Таинственный всадник

Постепенно узкая долина расширилась и превратилась в просторную луговину, в дальнем конце которой стояла бревенчатая хижина. На огороженном пастбище паслись несколько коров и лошадей. Тропа проходила мимо дома. Когда Уэйд подъехал, из двери вышел косматый человек с ружьём в руках. Возможно, он собирался на охоту, но смотрел на всадника с настороженностью одинокого поселенца в диком краю.

— Здорово, незнакомец! — сказал он.

— Добрый вечер, — ответил Уэйд. — Ты, должно быть, Блэр? И я уже близко к верховьям реки?

— Верно. До озера Трапперс мили три.

— Меня зовут Уэйд. Еду через горы наниматься к Биллу Беллаундсу.

— Слезай с коня да заходи, — пригласил Блэр. — Человек от Билла останавливался у меня некоторое время назад.

— Благодарю, но я поеду дальше, — ответил Уэйд. — Не найдётся ли у тебя куска оленины? По дороге вверх по долине дичи почти не попадалось.

— Выше полно оленей и вапити. Сегодня утром я выгнал со своего пастбища целое стадо — голов тридцать, не меньше.

Блэр подошёл к открытому сараю и вернулся с половиной оленьего окорока, которую привязал к вьючной лошади Уэйда.

— Моя старуха хворает. Табачку у тебя случайно не найдётся?

— Конечно, найдётся — и курительный, и жевательный. Жевательного могу дать побольше: мне самого малого кусочка надолго хватает.

— Тогда дай и того и другого, только жевательного побольше, — с явным удовольствием ответил Блэр.

— Ты знаком с Беллаундсом? — спросил Уэйд, протягивая табак.

— А как же! Билла здесь все знают. Во всех этих горах лучшего хозяина не сыщешь.

— Семья у него есть?

— Этого точно не скажу, — ответил Блэр. — Слыхал, жена его умерла много лет назад. Может, он снова женился. Но Билл уже немолод.

— Бывай, Блэр, — сказал Уэйд, взяв поводья.

— Счастливого пути и удачи! Держись правой тропы. И лучше прибавь ходу, если хочешь устроиться на ночлег засветло.

Вскоре Уэйд въехал в еловый лес. Затем перед ним показалась неглубокая, шумная река. Лошади напились воды, которая пенилась у их колен белыми и янтарными струями, и, плескаясь и тяжело ступая по скользким камням, перешли её вброд. Едва они выбрались на тропу, как стайка куропаток с шумом вспорхнула на нижние ветви елей. Птицы совсем не боялись людей.

— Первые птицы, которых я вижу этой осенью, — сказал Уэйд. — Пожалуй, теперь хоть каждый день смогу варить похлёбку из дичи.

Он остановил лошадь и уже собрался спешиться, но, продолжая смотреть на куропаток, заколебался.

— Совсем ручные, как куры. И до чего же хороши!

Он поехал дальше, ведя за собой вьючную лошадь.

Тропа не была крутой, хотя местами её размыло водой, и потому двигаться ровной рысью не удавалось.

По мере продвижения лес становился всё гуще и темнее. Воздух наполнялся ароматом сосен и елей.

До слуха путника доносился глухой, убаюкивающий шум воды, бегущей по камням. Иногда он затихал вдали, затем снова усиливался.

Вскоре впереди посветлело, и Уэйд выехал из лесной тени на просторную поляну.

Зелёный мох, болотные ирисы и цветы окружали удивительный природный водоём, питаемый подземным источником.

Лучи заходящего солнца проникали между деревьями и окрашивали широкую круглую заводь.

У берегов вода была мелкой, а посередине виднелась большая глубокая зелёная впадина, откуда с силой поднимались подземные струи.

Форель охотилась за мошкарой и играла у поверхности. Некоторые крупные рыбы, стремительно уходя на глубину, оставляли за собой расходящиеся следы.

Уэйд умел ценить подобную красоту.

