Таинственный всадник

Колумбина прикрыла ладонью его губы.

— Человек, за которого я должна выйти замуж, — торжественно произнесла она.

— Должна?.. И ты действительно выйдешь? — потребовал он ответа.

— Конечно. А что ещё мне остаётся? Я никогда даже не думала отказываться.

— Колумбина!

В его возгласе прозвучала такая боль, движение было таким резким, а тёмные глаза смотрели так пронзительно, что девушка вздрогнула и замерла, не в силах произнести ни слова.

— Как ты можешь любить Джека Беллаундса? Тебе было двенадцать лет, когда ты видела его в последний раз. Как ты можешь его любить?

— Я его не люблю, — ответила Колумбина.

— Тогда как же ты можешь выйти за него замуж?

— Я обязана слушаться папу. Он надеется, что я сумею образумить Джека.

— Образумить Джека! — страстно воскликнул Мур. — Да ты же... ты, девушка, нежная, как белый цветок! Ты со своей невинностью и добротой собираешься образумить этого...

— …этого проклятого щенка! Боже правый! Да он был игроком и пьяницей! Он…

— Тише! — взмолилась Колумбина.

— Он жульничал в карты! — заявил ковбой с таким презрением, словно считал этот порок самым низким из всех возможных.

— Но Джек был всего лишь необузданным мальчишкой, — возразила Колумбина, стараясь защитить сына человека, которого любила как отца. — Его отправили из дома работать. Наверняка он уже перерос свои мальчишеские выходки. Он вернётся настоящим мужчиной.

— Ба! — резко воскликнул Мур.

Колумбина почувствовала, как у неё всё оборвалось внутри.

Куда девалась её сила? Она могла проходить и проезжать верхом многие мили, не зная усталости, — и вдруг какая-то внутренняя дрожь заставила её почувствовать себя больной! Это было по-детски глупо. Она изо всех сил старалась скрыть от него свою слабость.

— Ты никогда прежде так себя не вёл, — сказала она. — Раньше ты был великодушнее. Разве я виновата? Разве я сама выбрала свою судьбу?

Мур быстро отвёл взгляд. Стоя рядом с конём и положив руку ему на спину, он некоторое время молчал. По тому, как расправились его плечи, можно было догадаться, что он принял какое-то решение.

Наконец он вскочил в седло.

Мустанг фыркнул, зажал удила зубами и вскинул голову, готовый сорваться с места.

— Забудь о моей вспышке, — попросил ковбой, глядя на Колумбину сверху вниз. — Я беру свои слова обратно. Прости меня. Не позволяй ничему из сказанного мной тревожить тебя. Просто я ревновал.

— Ревновал! — удивлённо воскликнула Колумбина.

— Да. От ревности у человека всё перед глазами становится то красным, то зелёным. Скверная штука! Ты никогда этого не испытывала.

— А к кому ты ревновал? — спросила Колумбина.

Теперь ковбой уже вполне владел собой и смотрел на неё с мрачной усмешкой.

— Видишь ли, Колумбина, всё это похоже на историю из книжки, — ответил он. — Я — парень, от которого отказалась собственная семья. Бродяга, скитающийся по диким местам. Ничего собой не представляю, и никаких перспектив у меня нет… А вот наш друг Джек — красавец и богач. У него любящий отец, который души в нём не чает. Скот, лошади, ранчо! И девушка достаётся ему. Понимаешь?

Он пришпорил мустанга и поехал прочь.

На краю склона ковбой обернулся в седле.

— Мне ещё нужно пригнать это стадо. Уже поздно. А ты поторопись домой.

И он исчез.

Под обрывом затрещали камни и покатились вниз по склону.

Колумбина осталась стоять там, где он её покинул. Она была растеряна, а щёки всё ещё пылали.

— Ревновал?.. Девушка достаётся ему? — повторяла она про себя. — Что же он хотел сказать? Неужели он имел в виду… Нет, не может быть…

Простое, логичное объяснение слов Уилсона открыло перед ней тревожную возможность, о которой она никогда прежде не задумывалась.

А что, если он любит её?

Если это так, почему он никогда не говорил об этом?

Ревновать он, пожалуй, мог. Но любить её — нет!

Следующая мысль словно постучала в дверь её сердца — дверь, которая ещё никогда не открывалась. За ней таилась загадка чувств: надежды, отчаяние, неведомая тоска и множество настойчивых голосов.

