Таинственный всадник

Когда они вошли в большую гостиную и Беллаундс закрыл двери, сын бросил сумку на пол и вызывающе повернулся к отцу.

— Они все знают, где я был? — с горечью спросил он.

Уязвлённая гордость и стыд вспыхнули на его лице.

— Никто ничего не знает. Тайна сохранена, — ответил Беллаундс.

Изумление и облегчение преобразили молодого человека.

— А... ну тогда... я рад... — воскликнул он и опустился в кресло, наполовину прикрыв лицо дрожащими руками.

— Джек, мы начнём всё сначала, — проникновенно сказал Беллаундс.

Его большие глаза засветились тёплым, прекрасным светом.

— Прямо здесь. Мы никогда больше не будем говорить о том, где ты провёл эти три года. Никогда!

Джек поднял глаза.

Угрюмость и мрачные тени исчезли с его лица.

— Отец, ты ошибался, когда думал, что это пойдёт мне на пользу. Это только навредило. Но теперь, если никто ничего не знает... я постараюсь забыть.

— Может, я и ошибся, — с болью ответил Беллаундс. — Но бог свидетель, я хотел как лучше. Ты ведь был... Впрочем, довольно об этом... Ты станешь управляющим Уайт-Слайдс. Если справишься, я с радостью передам тебе руководство ранчо. Я старею, сынок. А за последний год стал беднее. Пастбища здесь прекрасные, но скота теперь меньше, чем год назад. Кое-что украли скотокрады, много животных погубили волки, пумы и ядовитые травы... Что скажешь, сын?

— Я возьмусь управлять Уайт-Слайдс, — ответил Джек, небрежно махнув рукой. — Не надеялся получить такую возможность. Но я её заслужил. Кто из знакомых мне людей сейчас работает здесь?

— Пожалуй, никто, кроме Уилса Мура.

— Этот ковбой всё ещё здесь? Не хочу его видеть.

— Ну, я отправлю его охотиться на хищников с гончими. И послушай, сынок, команда здесь трудная. Понимаешь, очень трудная. С такими людьми непросто управиться. Единственный способ добиться от них толку — вставать раньше всех и возвращаться позже всех. Поменьше говорить и побольше работать. Тяжело работать.

Джек Беллаундс ничем не показал, что понял серьёзность отцовских слов.

— Я им покажу, — сказал он. — Они быстро узнают, кто здесь хозяин. Ох, как же мне хочется снова надеть сапоги, сесть верхом и носиться по пастбищам!

Беллаундс погладил седую бороду и посмотрел на сына со смешанным чувством гордости и сомнения.

Но сейчас он никак не мог отвлечься от одного удивительного обстоятельства: его единственный сын вернулся домой.

— Всё это хорошо, сынок, — сказал Беллаундс. — Но ты три года не работал на пастбищах. Тебе понадобятся советы. Послушай меня. Обращайся с лошадьми ласково. Раньше ты бывал с ними жесток. Некоторые ковбои грубо дёргают своих лошадей, доводят их до того, что те начинают брыкаться и кусаться. Но это не лучший способ. Лошадь — животное разумное. У меня есть прекрасные лошади, и я не хочу, чтобы их испортили. И с парнями держись спокойно, без грубости. Сейчас трудно найти работников. Мне и без того не хватает людей... Лучше всего, сынок, если ты будешь обращаться с лошадьми и людьми так, как обращается твой отец.

— Папа, я сам видел, как ты пинал лошадей и стрелял в людей, — возразил Джек.

— Верно, видел. Но то были особые случаи, и очень скверные. Я вовсе не советую тебе так поступать... Сынок, эта надежда так дорога моему сердцу... Я так хочу, чтобы ты...

Могучий голос старика дрогнул и оборвался.

Нужно было обладать поистине каменным сердцем, чтобы не почувствовать глубину той неизъяснимой любви, которую старик испытывал к своему сыну.

Джек Беллаундс обнял отца за плечи.

— Папа, ты ещё будешь мной гордиться. Дай мне возможность показать себя. И не сердись, если поначалу у меня не всё будет получаться.

— Сынок, у тебя будут все возможности. И вот что я ещё хотел сказать. Помнишь Колумбину?

— Ещё бы! — с живостью ответил Джек. — В Креммлинге мне о ней рассказывали. Где она сейчас?

— Думаю, где-нибудь поблизости. Джек, вы с Колумбиной должны пожениться.

— Пожениться! Я и Колумбина? — воскликнул он.