Дольше всего его взгляд задерживался на цветах.

— Вот где моё место — среди диких лесов, — проговорил он, когда прохладный ветер коснулся его щёк, а терпкий запах хвои защекотал ноздри. — Только, похоже, именно в таких безлюдных, тихих местах прошлое преследует меня сильнее всего.

Бент Уэйд действительно выглядел человеком, которого преследуют воспоминания.

Возможно, признанное им самим ощущение было частью его тайны.

Когда он снова выехал на открытое место, уже наступали сумерки.

Перед ним лежало озеро Трапперс — прекрасная водная гладь, отражавшая чёрные склоны, окаймлённые елями берега и плоские горные вершины.

По всей серой, смягчённой вечерним светом поверхности воды то и дело расходились круги, появлялись завихрения и всплески: бесчисленные форели поднимались к поверхности.

Тропа проходила по открытым травянистым берегам. Кое-где к озеру спускались одинокие сосны, а группы елей темнели на фоне светлеющей воды.

Уэйд услышал резкий стук копыт о камни и понял, что вспугнул оленей на водопое.

Затем до него донёсся звонкий удар рогов о ветку дерева. Несомненно, какой-то вапити поспешно уходил в лес.

На противоположном берегу озера виднелись костёр и светлый остроконечный предмет — палатка зверолова или индейский вигвам.

Выбрав место для ночлега, Уэйд расседлал верховую лошадь, снял поклажу со второй, стреножил обеих и отпустил пастись.

Свёрнутую постель, завёрнутую в брезент и перетянутую верёвками, он бросил под ель.

Затем раскрыл вьюки, обтянутые воловьей кожей, и разложил кухонную утварь и мешочки с припасами — большие и маленькие.

Все его движения были размеренными, но быстрыми, точными и привычными.

Он действовал машинально, не задумываясь над тем, что делает.

Потребовалось некоторое время, чтобы найти подходящее полено и расколоть его на дрова.

Когда костёр наконец разгорелся, уже наступила ночь. Растущее и всё более яркое пламя причудливо играло среди окружавших стоянку теней.

Крышку и сам чугунный котелок Уэйд поставил по отдельности на потрескивающий огонь.

Пока посуда нагревалась, он вымыл руки, замесил тесто для небольших лепёшек, нарезал мясо с оленьего окорока и поставил кипятиться воду.

Мясо он поджарил на раскалённых красных углях, затем переложил на чистые сосновые щепки и стал ждать, пока испечётся хлеб и закипит кофе.

Запах древесного дыма, душистого пара из котелков и еловой хвои смешивался в воздухе — острый, сладковатый, возбуждающий аппетит.

Уэйд с жадностью принялся за свою простую еду, испытывая удовлетворение человека, которому доводилось питаться гораздо хуже.

Насытившись, он вымыл посуду и убрал её вместе с мешочками с припасами.

После этого движения его стали менее быстрыми и ловкими.

Наступил час отдыха.

И всё же, как всякий человек, привыкший долгие годы жить под открытым небом, он огляделся в поисках ещё какого-нибудь дела.

Его взгляд остановился на оружии, лежавшем возле седла.

Винтовка системы Генри блестела. Её гладкая поверхность свидетельствовала о долгой службе и заботливом уходе.

Короткоствольным оружием служил револьвер «Кольт» сорок пятого калибра.

Он лежал в седельной кобуре.

Уэйд протёр винтовку руками, затем промасленной тряпкой, которую достал из чехла.

После этого подержал оружие у огня.

Днём его застал ливень, и оружие промокло.

Но когда он взялся за «Кольт», в его поведении проявилась едва уловимая и вместе с тем поразительная перемена.

Движения замедлились.

Во взгляде появилось нежелание даже прикасаться к револьверу.

Для него это была не просто вещь из стали, пороха и свинца.

Он тщательно высушил и протёр револьвер, но делал это без любви.

Затем убрал его.

