмет на себя новый крест служения, служения культуре и правде, истинному Богу, а не идолам»42.

В 1918 – начале 1920‑х гг. И. М. Гревс продолжал участвовать в дискуссиях о реформировании средней школы, во многом отстаивая свои прежние принципы. Последние две опубликованные статьи, а также подготовленные тезисы докладов – это критика новой советской школы. Ученый был противником создания единой школы, забвения классических отечественных педагогических традиций XIX в. и активного внедрения американского опыта. Поддерживая идею всеобщего начального обучения, он не был сторонником всеобщего среднего образования: «…мы еще не доросли до того, когда эта обязанность будет свободно восприниматься»43. В 1918 г., не веря в возможность немедленного осуществления социалистического строя, он в противовес единой трудовой (политехнической) школе продолжал настаивать на создании «идеалистической свободной школы», которая должна воспитывать гармоничную личность, был сторонником сохранения в школе классического гуманитарного и религиозного образования44. В конечном счете такие рассуждения больше способствовали не налаживанию мостов с советской властью, а выстраиванию непреодолимой стены между И. М. Гревсом и государством в новых жизненных реалиях.

Не ставя перед собой задачи подробно останавливаться на содержании гревсовских статей, обратимся к анализу публицистического почерка историка. На наш взгляд, индивидуальность Гревса-публициста проявляется не столько в идеологии (при наличии определенных вариаций, вполне типично-партийной и либеральной), сколько в специфике конструируемого автором дискурсного режима.

Имплицитной идеологической (методологической) основой позиции И. М. Гревса, представленной в публицистике, является характерное для XIX в. либеральное прочтение философии истории Гегеля с ее идеями историчности, универсализма, рационализма, объективизма, активной роли сознания и прогресса как основного закона истории, а также позитивизм и унаследованные научные традиции романтиков. Сутью прогресса в данном случае является поступательное эволюционное движение к свободе, осуществляемое через осознание и объективацию его результатов. Историк анализировал современные ему процессы в образовании, науке, культуре, государственной и партийной жизни через призму гуманизма, исторического идеализма, генетического принципа (особое внимание уделяя причинам и истокам), культурно-исторического прогресса и преемственности, всемирно-исторической точки зрения, психологизации и пр. Оценивая правительственную политику по университетскому вопросу и радуясь небольшим завоеваниям, достигнутым в 1905 г., Гревс рисовал их в эволюционном ключе: «Жизнь движется медленно, приливами и отливами; в поступательном движении происходят остановки, почти никогда не совершается в нем сразу далеких скачков. Надобно только не уставать бороться, шествуя вперед и плотно, дружно отстаивать каждую занятую пядь земли»45. Общечеловеческие культура и ценности, свобода личности, индивидуальность, прогресс, вера в единство и др. – наполняют пространство публицистических текстов не меньше «медиевистских». Историк порой и вовсе переносил позитивистские принципы в современную жизнь: «Определять влияние „факторов“ на события и явления – вот что значит учиться у науки о прошлом пониманию настоящего. Если таким искусством обладает политик, умеющий улавливать своеобразие единичных социальных комбинаций, среди которых он живет и действует, – то опять история может послужить ему средством для приблизительного прогноза наступающего будущего»46. Таким образом, практическая функция истории, заданная романтиками, также находила свое отражение в гревсовском нарративе. Как в магистерской диссертации или в курсе лекций по истории средних веков, И. М. Гревс и в публицистике обосновывает необходимость использования всемирно-исторической точки зрения для понимания как прошлого, так и настоящего: «Изучение всемирной истории укрепляет такую веру [в прогресс] величественными данными, которые не могут не быть признаны всеми, если суметь стать на всеобъемлющую точку зрения»47. Здесь он также поднимает и вопрос о роли личности, вождя и масс в историческом процессе: «Личность нельзя конструировать из среды: в ней открывается одна из примордиальных сил, создающих среду. Индивидуальные усилия личности и собирательная работа всех умов, коллективирующаяся в гений человечества, вот истинный фактор шествования человечества к совершенствованию»48; или: «Только мирным трудом при содружестве всех личностей и групп, интеллигенции и масс, совершается поступательное шествие истории»49.