Женщина, только что пробудившаяся в ней, инстинктивно стремясь защитить себя, захлопнула эту дверь, едва успев заглянуть внутрь.

Но сердце её уже переполняли чувства, которым она не знала названия.

Пронто пасся неподалёку.

Колумбина поймала его и села в седло.

Только теперь она заметила, что руки её онемели от холода.

Ветер перестал шевелить осины, но жёлтые листья продолжали падать, тихо шелестя.

Выехав на гребень склона, она повернула к дому, навстречу западу.

Закат в Колорадо достиг той дивной поры, когда краски становятся особенно яркими и всё вокруг словно преображается.

Поросшие полынью склоны внизу казались розовым бархатом. Золотые осины вдали пламенели верхушками. Предгорья, уходившие одна за другой плавными волнами, были залиты ясным, мягким, богатым светом. Огромное пространство до далёкого чёрного хребта окутывала горная пурпурная дымка. А за хребтом смутно поднимались величественные вершины, озарённые последними лучами заходящего солнца.

Узкая полоса голубого неба между скалами и облаками напоминала реку, по которой плыли белые паруса и серебристые клочья тумана.

Выше нависал огромный полог тёмных облаков, уже вобравших в себя все оттенки приближающейся ночи.

— Ах, какая красота! — прошептала девушка с тем благоговением, которое всегда испытывала перед природой.

Этот дикий мир закатного величия, одиночества и красоты принадлежал ей.

Вон там, под одной из вершин чёрного хребта, находилось место, где её нашли — маленькую девочку, потерявшуюся в лесу.

Она была частью этого мира, а он был частью её самой.

Сияние гор возвращало ей силы.

Пронто насторожил уши и замедлил рысь.

— Что такое, мальчик? — спросила Колумбина.

На тропе уже темнело.

Тени поднимались по склону, а она ехала им навстречу.

Мустанг обладал острым зрением и превосходным чутьём.

Девушка натянула поводья и остановилась.

Всё вокруг замерло.

На противоположной стороне долины уже сгущались сумерки. Розовые и золотые краски постепенно меркли и на ближних склонах.

Внизу, на ровном дне долины, раскинулся старый большой дом ранчо. Вокруг него уютно расположились небольшие жилые домики, а дальше тянулись загоны для скота, переходившие в мягкие, покрытые сеном луга, серые и туманные в вечерних сумерках.

В одном из окон светился одинокий огонёк.

Он казался путеводным маяком.

Воздух становился холодным, уже чувствовалось приближение заморозков.

Издалека, с противоположной стороны хребта, по которому она только что спустилась, доносилось мычание последних отбившихся от стада животных, которых ковбои гнали к месту осеннего сбора.

Но вряд ли Пронто насторожил уши из-за них.

Словно в ответ на её мысли по склону прокатился дикий протяжный вой, заставивший мустанга вздрогнуть.

Колумбина уже слышала этот голос прежде.

— Спокойно, Пронто. Это всего лишь волк, — ласково успокоила она коня.

Вначале вой был громким и довольно резким, затем постепенно смягчился, превратившись в тоскливый, дикий, одинокий и завораживающий плач.

Стая койотов ответила сердитым лаем — резким, отрывистым, визгливым хором. Самые пронзительные звуки словно врезались в холодный ночной воздух.

Эти горные завывания и тоскливые крики были для Колумбины музыкой.

Она продолжила спускаться по тропе в сгущавшейся темноте.

Ночь и её дикие обитатели пугали девушку гораздо меньше, чем то, что ожидало её дома, на ранчо Уайт-Слайдс.

Глава II

Темнота опустилась на долину, словно чёрный плащ.

Колумбина втайне надеялась, что Уилсон, как бывало прежде, будет ждать её, чтобы позаботиться о лошади. Но её ждало разочарование. В домике, где жили ковбои, не светилось ни одно окно: Уилсон ещё не вернулся с перегона скота.

Девушка расседлала Пронто и выпустила его на пастбище.

Окна длинного, низкого дома ранчо яркими прямоугольниками выделялись во тьме, посылая далеко вокруг приветливые лучи света.

Колумбина с тревогой подумала, не вернулся ли уже Джек Беллаундс.

Ей пришлось собрать всю волю, чтобы заставить себя приблизиться к дому.