Уэйд расстелил постель под елью.

Один конец брезента лёг на мягкий ковёр опавших иголок. Поверх него он разложил две овечьи шкуры, на которых привык спать, затем одеяла и накрыл всё вторым концом брезента.

На этом дневные хлопоты закончились.

Он закурил трубку и устроился возле костра, намереваясь немного посидеть и отдохнуть перед сном.

Тишина дикой природы окутала озеро и берега.

Однако вскоре эта тишина стала ещё ощутимее благодаря близким и далёким звукам — слабым, диким, одиноким.

Слышались негромкий гул падающей воды, плеск крошечных волн у берега, пение насекомых и унылое уханье сов.

— Билл Беллаундс... И ему нужен охотник, — задумчиво произнёс Бент Уэйд.

Его мрачные, проницательные глаза смотрели куда-то далеко сквозь красные угли.

— Такая работа мне подойдёт. Может, и удача переменится. Жить в лесу, подальше от людей... На такой работе я сумел бы задержаться надолго... Но если Уайт-Слайдс находится близко от старой тропы, я там не останусь.

Он вздохнул.

На его мертвенно-бледное лицо легла ещё более тёмная тень — не от колеблющегося пламени.

Восемнадцать лет назад он прогнал от себя любимую женщину, заставил её уйти в большой мир с маленькой дочерью на руках.

И с тех пор не было ни одного вечера у костра, когда бы эта давняя мука не возвращалась к нему.

Ревнивый глупец!

Слишком поздно он понял свою роковую ошибку.

Тогда начались долгие поиски по всему Колорадо.

Они завершились менее чем в сотне миль отсюда, по другую сторону диких гор, где теперь Уэйд сидел один возле костра.

И закончились эти поиски известием о том, что индейцы уничтожили караван переселенцев.

В этом и заключалась тайна Бента Уэйда.

Никакие земные страдания не могли быть жесточе его мук и раскаяния, сопровождавших долгие годы бесконечных скитаний.

Даже добро, которое он пытался творить, словно порождало зло.

Мудрость, приобретённая страданиями, открывала новые пропасти перед его блуждающими ногами.

Жестокость мужчин и страсти женщин с какой-то невероятной роковой неизбежностью словно дожидались часа, когда случай приведёт его в их жизнь.

Он трудился, отдавал, сражался, жертвовал собой, убивал, терпел страдания ради людей, перед которыми когда-то, в своей неистовой молодости, совершил предательство.

Но все его величайшие и бесконечные усилия исправить прошлое, искупить вину, отдать собственную жизнь, обрести Бога — всё это, как казалось Уэйду в минуты отчаяния, приносило ему лишь новые мучения.

И хотя мысли и чувства его менялись, колебались, блуждали, память сохраняла одну неизменную картину.

Женщина — прекрасная и нежная.

Глаза удивительного, не поддающегося описанию голубого цвета.

Лицо белое, словно цветок.

— Моей малышке было бы сейчас... дай подумать... почти девятнадцать лет, если бы она осталась жива, — произнёс он. — Наверное, выросла бы высокой девушкой, похожей на мать... Странно: чем старше становлюсь, тем лучше всё помню!

Ночной ветер стонал в елях.

По небу быстро неслись тёмные облака, закрывая яркие звёзды.

Оттуда, где вода вытекала из озера, доносился непрерывный низкий гул.

Костёр мерцал и постепенно угасал. Искры уже не взлетали в черноту, а красные угли то разгорались, то бледнели, тихо потрескивая.

Наконец Уэйд поднялся и приготовился ко сну.

Он откинул брезент и одеяла, положил рядом винтовку так, чтобы можно было укрыть её от непогоды.

Куртка послужила ему подушкой, а под неё он сунул револьвер.

Затем снял сапоги, забрался под одеяла, не раздеваясь, и, подобно всем людям, привыкшим к жизни под открытым небом, сразу заснул.