— Да. Ты мой сын, а она моя приёмная дочь. Я не хочу делить своё имущество. Но справедливо, чтобы и ей досталась доля. Джек, она прекрасная девушка — сильная, спокойная, красивая. Из неё выйдет хорошая жена. Я твёрдо решил устроить вашу свадьбу.

— Но ведь Колумбина всегда меня ненавидела.

— Тогда она была ребёнком, а ты её дразнил. Теперь она взрослая женщина и хочет сделать мне приятное. Джек, надеюсь, ты не станешь противиться моему решению?

— Это смотря как всё сложится, — ответил Джек. — Я женился бы почти на любой девушке, которую ты мне выбрал. Но если Колумбина станет обращаться со мной так же презрительно, как прежде, тогда я, конечно, воспротивлюсь... Папа, ты уверен, что она ничего не знает и даже не подозревает, куда ты... куда ты меня отправил?

— Сынок, клянусь тебе, она ничего не знает.

— Значит, ты хочешь, чтобы мы поженились поскорее?

— Ну да, как только Колли сочтёт это разумным. Джек, она застенчивая, необычная девушка, да ещё и с глубоким характером. Если тебе когда-нибудь удастся завоевать её сердце, ты станешь богаче, чем если бы владел всем золотом Скалистых гор. Я бы посоветовал не торопиться. Но, с другой стороны, если вы поженитесь сразу, это, пожалуй, вернее поможет тебе остепениться и удержит дома.

— Сразу пожениться! — повторил Джек со смехом. — Прямо как в книжке. Но сначала я должен её увидеть.

В это самое время Колумбина сидела на верхнем бревне высокой ограды загона, с большим интересом наблюдая за происходившим перед ней.

В загоне находились двое ковбоев и осёдланный мустанг.

Один из ковбоев нёс холщовый мешок с инструментами и подковами. Когда он опустил мешок на землю, раздался металлический звон. Мустанг фыркнул, подпрыгнул и испуганно закатил глаза.

Он прекрасно знал, что означал этот звон.

— Мисс Колли, вы так и собираетесь там сидеть? — спросил более высокий ковбой.

Это был худощавый, гибкий и сильный человек с грубым красновато-синим лицом, твёрдым, словно скала, и спокойными, зоркими глазами.

— Именно так, Джим, — невозмутимо ответила девушка.

— Но нам ведь придётся повалить его и связать, — возразил ковбой.

— Знаю. И вы сделаете это осторожно.

Джим почесал свою рыжеватую голову и посмотрел на товарища — маленького, коренастого человечка, напоминавшего искривлённый, выбеленный солнцем древесный корень. Казалось, он состоял почти из одних ног.

— Слышал, ты, вайомингский увалень? — обратился он к Джиму. — Подковывать Вэнга будем очень осторожно.

Джим ухмыльнулся и повернулся к мустангу.

— Вэнг, закон нам объявили. Теперь посмотрим, сколько у тебя лошадиного ума.

Лохматый мустанг, судя по всему, не проникся доверием к этой речи. Он смотрел на говорившего с величайшим подозрением.

— Джим, раз уж это, похоже, последняя работа, которой мисс Колли будет у нас распоряжаться, надо сделать всё так, чтобы Вэнг даже ухом не повёл, — протянул второй ковбой.

— Лем, почему это последняя работа, которой я буду распоряжаться? — быстро спросила Колумбина.

Джим насмешливо посмотрел на неё, а Лем принял совершенно невинный вид, который девушка всегда связывала с очередной ковбойской проделкой.

— Ну, мисс Колли, мы полагаем, что новый хозяин Уайт-Слайдс сегодня приехал.

— Ты хочешь сказать, что Джек Беллаундс вернулся домой, — уточнила Колумбина. — Что ж, я всё равно буду распоряжаться вами, как прежде.

— Для нас это было бы замечательно, но, боюсь, в книге судеб Уайт-Слайдс записано другое, — ответил Джим.

— Бастер Джек подомнёт под себя старика и женится на вас, — добавил Лем.

— Ах, вот что вы думаете! — легко ответила Колумбина. — Ну, если такое действительно случится, я стану распоряжаться вами ещё больше.

— Не думаю, мисс Колли, — просто сказал Джим. — Потому что мы уже не будем работать на Уайт-Слайдс.

Колумбина давно почувствовала, что именно так могут обернуться события, ещё когда впервые пошли слухи о возможном возвращении Бастера Джека.

Она знала ковбоев.

С таким же успехом можно было попытаться изменить скалы окружающих холмов!