Из всех публицистических сочинений И. М. Гревса самым концептуальным стала статья «Демократия и наука», написанная летом 1917 г. Через критику революционного пути развития можно проследить цепочку основных концептов: демократия – народ – массы – история – прогресс – рационализм – сознание – культура – наука – просвещение – истина.

И. М. Гревс активно привлекал опыт древней, средневековой и новой истории для проведения исторических параллелей между прошлым и настоящим. Он оговаривал ограниченность их использования, а порой и сам критиковал ученых за некорректность сравнений (например, философа Н. А. Бердяева – за сходство между Французской и Первой русской революциями или за его сравнение конституционалистов-демократов с жирондистами). В публицистическом нарративе историк часто обращался к опыту античных цивилизаций, средневековой истории и культуры, эпохи Возрождения, английской и французской революций, истории России и даже первобытной эпохе. И. М. Гревс не читал общие курсы по древней или новой истории Западной Европы, тем более по истории России. Публицистика помогала историку обращаться к эпохам, где он не являлся узким специалистом, но мог проводить видимые параллели как профессиональный историк: «Вспоминается в истории человечества далекий трагический момент… Рим был варваром сравнительно с сокрушенной им цивилизованной Грецией. <…> греческому гению удалось справиться с римским невежеством… лишь те народы стали героями истории, которые уверовали в божественную природу человеческого духа, в неоценимую стоимость его достижений. Таковыми были культуры Италии, Франции, Англии… Таким явит себя миру и русский народ с той правдою, которую он таит в себе, которая в грядущем раскроется ярким светом»50. Показательна в этом отношении статья «Истребление лучших». Будто бы предчувствуя приближение «философского парохода», широкими мазками ученый рисовал реализацию в истории системы истребления интеллектуальной элиты – от античной Греции и Рима через Средневековье, новую историю Италии, Франции, Германии к истории России (через эпохи Ивана Грозного, Смуты, Петра Великого и дворцовых переворотов, просвещенного абсолютизма, историю XIX – начала XX вв. к перипетиям революции 1917 г., убийству Шингарева и Кокошкина).

Историк придавал убедительность своей публицистике с помощью активного цитирования произведений выдающихся исторических личностей, писателей, поэтов, ученых. Как правило, это был свой «пантеон классиков» от античных ученых и писателей до современников. С развитием историографической традиции этот пантеон пополнялся новыми именами, редко теряя предшествующие, но традиционно включал в себя Горация, Августина, Данте, Э. Ренана, Н. Д. Фюстель де Куланжа, И. С. Тургенева, Р. Роллана, В. С. Соловьева, М. П. Драгоманова и др.: «Данте громко провозгласил, что разум составляет все преимущество человека и обеспечивает его счастье; но великий поэт-мыслитель прибавляет, что разум может действовать только тогда, когда он свободен, как у гениальных философов древности»51. Девиз Ренана: «Наука – первая потребность человека» – И. М. Гревс сделал не только эпиграфом к нескольким опубликованным и неопубликованным работам, но и часто использовал его во многих публицистических и научных текстах. Практически в каждом как раннем, так и позднем конструируемом нарративе он находил место для цитат из «великих», с тем чтобы они становились логическим завершением статьи. Цитирование помогало автору актуализировать проблему, служило подтверждением преемственности поставленных им вопросов, выполняя ретроспективную функцию. Цитата могла скрываться за ярким образом или риторической фигурой, тогда историк не указывал ее авторство. Чаще других источников И. М. Гревс опирался на библейские тексты: «„Как хорошо, как радостно, братья, быть вместе!“ – эти слова древнего библейского псалма восторженно повторяет великий Данте, призывая человечество идти к единству через свободу и культуру»52. Широта кругозора и эрудиции поколения ученых, к которому принадлежал И. М. Гревс, позволяла им цитировать не только исторические труды своих коллег, но также художественную литературу и философские сочинения. Особую любовь историк питал к поэзии (кстати, он и сам увлекался стихотворчеством), поэтому редкая статья обходилась без цитирования стихотворных строф. Часто это были собственные переводы оригинальных текстов. Но ученый не всегда был аккуратен при цитировании, иногда не только перекраивая текст цитаты, но и вмешиваясь в ее содержание.