Для Уэйда, как и для бесчисленных других людей, долгие годы скитавшихся по Западу, сон в одиночестве среди дикой природы таил и очарование, и опасность.

Но очарование ощущалось лишь смутно, а над опасностью такие люди обычно посмеивались.

Над неподвижной фигурой Бента Уэйда играли тени, покачивались еловые ветви, сыпались сосновые иголки.

С наступлением глубокой ночи ветер стонал всё громче.

Постепенно лошади перестали пастись и улеглись отдыхать.

Насекомые умолкли.

И над всем безлюдным пространством остался господствовать непрерывный шум воды.

Если дикие звери и проходили поблизости от стоянки Уэйда, они обходили её далеко стороной.

С восходом солнца Уэйд уже был в пути.

Он поднимался высоко над озером, направляясь к перевалу через горный хребет.

Шёл пешком, ведя лошадей по извилистой тропе, на которой виднелись следы недавних путников.

Хотя край был заселён редко, здесь всегда находились люди, переезжавшие из одного лагеря в другой или из одного городка в соседней долине в другой.

Уэйд никогда надолго не задерживался на оживлённых тропах.

По мере подъёма ели становились ниже.

Они уже не образовывали перед ним зелёного коридора, а затем превратились в низкорослые, искривлённые деревца и наконец исчезли совсем.

Вскоре он поднялся выше границы леса, на плосковершинный горный хребет.

В обе стороны земля поднималась и опускалась пологими волнами, лишённая деревьев и кустарников, но пёстрая от трав и цветов.

Высота здесь превышала одиннадцать тысяч футов.

По открытой равнине хлестал сильный ветер.

На востоке бледно сияло солнце, которое постепенно заслоняли серые облака.

Пошёл снег.

Сначала ветер гнал редкие хлопья, но вскоре снегопад усилился, и воздух наполнился густыми, пушистыми вихрями.

Уэйд ехал вдоль края горного обрыва, наблюдая, как прекрасная снежная буря опускается в коричневую бездну под ним.

Однажды, огибая выступ, он заметил горных баранов, прижавшихся друг к другу под защищавшим их скальным навесом.

Снежный шквал умчался прочь, словно отступающая стена, оставив траву и цветы мокрыми.

Когда тёмные облака разошлись, из синевы вновь выглянуло солнце, согревая землю.

Над чёрными лесистыми склонами возвышались серые вершины с белыми снежными пятнами.

Вскоре Уэйд пересёк плоский перевал и начал спуск.

Поначалу склон был каменистым и голым, но постепенно зелень завоёвывала всё больше пространства.

Холодные ветры и суровые высокогорные тропы остались позади.

Через час, когда Уэйд спустился примерно до середины склона, лес стал тёплым и сухим, наполнился ароматами и тишиной.

Наконец он выехал на край последней лесистой террасы над травянистой долиной.

Внизу под солнцем блестел извилистый ручей.

Пока лошади отдыхали, Уэйд оглядывал окрестности.

Природа никогда ему не надоедала.

Если он и находил где-нибудь покой, то только в безлюдных местах — среди величественных холмов, цветов и животных дикой, одинокой земли.

Несколько одиноких сосен отбрасывали тень на невысокий холм, возвышавшийся над долиной.

На открытых местах трава росла густо и пышно, но под деревьями её почти не было: плотный бурый ковёр опавшей хвои словно ревниво не допускал туда зелень.

Среди травы покачивались нежные бледно-голубые цветы водосбора. Их изящные соцветия доставляли Уэйду особенную радость.

Он любил цветы.

Прежде всего водосборы — гордость Колорадо. Затем многоцветные лиловые астры, яркие кисти кастиллеи, напоминающие раскрашенные кисточки, а после них — бесчисленные безымянные полевые цветы, украшавшие горные луга, расцвечивавшие траву в осиновых рощах и выглядывавшие из-под кромки снежников.

