Таинственный всадник

Зейн Грей

Таинственный всадник

Предисловие переводчика

Имя американского писателя Зейна Грея прочно ассоциируется с золотым веком литературы о Диком Западе. Именно он превратил традиционный «ковбойский роман» в глубокое, драматичное эпическое полотно, где суровая борьба за выживание на фронтире переплетается с исследованием человеческой чести, благородства и искупления.

Роман «Таинственный всадник» (The Mysterious Rider), впервые увидевший свет в 1921 году, по праву считается одной из вершин творчества Грея. Действие книги разворачивается в живописной, но безжалостной долине Кактусов в штате Колорадо — крае, где закон устанавливают те, кто быстрее стреляет, а чужие тайны принято уносить с собой в могилу. В центре повествования — загадочный одиночка Бен Рид, человек с темным прошлым, чье внезапное появление в долине переворачивает жизни местных обитателей. Стержень сюжета — не просто череда погонь и перестрелок, а мощная шекспировская драма отцов и детей, столкновение корысти с искренней преданностью и поиски прощения там, где, казалось бы, все мосты уже сожжены.

Работая над переводом этого произведения, мне хотелось бережно сохранить уникальную интонацию автора — его поэтичное, почти трепетное отношение к дикой природе американского Запада и в то же время напряженный, кинематографичный динамизм сюжетных поворотов. Зейн Грей мастерски рисует пейзажи, которые становятся полноценными участниками драмы: от знойных прерий до неприступных горных круч.

Надеюсь, что русский читатель по достоинству оценит эту историю о сильных характерах, искренней любви и тайне, которая способна как разрушить жизнь, так и принести долгожданное освобождение. Добро пожаловать на Дикий Запад начала прошлого века.

Владимир Давыдов

Глава I

Сентябрьское солнце, утратившее часть своего тепла, но нисколько не поблекшее, медленно опускалось на западе за чёрные хребты Колорадо. В лесистых ущельях сгущалась лиловая дымка. Серые предгорья, округлые, словно застывшие волны, плавно сбегали с высокогорья. Их длинные бархатистые склоны перемежались одинокими осиновыми рощицами, пылавшими осенним золотом. Красноватые пятна вьющихся растений оживляли мягкую серость полыни. Над долиной возвышалась Старая Белая Лавина — гора, изрезанная следами снежных обвалов. Её суровая скалистая вершина заслоняла долину от северных ветров.

По склону ехала девушка. Её взгляд скользил по необъятным просторам, горным грядам и богатству красок того сурового края, который был её домом.

Она следовала старой тропой, ведущей к скалистому выступу над одним из ответвлений долины. Когда-то девушка часто приезжала сюда, но в последнее время избегала этого места. С ним были связаны серьёзные события её жизни.

Семь лет назад, когда ей исполнилось двенадцать, именно здесь она приняла трудное решение, желая угодить своему опекуну — старому скотоводу, которого любила и называла отцом. И он действительно заменил ей отца. Тогда она согласилась уехать учиться в Денвер.

Четыре года прожила она вдали от любимых серых холмов и чёрных гор. После возвращения лишь однажды поднималась на эту высоту, и тот день тоже остался в памяти как несчастливый. Это было три года назад.

Теперь девичьи испытания и горести казались далёким прошлым. В девятнадцать лет она уже стала взрослой женщиной и впервые столкнулась с по-настоящему серьёзной жизненной проблемой.

Тропа огибала скалистый выступ, проходила сквозь рощицу белоствольных осин с трепещущими жёлтыми листьями и выводила на ровную площадку, поросшую густой травой и полевыми цветами.

Девушка спешилась и отпустила поводья.

Её мустанг, привыкший к ласке, потёрся гладкой тёмной головой о хозяйку, явно ожидая ответного внимания. Но, не дождавшись его, опустил морду к траве и принялся пастись.

Взгляд девушки остановился на тонких бело-голубых цветах, покачивавшихся на ветру. Они слабо светились среди высокой травы, уже тронутой золотом, словно бледные звёзды.

— Аквилегии, — задумчиво произнесла она.

Сорвав несколько цветков, девушка подняла их к глазам и долго рассматривала, словно надеялась найти в них разгадку тайны, окружавшей её происхождение и имя.

Затем она устремила мечтательный взгляд на далёкие горные хребты.