Но раз уж встреча с Джеком была неизбежна, лучше покончить с этим испытанием как можно скорее.

И всё же она на цыпочках прошла мимо освещённых окон, пересекла всю длинную веранду, затем повернула обратно и остановилась, борясь с тяжёлым чувством, которое словно тянуло её назад и сдавливало сердце.

Дверь была грубой, тяжёлой и открывалась с трудом.

Колумбина вошла в большую комнату, освещённую лампой на дальнем столе и пылающими поленьями в огромном каменном камине.

Это была общая комната — довольно мрачная по углам, почти лишённая украшений, но удобная и уютная для простой жизни.

Брёвна стен были новыми, а щели между ними замазаны глиной, ещё сохранявшей белизну. Всё свидетельствовало о том, что дом построили сравнительно недавно.

Хозяин ранчо, Беллаундс, сидел в удобном кресле перед огнём, протянув к теплу большие, огрубевшие руки.

Он был без пиджака, в одной рубашке. Седой, с открытым, решительным лицом, этот человек старше шестидесяти лет всё ещё сохранял крепкое сложение и могучую силу.

Когда вошла Колумбина, он поднял опущенную голову, и вместе с этим движением исчезло выражение печали, которое прежде угадывалось в его позе.

— Ну вот, девочка, и ты пришла, — приветствовал он её. — Джейк уже кричал, что ужин готов. Теперь можно и поесть.

— Папа... а твой сын... он уже приехал? — спросила Колумбина.

— Нет. Только на закате получил весточку. Один из ковбоев Бейкера, что работает выше по долине, ехал из Креммлинга и остановился рассказать, что Джек празднует своё возвращение, перебрав красного пойла. Думаю, сегодня он домой не доберётся. Может, завтра.

Беллаундс говорил ровным, тяжёлым голосом, ничем не выдавая своих чувств.

Он всегда был беспощадно откровенен и никогда не пытался смягчать правду.

Но Колумбина, хорошо знавшая старика, чувствовала, какую боль причиняет ему эта новость.

В душе её поднялось негодование против непутёвого сына, однако она благоразумно промолчала.

— В общем-то, естественно, что Джеку захотелось повеселиться по возвращении домой, — продолжал Беллаундс. — Не стану его за это винить. Эти последние три года, должно быть, нелегко ему дались.

Колумбина протянула руки к огню.

— Холодно, папа, — сказала она. — Я оделась слишком легко и едва не замёрзла. Осень уже наступила, в воздухе чувствуется мороз. Ах, какими золотыми и красными были сегодня холмы! С осин падали листья. Я люблю осень, но ведь это значит, что зима совсем близко.

— Да уж, время летит, — вздохнул старик. — Куда ездила?

— Вверх по западному склону, к скалистому выступу. Далековато. Я редко туда выбираюсь.

— Кого-нибудь из наших парней встретила? Я отправил всю команду сгонять скот с горных пастбищ. В последнее время потерял немало голов. Животные едят какую-то ядовитую траву. Раздуваются и дохнут. В этом году хуже, чем когда-либо прежде.

— Какой ужас, папа! Бедные животные! Это даже хуже, чем отравление локо... Да, я встретила Уилсона Мура. Он гнал стадо вниз по склону.

— Ага. Ну, пойдём ужинать.

Они уселись за стол, на который повар Джейк уже выставлял дымящиеся блюда.

Сегодня ужин был необычайно обильным — очевидно, в честь ожидаемого гостя, который так и не приехал.

Колумбина подавала старику его любимые кушанья, украдкой поглядывая на изборождённое морщинами, потемневшее лицо.

Она чувствовала, что с ним произошла какая-то едва уловимая перемена после их дневного разговора, но не могла обнаружить её ни во взгляде, ни в поведении.

Аппетит у него оставался таким же отменным, как всегда.

— Значит, встретила Уилса, — заговорил наконец Беллаундс. — Он всё ещё за тобой ухаживает?

— Нет, не ухаживает. И, по-моему, никогда не ухаживал... в таком смысле, папа, — ответила она.

— Умом ты ещё ребёнок, а телом уже женщина. Этот ковбой сохнет по тебе с тех пор, как ты была маленькой девочкой. Только поэтому он до сих пор и работает у меня.