«Странно, как хорошо становится жить, когда смотришь на цветок водосбора, наблюдаешь за работой бобра или слушаешь трубный зов вапити!» — размышлял Бент Уэйд.

Он удивлялся тому, что после всего пережитого по-прежнему способен находить утешение в таких простых вещах.

Затем он продолжил путь.

Травянистая долина с извилистым ручьём постепенно спускалась и расширялась, оставляя далеко позади предгорья и высокие вершины.

За широкой равниной поднимался другой горный хребет, чёрный и отчётливый на фоне синего неба.

После полудня Уэйд добрался до Элджерии — небольшого посёлка, который, однако, имел немалое значение благодаря своему расположению на главной дороге почтовых дилижансов.

Здесь старатели и скотоводы покупали необходимые припасы.

В посёлке была всего одна улица, настолько широкая, что больше походила на площадь. Вдоль неё выстроились деревянные дома с высокими плоскими фасадами.

Уэйд направился к постоялому двору, служившему остановкой для дилижансов.

Он решил накормить лошадей, дать им отдохнуть и самому поесть, прежде чем продолжить дорогу.

Хозяйкой оказалась полная невысокая женщина с приятным лицом. Она была разговорчива, добродушна и радовалась появлению незнакомца скорее ради возможности побеседовать, чем в надежде заработать.

Хотя Уэйд прежде никогда не бывал в Элджерии, вскоре он уже знал почти всё о посёлке, о старателях, работавших в окрестных горах, и о важнейших местных событиях, которыми считались прибытие и отправление дилижансов.

— Процветающий городок, — заметил Уэйд. — Сразу видно. И должен бы расти дальше.

— Для меня он уже не такой прибыльный, как прежде, — ответила хозяйка. — Когда муж был жив, дела шли хорошо. Потом здесь появился конкурент. У него гостиница, где старатели могут пить и играть в карты. А у меня такого нет... Впрочем, жаловаться грех. На жизнь хватает.

— Кто держит другую гостиницу?

— Человек по фамилии Смит. Только, думаю, фамилия у него ненастоящая. Некоторые постояльцы кое-что о нём говорили... Да ладно, неважно.

— Люди иногда меняют фамилии, — заметил Уэйд.

— Вы здесь проездом или собираетесь остаться?

— Направляюсь на ранчо Уайт-Слайдс. Хочу наняться к Беллаундсу. Вы его знаете?

— Беллаундса? Я-то? Да он был моим лучшим другом, когда я жила в Креммлинге! Несколько лет мы там провели. У мужа был скот. Собственно, это Билл помог нам начать скотоводческое дело. Потом мы уехали сюда, Боб умер, а я так здесь и осталась.

— Все хорошо отзываются о Беллаундсе, — сказал Уэйд.

— Плохого слова о нём не услышите, — тепло ответила женщина. — У Билла был только один недостаток, да и за него люди его любили.

— Какой же?

— Есть у него непутёвый сын, и Билл считает, что на нём свет клином сошёлся. Бастер Джек — так его называют. Раньше он часто сюда приезжал. Потом Билл отправил его куда-то подальше. Мальчишку избаловали. Я ещё его мать видела, много лет назад. Давно уж она умерла. Не подходила она Биллу Беллаундсу в жёны. А Джек пошёл в неё. Билл был у той женщины в полном подчинении. Когда она умерла, всю свою огромную любовь он перенёс на сына. Вот и результат. Из Джека никогда ничего путного не выйдет.

Уэйд задумчиво кивнул, словно понимал её слова и одновременно размышлял о чём-то другом.

— Он единственный ребёнок?

— Есть ещё девушка, но Биллу она не родная. Он удочерил её совсем маленькой. А мать Джека ненавидела эту девочку. Мы думали, из ревности: боялась, что девочка вырастет и получит часть денег Билла.

— Как зовут девушку? — спросил Уэйд.