— Ребята, день, когда вы покинете Уайт-Слайдс, будет для меня печальным, — вздохнула Колумбина.

— Мисс Колли, мы ведь ещё никуда не уехали, — с неловкой мягкостью заметил Лем. — Джим давно мечтает о Вайоминге, вот и говорит так.

После этого ковбои вернулись к своему делу.

Джим снял с мустанга седло, но оставил уздечку. Разумеется, эта уловка обманула Вэнга. Его приучили стоять спокойно, пока на нём оставалась уздечка, и, подобно лошади, которая при хорошем обращении могла бы стать вполне послушной, он старался выполнять то, чему его учили, хотя дрожал всем телом.

Джим сделал вид, будто собирается стреножить Вэнга. Он связал его передние ноги верёвкой у самых копыт, но затем внезапно перебросил петлю выше колен.

Тут Вэнг понял, что его обманули.

Он яростно фыркнул, издал пронзительный крик и, встав на дыбы, принялся бешено молотить передними копытами по воздуху.

Джим натянул верёвку. Вэнг продолжал визжать и сопротивляться, высоко подняв передние ноги.

Затем Джим мощным рывком опрокинул мустанга на землю, а Лем, схватившись за уздечку, повалил его на бок и уселся ему на голову.

Джим снял петлю с одного переднего копыта, отвёл другую переднюю ногу назад, скрестил её с задней и быстро закрепил обе верёвочным узлом.

После этого он несколько раз обвил лассо вокруг переднего и заднего копыт, надёжно связав их вместе.

Закончив, ковбои перевернули мустанга на другой бок, захватили свободную переднюю ногу петлёй и подтянули к задней, связав их точно таким же образом.

Теперь Вэнг был совершенно беспомощен, и ковбои приступили к подковыванию.

Колумбина терпеть не могла наблюдать за подобной процедурой. И всё же, когда представлялась возможность, она неизменно оставалась рядом: девушка знала, что в её присутствии ковбои не станут обращаться с животным жестоко.

— Ну, завтра он будет высоко ноги поднимать, — заметил Лем, поднимаясь с головы Вэнга.

— Ага! — отозвался Джим. — И, словно мул, будет двадцать лет изображать моего друга, только чтобы однажды получить возможность меня лягнуть.

Самым интересным для Колумбины оказался момент, когда мустанг приподнял голову и посмотрел на свои ноги, словно желая понять, что с ними сделали.

В этом взгляде было нечто почти человеческое.

В нём читались разум, страх и ярость.

Ковбои развязали ему ноги и позволили подняться.

Вэнг принялся топать копытами, теперь уже подкованными железом.

— С тобой поступили нечестно, Вэнг, — сказала Колумбина. — Будь ты моим, я никогда не позволила бы так с тобой обращаться.

— Думаю, стоит вам только попросить, и он ваш, — ответил Джим, набрасывая на мустанга седло. — Всё равно, кроме меня, никто на нём ездить не может. Хотите попробовать?

— Только не в этой одежде, — рассмеялась Колумбина.

— Ну, мисс Колли, сегодня вы почему-то особенно нарядились, — заметил Лем, покачивая головой и собирая с земли инструменты.

— Ага! «А вот и причина», —хриплым шёпотом произнёс Джим.

Колумбина услышала эти слова, а в следующее мгновение до неё донёсся резкий звук шагов по гравийной дорожке.

Она быстро обернулась и едва не потеряла равновесие.

Перед ней стоял Джек Беллаундс.

Она сразу узнала его.

Мальчишка Бастер Джек, которого она так хорошо помнила, превратился в молодого мужчину — более высокого, тяжёлого, повзрослевшего, с побледневшим лицом и дерзким взглядом.

Колумбина боялась этой встречи и заранее готовилась к ней.

Но теперь, когда встреча наконец состоялась, она испытывала лишь досаду оттого, что Джек застал её сидящей верхом на ограде загона, в позе, мало соответствовавшей достоинству молодой девушки.

Ей даже не пришло в голову немедленно спрыгнуть.

Она лишь выпрямилась, поправила юбку и стала ждать.

Джим вывел мустанга из загона, а Лем последовал за ним.

Казалось, оба хотели избежать встречи с молодым человеком, но тот не позволил им уйти.

— Здорово, ребята! «Я Джек Беллаундс», —произнёс он несколько высокомерно.

При этом держался небрежно и даже не подумал протянуть руку для приветствия.

Джим что-то пробормотал, а Лем ответил:

— Здоро́во.