Научная и административная работа не давала возможности сдержанному И. М. Гревсу проявлять свои эмоции в полной мере. В публицистике он мог позволить себе быть – и был – эмоциональным. Названия многих его статей представляют собой лозунги: «Дружно к урнам!», «Не разрознят они нас и никого не обманут!». Часто и в публицистических текстах он использовал лозунги-призывы: «Правда сокрушит насилие!»; «Шире же дорогу друзьям и труженикам созидательного общественного и культурного дела!»53; «Пусть же в критическую годину истории многострадальной отчизны правда сокрушит насилие! С нами правда! К миру, свету, свободе! Пусть будет жизнь, а не смерть!»54; «Идемте к урнам все вместе дружной толпой, как озаренные единым истинным светом сознательные и убежденные работники – каменщики народного освобождения! В единстве сила!»55 и др. Кроме того, в публицистике он использовал собственный опыт, эффект «вживания» и «присутствия». Например, детские воспоминания о добром сожительстве «хохлов» и «кацапов», внутреннее чувство комфорта во время пребывания на Украине, отсутствие у историка «чувства розни» вполне являлись для него доказательством «русскости» украинского народа: «Здесь сильны не столько доводы, сколько общие ощущения души, сращение единиц и групп в сложное личное целое, нераздельное органическое сплетение живых людей в живой народ»56.

Для «Гревса-идеалиста» (именно так он определял свою историческую позицию до конца жизни) был характерен, безусловно, и «идеализм политический»: «Наша гордость и честь – в одном богатстве, в идейной правде, которую мы несем, всегда великой для всего человечества»57; «Ее (свободу учения и преподавания. – К. Г.) необходимо завоевывать согласным, одушевленным натиском всех, кто любит истину, в ком горит жажда искания смысла жизни, кто понимает, что только идеи ведут человечество к совершенству»58. В этой связи вполне приемлемыми для историка были призывы к «партийному единению всех прогрессистов»59, слиянию наций в «единое человечество-братство», «вера в отрезвление революционеров», способность всех классов к «единой благой работе», «удушение в себе братоубийственной ненависти и воцарение всеобщего мира на Руси»60.

Главным инструментом воздействия на читателя или слушателя выступала человеческая совесть, честность. Именно к ней взывал историк до конца своих дней. Отыскание истины и правды – императив не только публицистического нарратива И. М. Гревса, но и его жизненное кредо еще со студенческой скамьи. Функция истории, заимствованная у романтиков: «История не учит, но историк учит», – органично легла в основу его мировоззрения. В конечном счете, по мнению ученого, истина победит благодаря разносторонней деятельности русской интеллигенции (научной, преподавательской, общественно-политической, публицистической, культурно-просветительской): «Истина восторжествует сама собою, трудом и подвигом…».

Таким образом, обращение историка-медиевиста И. М. Гревса к публицистике было вызвано как общественным, так и личным интересом. С одной стороны, это выражение активной общественной позиции, мнения части корпоративного университетского сообщества (что нашло отражение как в коллективных записках, статьях-откликах на работы коллег в печати, публичных речах, так и в собственном публицистическом нарративе). А с другой – формирование общественного мнения, практическая деятельность: участие в политической партии, различных профессиональных и общественных объединениях, обсуждение злободневных вопросов в печати и кулуарах, выработка программы действий, что понималось как гражданский долг и культурное призвание. Профессор в стенах университета – не агитатор, не член политической партии, он не может обсуждать текущие политические вопросы в студенческой аудитории (поэтому их обсуждение происходило в печати).