— Колумбина!.. Так меня назвали те старатели, которые нашли меня... совсем маленькую... потерявшуюся в лесу... спящую среди аквилегий.

Она произнесла эти слова вслух, словно звук собственного голоса мог убедить её в их правдивости.

Именно сегодня человек, которого она всегда называла отцом, раскрыл ей эту тайну. Впрочем, девушка и прежде смутно чувствовала, что с её детством связано нечто загадочное, какая-то странность, какие-то обстоятельства, о которых ей никогда не рассказывали.

— Никакого другого имени, кроме Колумбины, — печально прошептала она.

И теперь ей стала понятна странная тоска, давно жившая в её сердце.

Всего час назад, сбегая с широкой веранды дома на ранчо Уайт-Слайдс, Колумбина встретила человека, который заботился о ней всю её жизнь.

Он посмотрел на неё с прежней добротой, по-отечески ласково, но на этот раз в его взгляде было что-то новое. Перед ней стоял старый Билл Беллаундс — первопроходец и скотовод, огромный, широколицый человек, суровый, покрытый шрамами, с поседевшими волосами и большими глазами, в которых словно горело голубое пламя.

— Колли, — сказал старик, — похоже, у меня для тебя новости. Письмо от Джека... Он возвращается домой.

Беллаундс помахал письмом. Его огромная рука дрогнула, когда он положил её девушке на плечо. Казалось, вся его обычная суровость неожиданно смягчилась.

Джек был его сыном.

На пастбищах его всегда называли Бастером Джеком, а порой и другими, куда менее лестными прозвищами, которые, впрочем, никогда не доходили до ушей отца.

Три года назад Джека отправили прочь, незадолго до возвращения Колумбины из школы. Поэтому она не видела его больше семи лет. Но помнила очень хорошо: высокого, нескладного, красивого и необузданного мальчишку, который сделал её детство почти невыносимым.

— Да... мой сын... Джек... возвращается домой, — повторил Беллаундс, и голос его дрогнул. — И, Колли... теперь я должен кое-что тебе рассказать.

— Конечно, папа, — ответила она, крепко сжимая тяжёлую руку, лежавшую у неё на плече.

— Вот именно, девочка. В том-то всё и дело. Я тебе не отец. Я старался быть тебе отцом и любил тебя как родную дочь. Но мы с тобой не одной крови. И теперь пришло время сказать тебе правду.

Затем последовал короткий рассказ.

Семнадцать лет назад старатели, разрабатывавшие принадлежавший Беллаундсу участок в горах над Мидл-Парком, нашли возле тропы маленькую девочку. Она спала среди цветущих аквилегий.

Неподалёку от этого места индейцы — вероятно, арапахо, переходившие через горы, чтобы напасть на ютов, — захватили или убили людей, ехавших в крытой повозке переселенцев.

Никаких других следов обнаружить не удалось.

Старатели отнесли ребёнка в свой лагерь, накормили, позаботились о нём и, по своему обыкновению, дали девочке имя — Колумбина, в честь цветов, среди которых её нашли.

Потом они привезли ребёнка к Беллаундсу.

— Колли, — сказал старый скотовод, — обо всём этом можно было бы никогда и не рассказывать. И я бы не рассказал, если бы не одна причина. Я старею. И не собираюсь делить своё имущество между тобой и Джеком. Поэтому хочу, чтобы вы поженились. Ты всегда хорошо влияла на Джека. С такой женой, какой станешь ты... ну, может быть, Джек наконец...

— Папа! — вырвалось у Колумбины. — Выйти замуж за Джека!.. Но ведь я... я даже почти не помню его!

— Ха-ха! — рассмеялся Беллаундс. — Ну, чертовка, скоро вспомнишь! Джек сейчас в Креммлинге. Сегодня вечером или завтра будет здесь.

— Но... я... я ведь его не люблю, — запинаясь, произнесла Колумбина.

Старик перестал смеяться.

Его лицо вновь стало суровым, глубокие складки резко обозначились, а большие глаза потемнели.

Возражение девушки больно задело его.

Колумбина вспомнила, как болезненно он всегда воспринимал любое замечание, бросавшее хотя бы малейшую тень на его сына.

— Ну, это скверно, — проворчал он. — Может, ещё передумаешь. Полагаю, девушка не сумеет по-настоящему помочь парню, если он ей безразличен. Как бы там ни было, вы с Джеком поженитесь.