— Паршивый с виду мустанг, — продолжал Беллаундс и небрежно протянул к лошади руку.

Вэнг так резко рванулся, что едва не повалил Джима.

— Ну, необъезженным его не назовёшь, — протянул Джим. — А вот всё остальное, пожалуй, верно.

Оба ковбоя казались медлительными и безразличными.

Они не проявляли ни особенной холодности, ни дружелюбия.

Колумбина заметила, как их острые, внимательные взгляды скользнули по фигуре Беллаундса.

И сама посмотрела на него ещё раз, теперь уже не так поспешно.

На нём были сапоги с высокими каблуками и нарядными голенищами, плотно облегавшие ноги брюки из тёмной ткани, широкий тяжёлый ремень с серебряной пряжкой и мягкая белая рубашка с широким расстёгнутым воротником.

Голова оставалась непокрытой.

— Теперь я буду управлять Уайт-Слайдс, — объявил он ковбоям. — Как вас зовут?

Колумбине захотелось хихикнуть, но она подавила этот порыв.

Сама мысль о том, что кто-то спрашивает имя Джима, казалась ей необыкновенно забавной.

Ведь ей самой так никогда и не удалось выяснить его настоящее имя!

— Моё полное имя — Лемюэл Арчибальд Биллингс, — невозмутимо ответил Лем.

Второе имя оказалось неожиданным дополнением, о котором прежде никто не слышал.

После этого Беллаундс перевёл взгляд на девушку и направился к ней.

Ковбои опустили головы и неторопливо пошли своей дорогой.

— На ранчо живёт только одна девушка, — сказал Беллаундс. — Значит, ты Колумбина.

— Да. А ты Джек, — ответила она, спрыгивая с ограды. — Рада приветствовать тебя дома.

Она протянула ему руку.

Джек удерживал её до тех пор, пока девушка сама не высвободила пальцы.

На его лице отразились неподдельное удивление и удовольствие.

— Вот уж никогда бы тебя не узнал! — произнёс он, оглядывая Колумбину с головы до ног. — Забавно. Я ведь совершенно ясно представлял, какой ты должна быть. Но ты совсем не такая, как я воображал. Та Колумбина, которую я помню, была худенькой, бледнолицей девчонкой с огромными глазами.

— Прошло много времени. Семь лет, — ответила она. — Но я тебя узнала. Ты стал старше, выше, крупнее, а всё-таки остался тем же Бастером Джеком.

— Надеюсь, что нет, — сказал он с искренним осуждением своего прежнего поведения. — Я нужен отцу. Он хочет, чтобы я взял здесь всё в свои руки, стал настоящим мужчиной. Теперь я вернулся. Хорошо снова оказаться дома. Раньше от меня было мало толку. Господи, как же я надеюсь, что больше не разочарую его!

— Я тоже на это надеюсь, — тихо произнесла Колумбина.

Его откровенные, серьёзные слова несколько рассеяли неблагоприятное впечатление, которое он успел произвести на неё.

Казалось, он говорил искренне.

Джек опустил глаза и стал носком сапога перекатывать мелкие камешки на земле.

Колумбина получила возможность внимательно рассмотреть его лицо и воспользовалась ею.

Он действительно походил на отца — большая красивая голова, голубые глаза, казавшиеся смелыми скорее из-за своей выпуклости, чем благодаря прямому взгляду или внутреннему огню.

Лицо было бледным, омрачённым тревогой или недовольством.

Казалось, в нём проступали черты характера, которые молодой человек старался подавить.

Рот и подбородок выдавали отсутствие внутренней дисциплины.

Колумбина не могла сказать, что какая-либо черта его внешности вызывала у неё презрение.

И всё же было в нём нечто, заставлявшее её держаться настороже.

Она уже решила, что исполнит свой долг бескорыстно.

Будет искать в Джеке лучшие качества, постарается полюбить его за них, найдёт в себе силы терпеть и помогать.

Но она не могла управлять своими смутными, странными ощущениями.

Почему в нём она не чувствовала того, что нравилось ей в Джиме Монтане, Леме или Уилсоне Муре?

— Это был мой второй долгий отъезд из дома, — сказал Беллаундс. — Первый раз я уехал учиться в Канзас-Сити. Мне там нравилось. Я очень жалел, когда меня выгнали и отправили домой... Но последние три года были настоящим адом.

Его лицо исказилось, и по нему пробежала тёмная краска.

— Ты работал? — спросила Колумбина.