— Папа, я этому не верю, — сказала Колумбина, чувствуя, как кровь приливает к вискам. — Ты всегда воображал подобное об Уилсоне. Да и о других парнях тоже.

— Ага! Значит, я старый дурак и ничего не понимаю в женщинах? Может, когда-то и был таким. Но теперь вижу прекрасно... Разве Уилс не начинал сверкать глазами, когда кто-нибудь из парней пытался за тобой приударить?

— Не помню ничего подобного, — ответила Колумбина.

Ей вдруг захотелось рассмеяться, хотя тема разговора была для неё совсем не забавной.

— Ну, ты всегда была простодушной. И слава богу, что не научилась проделкам большинства хорошеньких девчонок — строить глазки всем мужчинам подряд. Как бы там ни было, месяца три назад я велел Уилсу держаться от тебя подальше. Сказал, что ты не пара какому-то бедному ковбою.

— Ты никогда его не любил. Почему? Разве справедливо так относиться к нему, если судить его наравне с остальными парнями?

— Пожалуй, несправедливо, — признал Беллаундс.

Он поднял голову, и его широкое лицо налилось краской.

— Этот парень — лучший наездник и мастер обращения с лассо из всех, кто работал у меня за последние годы. Он не из тех, кто только и умеет объезжать диких мустангов. Никогда не пил. Честный, работящий. Деньги бережёт. Со скотом обращаться умеет. Когда-нибудь из него выйдет богатый хозяин ранчо.

— Странно, что при всём этом ты его никогда не любил, — тихо заметила Колумбина.

Ей даже стало немного стыдно от того удовольствия, которое доставила ей похвала Уилсона.

— Ничего странного. У меня свои причины, — грубовато ответил Беллаундс и снова принялся за еду.

Колумбине казалось, что она догадывается о причине необъяснимой неприязни старого скотовода к этому ковбою.

Вполне возможно, дело было в том, что Уилсон во всём превосходил Джека Беллаундса.

С детства мальчики соперничали во всём, что касалось жизни на пастбищах.

Те качества, которые Билл Беллаундс больше всего ценил в мужчинах, в полной мере были присущи Уилсону — и отсутствовали у его собственного сына.

— Теперь ты поручишь Джеку управлять своими ранчо? — спросила Колумбина.

— Ещё чего! Думаю, сначала попробую поставить его управляющим здесь, в Уайт-Слайдс. Если сумеет справиться с командой, тогда посмотрим.

— Папа, он никогда не сумеет управлять командой Уайт-Слайдс, — уверенно заявила Колумбина.

— Да, парни здесь непростые, согласен. Но думаю, останутся все, кроме, может быть, Уилса. А если он уйдёт, так оно даже лучше.

— Неразумно отпускать своего лучшего ковбоя. Я ведь слышала, как ты в последнее время жаловался, что не хватает работников.

— Рабочие мне и вправду нужны, — серьёзно ответил Беллаундс. — Скота становится больше, чем мы успеваем обслуживать. Я послал весточку через горы в Микер, надеюсь найти там несколько человек. Но больше всего мне сейчас нужен парень, который разбирается в собаках и сможет охотиться на волков, пум и медведей, пожирающих мой скот.

— Папа, тебе понадобится целая команда, чтобы управляться со всеми гончими, которых ты собрал. Каких только собак у тебя нет! Наверное, уже сотня. Только вчера какой-то человек привёл целую свору облезлых длинноухих псов. Просто смешно! Папа, да над тобой уже смеются все скотоводы в округе!

— Вот избавлю их от этой нечисти, тогда ещё благодарить будут, — заявил Беллаундс. — Девочка, я поклялся покупать каждую собаку, которую мне приведут, пока не соберу достаточно, чтобы истребить койотов, волков и пум. И я это сделаю. Только мне нужен охотник.

— Почему бы не поручить гончих Уилсону Муру? Он ведь охотник.

— Ну, девочка, пожалуй, мысль неплохая, — ответил скотовод, кивая седой головой. — Слушай-ка, а ведь тебе, похоже, хочется, чтобы я оставил Уилса здесь.

— Да, папа.

— Почему? Он тебе настолько нравится?

— Конечно, нравится. Он был мне почти братом.

— Ага! Но ты уверена, что он не нравится тебе больше, чем следовало бы... учитывая то, что намечается?

— Да, уверена, — ответила Колумбина, чувствуя, как горят щёки.