С этими словами он повернулся и тяжёлой походкой ушёл.

А Колумбина оседлала своего мустанга и отправилась далеко вверх по склону долины, туда, где могла остаться одна.

Стоя теперь на краю скалистого выступа, девушка вдруг заметила, что тишина и уединение её любимого убежища нарушены.

Внизу, на склонах Старой Белой Лавины и на травянистых возвышенностях раздавалось мычание скота.

Она совсем забыла, что сегодня стада перегоняют с высокогорных пастбищ в долину для осеннего сбора.

Прямо под ней огромное пёстрое стадо, состоявшее из рыжих и белых животных, беспокойно кружило на открытом пространстве.

Телята и годовалые бычки мчались по горному склону, поднимая облака пыли. Старые одичавшие быки с треском продирались сквозь заросли полыни, стараясь удержаться на прежней высоте и не желая спускаться вниз. Коровы метались из стороны в сторону, громко мыча и разыскивая потерявшихся телят.

Над всем этим шумом раздавались звонкие, мелодичные выкрики ковбоев.

Скот хорошо знал эти голоса. Только самые упрямые старые быки продолжали пробиваться вверх по склону.

Колумбина тоже знала каждый из этих криков и могла безошибочно определить, кому он принадлежит.

Ковбои пели, кричали, ругались, но для неё всё это звучало музыкой.

То здесь, то там, среди разбросанных по склону осиновых рощиц, лошадь стремительно пересекала открытый участок. Взлетала пыль, и раздавался могучий крик всадника, который прокатывался по склону, отражался от скалистого обрыва и ещё долго звучал эхом после того, как смельчак исчезал в густых зарослях.

— Интересно, где же Уилс? — пробормотала Колумбина, всматриваясь и прислушиваясь.

Она смутно чувствовала, что теперь при мысли об этом ковбое испытывает что-то новое. Словно в привычном представлении о нём появилась какая-то преграда.

Девушка ощущала перемену, но не понимала её причины.

Одного за другим она узнавала всадников на склонах внизу, однако Уилсона Мура среди них не было.

Значит, он находился выше.

Колумбина повернулась и посмотрела через травянистую площадку вверх по длинному жёлтому склону, туда, где сверкающие на солнце осины наполовину скрывали высокий красноватый горный выступ.

И вдруг далеко слева, с гребня поросшего кустарником хребта, донёсся голос, заставивший её сердце вздрогнуть:

— Ну-у, пошли-и-и! Вперё-ё-ёд!

Рыжие коровы стремительно бросились вниз по склону, вздымая пыль, ломая кусты, сбивая камни и оглашая окрестности хриплым мычанием.

— У-у-ух! Эге-гей!

Новый, более высокий и звонкий крик прорезал воздух.

Колумбина увидела, как на вершине хребта появился белый мустанг. Его силуэт резко выделялся на фоне голубого неба, грива и хвост развевались на ветру.

То, как конь двигался вдоль края крутого склона, свидетельствовало о том, что его всадник был отчаянным ковбоем, не боявшимся ни высоты, ни пропасти.

Она узнала бы его по одной только манере держаться в седле, даже если бы не различала стройную, прямую фигуру.

Ковбой сразу заметил её.

Он резко осадил мустанга, уже готового броситься вниз, заставил его подняться на дыбы и развернуться.

Колумбина помахала рукой.

Ковбой пришпорил коня и помчался вдоль гребня. На мгновение он исчез за осиновой рощей, затем вновь появился правее, где травянистая площадка плавно спускалась к обрыву.

Здесь он перевёл мустанга на шаг и направился к девушке.

Колумбина наблюдала за его приближением с непривычным волнением.

Впервые за все годы знакомства она смотрела на него иначе.

Прежде он был товарищем её детских игр, другом, почти братом.

Уилсон уже много лет работал у Беллаундса. Ковбоем он стал потому, что любил скот, ещё больше любил лошадей, а сильнее всего — вольную жизнь под открытым небом.

В отличие от большинства ковбоев, он получил образование. В Денвере у него была семья, которая не одобряла его жизнь на пастбищах и постоянно уговаривала вернуться домой.

Иногда Уилсон казался замкнутым, отстранённым, и понять его было нелегко.

Пока он медленно приближался, в голове Колумбины проносились десятки мыслей.