— Работал! Это было хуже всякой работы... Конечно, работал, — ответил он.

Внимательный взгляд Колумбины скользнул к его рукам.

Они выглядели такими же мягкими, без единого шрама, как её собственные.

Какой же работой он занимался, если говорил правду?

— Ну, если ты станешь усердно работать ради папы, научишься руководить ковбоями и никогда больше не вернёшься к прежним дурным привычкам...

— Ты имеешь в виду выпивку и карты? Клянусь, за три года я совсем о них забыл — до вчерашнего дня. Думаю, теперь я сильнее этих соблазнов.

— Тогда ты сделаешь счастливыми и папу, и меня. И сам будешь счастлив.

Колумбина почувствовала радостное волнение, заметив в нём проблеск благородства.

В этом молодом человеке было добро, несмотря на все безумные и дикие выходки его детства.

— Отец хочет, чтобы мы поженились, — внезапно сказал Джек, смущённо и вместе с тем странно весело улыбаясь. — Разве не забавно? Ты и я! Мы ведь раньше дрались, как кошка с собакой! Помнишь, как я столкнул тебя в старую грязную яму? А ты подкараулила меня за домом, чтобы запустить в меня гнилой капустой?

— Да, помню, — мечтательно ответила Колумбина. — Кажется, это было так давно.

— А как ты съела мой пирог? Помнишь, как я тебе отплатил — разорвал твоё маленькое платьице, и тебе пришлось бежать домой почти голышом?

— Кажется, это я забыла, — ответила Колумбина, покраснев. — Наверное, тогда я была совсем маленькой.

— Ты была настоящим чертёнком... А помнишь, как мы с Муром подрались из-за тебя?

Она не ответила.

Ей не понравилось выражение, на мгновение промелькнувшее по его лицу.

Он слишком хорошо помнил ту драку.

— Я ещё сведу счёты с Муром, — продолжал Джек. — Кроме того, я не позволю ему оставаться на ранчо.

— Папе нужны хорошие работники, — сказала Колумбина, устремив взгляд на серые полынные склоны.

Упоминание Уилсона Мура лишь усилило её внутреннее отчуждение от Джека.

По телу пробежала неприятная дрожь.

— Прежде чем мы пойдём дальше, я хотел бы кое-что узнать. Мур когда-нибудь объяснялся тебе в любви?

Колумбина почувствовала, как эта неприятная дрожь сменилась горячей, резкой волной крови.

Почему она стала такой беззащитной перед странными, внезапными, незнакомыми ощущениями?

Почему замешкалась, услышав вполне естественный вопрос Джека Беллаундса?

— Нет. Никогда, — ответила она наконец.

— Чертовски странно. Раньше он нравился тебе больше всех остальных. А меня ты просто ненавидела... Колумбина, ты уже переросла эту ненависть?

— Да, конечно, — ответила она. — Хотя я едва ли действительно тебя ненавидела.

— Отец сказал, что ты согласна выйти за меня замуж. Это правда?

Колумбина опустила голову.

Вопрос был задан доброжелательно и не оскорбил её: она ожидала его.

Но само присутствие Джека, смысл его слов пробудили в ней невыразимый дух сопротивления.

Своей волей она уже согласилась исполнить требование старика. Однако теперь начинала понимать, что не может заставить собственное тело принять нежеланную близость.

— Да, я согласна, — храбро ответила она.

— Скоро? — быстро спросил он, и в его голосе зазвучала новая, нетерпеливая нота.

— Если бы всё зависело от меня, то... не слишком скоро, — запинаясь, произнесла Колумбина.

Не поднимая глаз, она заметила, что он сделал шаг к ней.

Ей захотелось убежать.

— Почему? Отец думает, что это пойдёт мне на пользу, — продолжал Беллаундс, теперь уже полностью поглощённый собственными интересами. — Женитьба заставит меня почувствовать ответственность. Думаю, мне это необходимо. Почему же не пожениться поскорее?

— Разве не лучше немного подождать? — спросила она. — Мы ведь совсем не знаем друг друга, не говоря уже о чувствах...

— Колумбина, я влюбился в тебя! — горячо объявил он.

— О, как ты мог! — воскликнула девушка, не веря своим ушам.

— Да я ведь всегда был от тебя без ума — ещё когда мы были детьми, — сказал он. — А теперь встретить тебя такой взрослой, красивой и милой... такой здоровой, цветущей девушкой... И знать со слов отца, что скоро ты станешь моей женой — моей!.. Да я просто потерял голову, когда увидел тебя!