Личный интерес И. М. Гревса к публицистике был своеобразным способом обоснования общественной легитимности исторической науки, а также решения проблемы самоидентификации – поиск ответа на вопросы «Кто я? И зачем я?». В публицистическом нарративе И. М. Гревс выступал в роли профессионального историка, «борца за науку», «труженика просвещения», считая себя частью корпорации «прогрессивной профессуры», «ученой братии»: «Я не вождь и не политический лидер, а скромный научный работник; но я в мере сил моих, по голосу сознания и велению совести исполняю свой гражданский долг»61. В этом смысле и воспитательная функция истории также реализуется через публицистический нарратив: «…как историк не могу закрыть глаза на прошлое, не видеть, сколько раз подвергались крушению попытки водворить демократические начала. Хотелось бы заранее видеть грозящие и нам опасности»62. Читатель «должен поверить» автору в том числе и потому, что автор – «профессор»: «Пишущий эти строки не может и не хочет считать себя политиком по призванию или по профессии; но он всю жизнь работает над наукой, близкой к вопросам о государстве и обществе; он долго преподает ее молодежи обоего пола и разного возраста и думает, что теоретический опыт размышления над историей, а также опыт практический ее изложения и наблюдения над тем, как она понимается и как действует на человеческую душу, дает ему право сказать свое слово по вопросу о партийной психологии и о политической потребности настоящего дня»63. Если же этого окажется недостаточно, читатель может обратиться к научным работам автора и найти в них развернутое обоснование намеченной в публицистических статьях позиции.

Ксения Герш

Структура издания. Принципы публикации. Благодарности

Эта книга состоит из двух частей. В первую часть включены статьи и речи, опубликованные И. М. Гревсом в различных периодических изданиях и обнаруженные нами в ходе поисковых работ. Мы допускаем, что существуют еще опубликованные тексты, которые нам не удалось найти, хотя бы потому, что И. М. Гревс обещал сотрудничество многим изданиям Российской империи64. Тексты в книге расположены по хронологии, в порядке их выхода из печати.

Вторая часть книги представлена архивными материалами, обнаруженными нами в хранилищах Санкт-Петербурга и Москвы (Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук, Отдел рукописей Российской национальной библиотеки, Государственный архив Российской Федерации, Российский государственный архив литературы и искусства). По разным причинам они не были опубликованы автором, но представляют известный интерес и дополняют портрет И. М. Гревса – публициста, профессора, педагога и социокультурного мыслителя. Тексты расположены в хронологическом порядке, имеют разную стадию готовности.

Наше вмешательство как в печатные, так и в рукописные тексты И. М. Гревса ограничивается лишь исправлением очевидных опечаток и раскрытием авторских сокращений в квадратных скобках. При этом мы стремились максимально сохранить особенности авторского стиля и письма, несмотря на следование современной орфографии и пунктуации. Авторские вставки, дополнения и исправления в рукописях вносятся в текст без комментариев и не оговариваются, если не носят принципиального характера. Все исправления И. М. Гревса, кроме тех, которые не поддаются прочтению, поясняются в сносках. Все подчеркивания и курсив принадлежат автору; в статьях сохранен и формальный курсив – выделенные так имена упоминаемых авторов и названия различных изданий. В печатных текстах для привлечения внимания читателя чаще всего использовалась разрядка текста (в нашем сборнике заменена на курсив), а в рукописных текстах – подчеркивание. Примечания, принадлежащие автору, мы также сохранили, они отмечены символом *; сноски, которые не имеют этого знака, принадлежат составителям. В случае необходимости примечания И. М. Гревса откомментированы в квадратных скобках, с соответствующим указанием на авторство комментария. Все даты по 31 января 1918 г. включительно даются, как правило, по старому стилю, с 14 февраля 1918 г. – по новому.

***

Нам осталась самая приятная часть введения: благодарности всем, кто принимал участие в создании этой книги. По мере работы над ней количество коллег и просто сочувствующих кратно увеличивалось, и, вероятно, мы рискуем кого-нибудь забыть. Мы хотели бы, тем не менее, высказать слова признательности всем.

Вместе с тем эта книга не получилась бы без участия, помощи и поддержки Александра Антощенко (Петрозаводск), Вероники Беляевой (Москва), Оксаны Вахромеевой (Санкт-Петербург), Алексея Вострикова (Санкт-Петербург), Елены Груздевой (Санкт-Петербург), Марии Мандрик (Санкт-Петербург), Евгения Ростовцева (Санкт-Петербург), Марины Тарарушиной (Москва), Антонины Шаровой (Москва). Отдельно хотелось бы отметить сотрудников библиотек Москвы и Санкт-Петербурга, а также архивов этих городов, которые оказывали всяческую поддержку в наших поисках.