Но больше всего её тревожила неожиданная скованность, которую она чувствовала перед этой встречей.

Как Уилсон воспримет известие о перемене, которую собираются насильно внести в её жизнь?

Эта мысль внезапно пронзила её сердце странной болью.

Но ведь они с Уилсоном были всего лишь хорошими друзьями!

Впрочем, если подумать, в последнее время они уже не были такими близкими товарищами, как прежде.

Сейчас, взволнованная предстоящей встречей, она на мгновение забыла о его недавней сдержанности и о тех маленьких знаках внимания, которых ей так не хватало.

Тем временем ковбой достиг ровной площадки и с ленивой грацией, свойственной людям его ремесла, соскользнул с седла.

Он был высок, строен, крепок, с узкими бёдрами прирождённого всадника и прямыми, хотя и не особенно широкими плечами.

Держался он прямо, словно индеец.

Его глаза были орехового цвета, черты лица — правильными, кожа — загорелой.

У людей, проводивших жизнь под открытым небом, лица обычно были худыми, сильными и невозмутимыми. Но в облике Уилсона к этому добавлялись особая сдержанность и спокойствие, за которыми, казалось, скрывалась печаль.

— Привет, Колумбина! — сказал он. — Что ты здесь делаешь? Тебя ведь могут затоптать.

— Привет, Уилс! — медленно ответила она. — Думаю, я сумею посторониться.

— В стаде есть несколько опасных быков. Если хоть один из них бросится сюда, Пронто оставит тебя добираться домой пешком. Твой мустанг терпеть не может скот. Да и объезжен он ещё только наполовину, сама знаешь.

— Я забыла, что вы сегодня перегоняете стадо, — ответила она и отвела взгляд.

Наступило молчание.

Ей показалось, что оно длится очень долго.

— Зачем же ты приехала? — с любопытством спросил он.

— Хотела собрать аквилегии. Смотри.

Она протянула ему покачивающиеся на тонких стеблях цветы.

— Возьми один... Тебе они нравятся?

— Да. Мне нравятся аквилегии, — ответил он, принимая цветок.

Его внимательные ореховые глаза смягчились и потемнели.

— Цветок Колорадо.

— Колумбина!.. Ведь это моё имя.

— Ну и разве можно придумать имя лучше? Оно тебе очень подходит.

— Почему? — спросила она, снова посмотрев на него.

— Ты стройная... изящная. Держишь голову высоко и гордо. У тебя белая кожа. Голубые глаза. Только не такие голубые, как колокольчики, а именно как аквилегии. А когда ты сердишься, они становятся фиолетовыми.

— Комплименты! Уилсон, я никогда прежде не слышала от тебя подобных речей.

— Сегодня ты какая-то другая.

— Да, другая.

Она посмотрела через долину на солнце, склонявшееся к западу, и лёгкий румянец исчез с её щёк.

— Я не имею права гордо держать голову. Никто не знает, кто я... откуда взялась.

— Можно подумать, это что-нибудь меняет! — воскликнул он.

— Беллаундс мне не отец. У меня нет отца. Я была подкидышем. Меня нашли в лесу — совсем маленькой, потерявшейся среди цветов. Я всегда была Колумбиной Беллаундс. Но это не моё настоящее имя. Никто не может сказать, как меня зовут на самом деле.

— Я узнал твою историю много лет назад, Колумбина, — серьёзно ответил он. — Все её знают. Старому Биллу следовало рассказать тебе об этом гораздо раньше. Но он любит тебя. И все остальные тоже. Не позволяй этой новости огорчать тебя... Мне жаль, что ты никогда не знала ни матери, ни сестры. Я мог бы рассказать тебе о многих сиротах, чьи судьбы сложились совсем иначе.

— Ты не понимаешь. Я была счастлива. Мне никогда не хотелось иметь кого-нибудь... кроме матери. Просто...

— Чего же я не понимаю?

— Я рассказала тебе не всё.

— Нет? «Ну так продолжай», —медленно произнёс он.

Внезапно Колумбина поняла причину той нерешительности и скованности, которые мешали ей говорить.

Всё дело было в том, что Уилсон Мур мог подумать о её предстоящем замужестве с Джеком Беллаундсом.

Но она по-прежнему не понимала, почему это заставляло её чувствовать себя так неуверенно и отчего возникало смущение, которое приходилось изо всех сил скрывать.