Колумбина подняла на него глаза и вспомнила, как в детстве Джек всегда мгновенно загорался страстным желанием получить какую-нибудь вещь, которую непременно должен был иметь.

И отец никогда ему не отказывал.

Возможно, Джек действительно внезапно влюбился в неё.

— Неужели ты согласился бы жениться на мне без моей... моей любви? — очень тихо спросила она. — Сейчас я тебя не люблю. Может быть, когда-нибудь полюблю, если ты станешь хорошим человеком... если сделаешь папу счастливым... если сумеешь победить...

— Жениться на тебе! Да я женился бы, даже если бы ты... даже если бы ты меня ненавидела! — ответил он, теперь уже целиком охваченный страстью.

— Я расскажу папе о своих чувствах, — слабо произнесла она, — и... и выйду за тебя, когда он скажет.

Джек поцеловал её и попытался обнять, но девушка отстранила его.

— Не надо! Кто-нибудь... кто-нибудь увидит.

— Колумбина, мы ведь помолвлены, — заявил он со смехом собственника. — Послушай, не нужно так бледнеть и пугаться. Я тебя не съем. Хотя очень хотелось бы... Ах, какая же ты милая девушка! А ведь я совсем не хотел возвращаться домой. И посмотри, как мне повезло!

Затем он внезапно переменился — и эта резкая перемена, казалось, многое говорила о его характере.

Страстный пыл исчез. Пропали наполовину дерзкие, наполовину властные манеры. Перед Колумбиной открылась более мягкая сторона его натуры.

— Колли, я никогда не был хорошим человеком, — сказал он. — Но хочу стать лучше. И докажу это. Я во всём признаюсь. Не хочу жениться на тебе, если между нами останется какая-нибудь тайна. Ты можешь узнать обо всём потом и возненавидеть меня... Ты хоть представляешь, где я провёл последние три года?

— Нет, — ответила Колумбина.

— Тогда я расскажу тебе прямо сейчас. Но ты должна обещать, что никогда никому об этом не скажешь... и никогда не станешь попрекать меня прошлым.

Он говорил хрипло и сильно побледнел.

Внезапно Колумбина вспомнила Уилсона Мура.

Он знал, где Джек провёл эти годы.

Он боролся с сильным искушением рассказать ей правду.

И то, что Уилсон сумел промолчать, было так же благородно, как унизительно выглядел сам намёк на прошлое Джека.

— Джек, с твоей стороны это великодушно, — поспешно ответила она. — Я уважаю тебя... ты мне нравишься за это. Но тебе не нужно ничего рассказывать. Я предпочла бы не знать. Для меня достаточно уже того, что ты хотел признаться.

Беллаундс, очевидно, испытал потрясение, в котором смешались изумление, облегчение, удивление и благодарность.

В одно мгновение он словно преобразился.

— Колли, если бы я не любил тебя прежде, то полюбил бы сейчас. Рассказать тебе мою... мою историю было бы самым трудным делом в моей жизни. Я действительно собирался это сделать. А теперь мне не придётся видеть, как ты стыдишься меня, и я не буду чувствовать себя обманщиком или лжецом... Но одно я всё-таки скажу: если ты полюбишь меня, то сделаешь из меня настоящего мужчину!

Глава III

Скотовод счёл за лучшее дождаться окончания осеннего сбора скота и лишь затем передать сыну обязанности управляющего. Решение было разумным, но Джек не желал этого понимать. Оказалось, что за годы отсутствия его прежняя нетерпимость ничуть не смягчилась — скорее, стала ещё сильнее. Беллаундс терпеливо убеждал сына, объясняя вещи, которые должны были быть очевидны каждому молодому человеку, выросшему в Колорадо. Осенний сбор скота — самое ответственное время года, и во время тяжёлой работы назначенный старший должен распоряжаться всем безраздельно. В конце концов Джек уступил, но с явной неохотой.

К несчастью, от отца он направился прямо к загонам. Несколько ковбоев, проведших весь предыдущий день в седле, а всю ночь — на дежурстве у стада, только что вернулись. Они были покрыты пылью, измучены и едва держали глаза открытыми.

— Больше они здесь моих следов не увидят, — с отвращением заявил один из них. — Я никогда не жаловался, когда приходилось работать за двоих. Но если надо без передышки гонять скот и днём и ночью, я пас.

— Ложитесь, ребята, и спите, пока мы не вернёмся с походной кухней, — сказал Уилсон Мур. — Сегодня закончим с этим стадом.