— Ну, рад это слышать. Думаю, большой разницы нет, останется Уилс или уйдёт. Если захочет, дам ему работу с гончими.

В тот вечер Колумбина рано ушла в свою комнату.

Это было уютное маленькое гнёздышко, утеплённое одеялами, которое она сама обустроила и обставила.

В бревенчатой стене было прорублено небольшое квадратное окно. Не раз зимними ночами сквозь него на её постель залетал снег.

Она любила своё маленькое уединённое убежище.

В этот вечер впервые за всю осень стало по-настоящему холодно. Горящая лампа ярко освещала комнату, но почти не согревала её.

Здесь был каменный камин, однако Колумбина забыла принести дров и потому не могла развести огонь.

Она разделась, погасила лампу и легла.

Вскоре под одеялами стало тепло, а темнота маленькой комнаты показалась ей приятной.

Она была уверена, что сегодня не уснёт.

Ей хотелось думать. Она не могла не думать и тщетно пыталась остановить вихрь мыслей.

Главное место в них занимал Уилсон Мур — обстоятельство совершенно необычное и необъяснимое.

Она старалась переключиться на что-нибудь другое.

Напрасно!

Уилсон не покидал её воображения. Вот он на белом мустанге мчится по гребню хребта. Вот приближается к ней — совсем не такой, каким она привыкла его видеть. Она вспоминала его гнев и неодобрение, его странный, полный боли возглас: «Колумбина!», который продолжал звучать у неё в ушах. Вспоминала его горькую улыбку, покорность судьбе и насмешливые слова о ревности.

И этот образ становился ещё ярче, когда она вспоминала откровенную похвалу старого скотовода.

— Я не должна думать о нём, — прошептала девушка. — Ведь скоро я... я выйду замуж... Замуж!

Это слово мгновенно изменило течение её мыслей. Там, где прежде она испытывала волнение, теперь почувствовала холод.

Она снова и снова обдумывала случившееся.

— Это правда. Я выйду замуж, потому что должна... обязана, — произнесла она вполголоса. — Потому что у меня нет другого выхода. Ради папы я должна сама хотеть этого... Но не хочу... не хочу!

Больше всего на свете Колумбина стремилась быть доброй, преданной, любящей, полезной. Ей хотелось выразить благодарность за дом и любовь, которыми окружили когда-то безымянную девочку-подкидыша.

Билл Беллаундс вовсе не был обязан заботиться о чужом потерявшемся ребёнке.

Он сделал это потому, что был человеком великодушным и благородным.

За старым скотоводом числилось немало прекрасных поступков.

Колумбина не была неблагодарной.

Она намеревалась отплатить ему добром.

Но теперь перед ней постепенно раскрывалось значение той цены, которую предстояло заплатить.

— Это изменит всю мою жизнь, — прошептала она с ужасом.

Но как именно?

Колумбина задумалась.

Ей необходимо было представить себе все подробности предстоящих перемен.

Мать никогда ничему её не учила. Те немногие женщины, которые время от времени появлялись в доме Беллаундса, либо не проявляли к девочке особенного сочувствия, либо оставались слишком недолго, чтобы оказать ей существенную помощь.

Даже годы учёбы в Денвере не избавили её от детской неопытности во всём, что касалось серьёзных вопросов женской жизни.

— Если я стану его женой, — продолжала она, — мне придётся всё время быть с ним... Я должна буду оставить эту маленькую комнату... Никогда больше не буду свободной... одинокой... счастливой...

Это была первая подробность, которую она сумела назвать.

И последняя.

Осознание случившегося заставило её болезненно содрогнуться.

И именно в это мгновение в её душе зародилось ещё неосознанное сопротивление.

За окном выли койоты.

Дикие, резкие и вместе с тем удивительно мелодичные голоса!

Они успокаивали её измученную, отяжелевшую голову, убаюкивали, напоминали о золотом и пурпурном закате, о полынных склонах, одиноких горных вершинах и красоте, которая никогда не изменится.

Завтра, уже сквозь дремоту подумала она, нужно будет уговорить Уилсона не истреблять всех койотов. Пусть оставит хотя бы несколько — ведь она так любит их.

Билл Беллаундс поселился в Мидл-Парке в 1860 году.

В те времена это был дикий край, владения индейцев племени ютов и настоящий природный рай для лосей, оленей, антилоп и бизонов.