Более того, к собственному раздражению, девушка обнаружила, что уклоняется от прямой просьбы Уилсона рассказать оставшуюся часть новости.

— Джек Беллаундс возвращается сегодня вечером или завтра, — сказала она.

Ожидая ответа, Колумбина невидящим взглядом смотрела на редкие сосны, окаймлявшие Старую Белую Лавину.

Но Мур молчал.

Его молчание заставило девушку повернуться.

Лицо ковбоя едва заметно изменилось. Оно потемнело, под загаром проступил красноватый оттенок. Колумбина успела заметить, как он выпустил из зубов нижнюю губу, которую до этого прикусывал.

Уилсон сосредоточенно смотрел на лассо, которое сворачивал кольцами.

Вдруг он резко повернулся к ней, и тёмный огонь в его глазах поразил девушку.

— Я уже несколько месяцев жду возвращения этого недоумка, — прямо сказал он.

— Ты... никогда... не любил Джека? — медленно спросила Колумбина.

Она вовсе не собиралась задавать этот вопрос, но мысль сама сорвалась с языка.

— Ещё бы! Конечно, никогда не любил.

— С тех самых пор, как вы подрались... давным-давно... из-за...

Он резко дёрнул рукой, и кольца свёрнутого лассо распустились.

— С тех пор, как я хорошенько его отколотил! Не забывай об этом, — перебил Уилсон.

Краснота исчезла с его загорелого лица.

— Да, ты его побил, — задумчиво произнесла Колумбина. — Я помню. И с тех пор Джек тебя ненавидит.

— Мы друг друга не жалуем.

— Но, Уилс, раньше ты никогда так не говорил... так открыто не высказывался против Джека, — возразила она.

— Я не из тех, кто говорит о человеке дурное за его спиной. Но и язык за зубами держать не стану, если есть что сказать. И... и...

Он не закончил фразу, оставив её смысл неясным.

Вообще Мур сегодня был сам на себя не похож.

Это тревожило Колумбину.

Прежде она всегда доверяла ему свои мысли.

А теперь возникло такое сложное положение! Ей не терпелось рассказать обо всём, но почему-то она боялась.

Его горькие слова о Джеке доставили ей непонятное удовлетворение.

И одновременно девушка вдруг осознала, что дружба Уилсона значила для неё гораздо больше, чем она прежде думала.

А теперь по какой-то загадочной причине эта дружба словно ускользала от неё.

— Мы ведь... мы ведь были такими хорошими друзьями... настоящими товарищами, — торопливо произнесла Колумбина, неожиданно меняя тему.

— Кто? — Он удивлённо посмотрел на неё.

— Ну, ты... и я.

— А-а!

Его голос смягчился, хотя во взгляде ещё оставалось неодобрение.

— И что из этого?

— Просто кое-что случилось, и я поняла, как мне тебя не хватало... в последнее время. Вот и всё.

— Вот как!

В его голосе прозвучали горечь и желание прекратить разговор. Но объяснять что-либо он не собирался.

Колумбина чувствовала, что в нём живёт гордость, которая, по-видимому, и была причиной его отчуждения.

— Уилсон, почему в последнее время ты стал другим? — жалобно спросила она.

— Какой теперь смысл тебе об этом рассказывать? — ответил он вопросом.

Его слова вызвали у неё ощущение настоящей утраты.

Она жила мечтами, а он — действительностью.

И сейчас она не могла расстаться со своими мечтами, не могла увидеть и понять всё то, что, казалось, было ему совершенно ясно.

На мгновение она почувствовала себя ребёнком, который вдруг начинает стремительно взрослеть.

Давняя тоска по матери поднялась в душе могучей волной.

Как нужен был ей сейчас кто-нибудь, на кого можно опереться! Кто-нибудь, кто любил бы её, кто помог бы в этот час, когда судьба уже стучалась в дверь её юности.

— Может быть, мне будет больно это услышать... но всё равно расскажи, — наконец произнесла она.

В её голосе прозвучало что-то новое, чего ещё час назад не было. В ней словно пробудилось женское начало, которого она сама пока не понимала.

— Нет! — решительно заявил Мур.

Его лицо залилось тёмным румянцем.

Он резко бросил лассо на седло и неловкими движениями принялся привязывать его.

На девушку он не смотрел.

В его голосе слышались одновременно гнев и изумление.