Эта книга не получилась бы без помощи и терпения наших семей. Ольга Метель, Марк Клюев, Ян Герш, София Герш и Мария Герш – без вашей поддержки эта книга никогда не увидела бы свет.

Мы хотели бы поблагодарить нашего научного редактора Александра Генриховича Тимофеева за терпение, высокий профессионализм, максимальную вовлеченность в процесс подготовки текстов к публикации и многочисленные ценные предложения, сделанные в ходе этой работы.

В заключение хотелось бы вспомнить нашего доброго Учителя и Друга Антона Вадимовича Свешникова, по инициативе которого этот проект и стартовал в 2018 г. Светлой памяти Антона Вадимовича мы посвящаем эту книгу.

Ксения Герш, Артем Клюев

I. Статьи из периодических изданий и сборников

Петербургский банкет 65 *

20‑го ноября в зале Павловой66 на Троицкой улице состоялся банкет литераторов, адвокатов, педагогов и вообще лиц свободных профессий. Этот банкет был первым открытым политическим собранием, где откровенно говорились политические речи.

Председательствовал В. Г. Короленко67. Первым говорил И. В. Гессен68. Речь его о судебной реформе была кратким резюме статьи, появившейся на следующий день в газете «Право»69. Вторым говорил В. И. Семевский70. Затем говорил Н. Ф. Анненский71. А. В. Пешехоновым72 была прочитана резолюция73, которую было предложено подписать (текст резолюции см[отрите] ниже). После этого говорило еще несколько ораторов, между которыми значительное внимание привлекла г[оспо]жа Зиновьева74, говорившая за права женщин и указывавшая на то, что политические деятели забывают о них. Один из ораторов75 сочувственно вспомнил о виновнике убийства Плеве76 – Сазонове77.

Собрание окончилось около трех часов ночи.

Резолюция,

принятая на банкете представителей интеллигентских профессий г[орода] С[анкт]-Петербурга, состоявшемся 20 ноября, и подписанная 676 его участниками78:

Осуществленная 40 лет назад и встреченная общим народным сочувствием судебная реформа, имевшая целью утвердить право и законность в России, не дала ожидавшихся от нее результатов, так как целым рядом дальнейших законодательных актов и произвольных административных распоряжений самые основания реформы были совершенно искажены. История судебных уставов с особенной наглядностью свидетельствует, что при самодержавно-бюрократическом режиме, который господствует в стране, самые элементарные условия правильного гражданского общежития не могут быть осуществлены и всякие частичные поправки в нынешнем строе государственных учреждений не достигают цели. Исходя из этих соображений, мы, представители интеллигентных профессий гор[ода] С[анкт]-Петербурга, собравшись в день 40-летия судебных уставов в числе 676 человек и приветствуя резолюцию съезда земских деятелей, с своей стороны заявляем, что для нормального развития народной жизни, по нашему глубокому убеждению, безусловно необходимо: 1. чтобы всем гражданам государства были обеспечены в качестве неотъемлемых прав: личная неприкосновенность, свобода совести, слова, печати, собраний и союзов, 2. чтобы были отменены все сословные, национальные и вероисповедные ограничения и чтобы было установлено действительно и равенство всех перед законом, 3. чтобы все законы издавались и налоги устанавливались не иначе, как при участии и с согласия свободно выбранных от всего народа представителей и 4. чтобы надлежащей организацией ответственности министров перед собранием народных представителей была гарантирована подзаконность всех действий и распоряжений административной власти. Таким образом, мы считаем безусловно необходимым, чтобы весь государственный строй России был реорганизован на конституционных началах. Исходя из этого непоколебимого нашего убеждения и принимая во внимание в высшей степени трудные обстоятельства, в каких находится сейчас страна, мы считаем необходимым, чтобы для осуществления указанного коренного и неотложного преобразования было немедленно созвано учредительное собрание из свободно выбранных представителей от всего населения Российского Государства и чтобы немедленно же, до начала избирательного периода, была объявлена полная и безусловная амнистия по всем политическим и религиозным преступлениям, а также надлежащими распоряжениями были обеспечены необходимые правовые условия для сознательного и свободного отношения населения к выборам и для неприкосновенности избранных им представителей.