В горных хребтах водились медведи.

Эти хребты окружали холмистую долину, которую один из исследователей когда-то назвал Мидл-Парком.

Значительную часть заключённого между горами плоскогорья занимали прерии, где буйно росли высокие травы и полевые цветы.

Беллаундс занимался скотоводством и сразу разглядел возможности этого края.

Поэтому он постарался заручиться дружбой Пайи, вождя ютов.

Этот благородный индеец доброжелательно относился к белым поселенцам, и в те беспокойные времена его племя сохраняло мир с пришельцами, вторгавшимися в их горные владения.

В 1868 году Беллаундс сыграл важную роль в переговорах, убедивших ютов отказаться от Мидл-Парка.

Склоны холмов были покрыты густыми лесами, а в горах обнаружили золото и серебро.

Край привлекал старателей, скотоводов и лесопромышленников.

Лето здесь было слишком коротким, чтобы выращивать зерновые культуры, а ночи слишком холодными для кукурузы. В противном случае население Мидл-Парка росло бы значительно быстрее.

В годы после ухода ютов Билл Беллаундс основал несколько скотоводческих ранчо и приобрёл другие.

Ранчо Уайт-Слайдс находилось более чем в двадцати милях от Мидл-Парка, в извилистом ответвлении главной долины.

Осваивать его начали позднее остальных владений Беллаундса, и старый скотовод поселился здесь потому, что окружающая местность оставалась более дикой.

С годами он, казалось, всё сильнее стремился сохранить то уединение, которое окружало его в молодости.

Ко времени возвращения сына на Уайт-Слайдс Беллаундс владел обширными землями и многочисленными стадами, но откровенно признавался, что не накопил денег и, вероятно, никогда их не накопит.

Его рука всегда была открыта для любого человека, и он никогда не вспоминал об оказанной услуге как о долге.

Он доверял всем.

Особенно гордился тем, что ни один белый человек и ни один индеец никогда не предавал его доверия.

Ковбои пользовались его добротой, соседи злоупотребляли щедростью, но не было среди них человека, который в конце концов не возвращал бы долг трудом или скотом.

Беллаундс принадлежал к числу великих первопроходцев пограничных земель, которым Запад был обязан своим заселением.

И он превосходил многих из них, поскольку на собственном опыте доказал: индейцы отвечают дружелюбием на дружелюбие, если их не грабить и не вытеснять силой.

В день, когда ожидалось возвращение сына, Беллаундса никто не видел за его обычными занятиями.

Он бродил по полям и вокруг загонов, часто ходил взад и вперёд по веранде, всматриваясь в горизонт, где белой полосой уходила вниз по долине дорога из Креммлинга.

Часть времени он проводил в доме.

Случилось так, что в начале второй половины дня он вышел на крыльцо как раз в тот момент, когда во двор въехала лёгкая повозка, запряжённая лошадьми, покрытыми пылью и пеной.

И тогда он увидел сына.

Несколько ковбоев подбежали к повозке.

Они приветствовали возницу, которого, по-видимому, хорошо знали.

Джек Беллаундс даже не взглянул на них.

Он выбросил из повозки дорожную сумку, затем медленно спустился на землю и направился к крыльцу.

— Ну, Джек... сынок... как же я рад, что ты вернулся домой, — произнёс старый скотовод, шагая ему навстречу.

Голос его был глубоким, полным, необычайно звучным.

Но это оказалось единственным внешним проявлением чувств.

— Здравствуй, папа! — ответил сын без особенной сердечности и протянул руку отцу.

Джек Беллаундс был высоким молодым человеком, обещавшим со временем приобрести такое же могучее сложение, как у отца.

Но держался он не прямо, а слегка сутулился.

Лицо было бледным: очевидно, в последнее время он не привык к солнцу и ветру.

Любой посторонний заметил бы сходство между отцом и сыном, признал бы красоту и смелое выражение молодого лица, но не нашёл бы в нём отцовской силы.

Нижняя часть лица Джека выдавала слабость характера.

Скованность этой встречи особенно заметно проявлялась в поведении сына.

Он выглядел пристыженным, почти угрюмым.

Но если накануне в Креммлинге он действительно находился под воздействием спиртного, как сообщали, то теперь совершенно оправился.

— Пойдём в дом, — сказал скотовод.