— Папа говорит, что я должна выйти замуж за Джека, — сказала Колумбина, внезапно возвращаясь к своей обычной простоте.

— Я слышал от него об этом ещё несколько месяцев назад, — резко ответил Мур.

— Слышал! Так вот почему?.. — прошептала она.

— Именно поэтому, — отчётливо произнёс он.

— Но это не причина, чтобы ты... чтобы ты избегал меня! — возразила она, постепенно распаляясь.

Он коротко рассмеялся.

— Уилс, разве после того, как папа это сказал, я перестала тебе нравиться? — спросила она.

— Колумбина, девятнадцатилетней девушке, которая собирается... собирается замуж, не пристало быть дурочкой, — язвительно ответил он.

— Я не дурочка! — горячо возразила она.

— Тогда не задавай глупых вопросов.

— Значит, после этого я тебе больше не нравилась! Иначе ты никогда не стал бы так плохо со мной обращаться.

— Если ты говоришь, что я плохо с тобой обращался, значит, говоришь неправду! — ответил он с не меньшим жаром.

Никогда прежде они не были так близки к ссоре.

Колумбина испытала совершенно новое чувство — странную смесь страха, жара и боли, словно всё это слилось в одном сильном ударе сердца.

Уилсон причинял ей боль.

Дрожь пробежала по всему её телу, разлилась по жилам, заставляя кровь горячо пульсировать.

— Ты хочешь сказать, что я лгу? — вспыхнула она.

— Да, именно это, если...

Но прежде чем он успел договорить, она ударила его по лицу.

И тут же побледнела и задрожала.

— Ох... я не хотела! Прости меня, — пролепетала она.

Он потёр щёку.

Сам удар был не слишком сильным. Но глаза Уилсона потемнели от боли и гнева.

— О, не стоит так переживать! — вырвалось у него. — Ты уже давала мне пощёчину... однажды, много лет назад, когда я тебя поцеловал. Я... прошу прощения за то, что сказал, будто ты лжёшь. Ты просто сама не своя. Да и я тоже.

Эти слова несколько успокоили их обоих.

Казалось, ковбой колебался между желанием немедленно уехать и решением рискнуть остаться ещё ненадолго.

— Может быть, так оно и есть, — ответила Колумбина с коротким смешком.

Она была близка к слезам и страшно сердилась на себя.

— Давай помиримся... снова будем друзьями.

Мур резко выпрямился.

Казалось, он пытался защититься от чего-то, исходившего от неё.

Колумбина почувствовала это.

Но его лицо стало жёстче и старше, чем она когда-либо видела.

— Колумбина, ты знаешь, где Джек Беллаундс провёл последние три года? — отчётливо спросил он, совершенно не обращая внимания на её предложение помириться.

— Нет. Кто-то говорил, что в Денвере. Другие утверждали, что в Канзас-Сити. Я никогда не спрашивала папу, потому что знала: Джека отослали из дома. Я думала, он работает... старается стать настоящим мужчиной.

— Что ж, ради тебя я надеюсь, что твои предположения окажутся правдой, — ответил Мур с необычайной горечью.

— А ты знаешь, где он был? — спросила Колумбина.

Какое-то странное чувство заставило её задать этот вопрос.

Здесь явно скрывалась тайна.

Волнение Уилсона было слишком необычным и глубоким.

— Да, знаю.

Ковбой буквально выдавил эти слова сквозь стиснутые зубы, словно пытался удержаться от почти непреодолимого искушения рассказать больше.

Но любопытство Колумбины внезапно угасло.

Она была уже достаточно взрослой женщиной, чтобы понять: некоторые сведения способны лишь сделать её положение ещё тяжелее.

— Уилсон, — торопливо начала она, — всем, что у меня есть, я обязана папе. Он заботился обо мне... отправил учиться. Он всегда был так добр ко мне! Я любила его всю жизнь. Было бы ужасной неблагодарностью за всю его заботу и любовь, если бы я... если бы отказалась...

— Старый Билл — лучший человек на свете, — перебил Мур, словно желая отвергнуть даже намёк на нелояльность по отношению к своему хозяину. — Все в Мидл-Парке и далеко за его пределами чем-нибудь ему обязаны. Он действительно хороший человек. В нём никогда не было ничего дурного, кроме этой безумной слепоты, когда дело касается сына. Бастер Джек... этот... этот...