— Колумбина. Прошлым летом она приезжала сюда со старым Биллом. Они останавливались у меня. Именно тогда Билл крепко повздорил со Смитом, который держит гостиницу через дорогу. Смит пытался устроить мне какую-то неприятность, а Билл за меня вступился. Так вот, девушка эта — самая красивая из всех, кого я видела в Колорадо. И такая же добрая, как красивая. Старый Билл намекнул, что, вероятно, женит на ней своего Джека. А я возьми да скажи ему: если Джек не исправится, когда вернётся домой, такой брак принесёт Колумбине одни несчастья. Ох, как же Билл рассердился! Он и слова против Бастера Джека слышать не может.

— Колумбина Беллаундс, — задумчиво повторил Уэйд. — Необычное имя.

— Да что вы! Я знала трёх девушек по имени Колумбина. Разве вы не знаете такой цветок? В наших местах он повсюду растёт. Очень нежный, похож на лилию, только бледнее.

— Вы уже жили в Креммлинге, когда Беллаундс удочерил девочку? — спросил Уэйд.

— Господи, нет! Это было задолго до моего приезда в Мидл-Парк. Но я слышала всю историю. Младенца нашли золотоискатели высоко в горах. Наверное, девочка потерялась, когда отстала от каравана переселенцев, на который вскоре напали индейцы. Во всяком случае, так говорили старатели. Старый Билл взял ребёнка к себе и вырастил как родную дочь.

— Сколько ей теперь лет? — спросил Уэйд, и голос его странно изменился.

— Колумбине около девятнадцати.

Бент Уэйд слегка опустил голову, скрыв лицо под полями старой, помятой шляпы.

Добродушная хозяйка не заметила ни дрожи, пробежавшей по его телу, ни последовавшего за ней напряжения, ни мертвенной серости, покрывшей его лицо.

Она продолжала говорить, пока кто-то не позвал её.

Уэйд вышел на улицу.

Опустив голову, он прошёл через посёлок, пересёк небольшую речку и оказался среди зелёных пастбищ.

Он пытался справиться с поразительной мыслью.

Колумбина Беллаундс могла оказаться его собственной дочерью.

Сердце его подпрыгнуло от радости.

Но радость оказалась недолгой.

Нет, Бенту Уэйду не могло выпасть такого счастья!

И всё же это совпадение пробудило в его душе странное, почти пророческое ощущение: над ранчо Уайт-Слайдс надвигалась трагедия.

Уэйд обладал некоторой способностью предчувствовать события, словно ему был дан необыкновенный дар проникать сквозь завесу будущего.

Но вызвать это состояние по собственной воле он не мог.

Оно приходило само, неожиданно, подобно ночному вестнику беды.

И ещё ни разу ему не удалось избавиться от притягательной силы такого предчувствия.

Оно манило его вперёд.

Он всегда принимал одно и то же решение: идти навстречу грозящему несчастью или остаться там, где оно должно было произойти, надеясь принять на собственные плечи хотя бы часть чужого бремени.

И теперь, в мгновение особенно острого, болезненного прозрения, он почувствовал сложное переплетение судеб, в которое ему предстояло вмешаться.

Старый Билл Беллаундс — могучий, благородный человек, ставший жертвой собственной любви к непутёвому сыну.

Бастер Джек — расточитель, разрушитель, беспутный молодой человек, живущий в беспокойное время.

Колумбина — девушка неизвестного происхождения, добрая и преданная, поставленная в положение, которое неизбежно должно было погубить её.

Странный ум Уэйда перебирал сотни возможных исходов столкновения этих характеров.

Но ни один из них не совпадал с тем, что было предначертано судьбой.

Истинный исход оставался скрытым во мраке.

Никогда прежде он не чувствовал столь властного зова из неизвестности.

И никогда любопытство не охватывало его с такой силой.

Надежда давно умерла в его душе.

Сохранилась лишь одна: когда-нибудь каким-либо образом искупить зло, причинённое жене.

Поэтому приступы волнения, которые вновь и вновь охватывали его вопреки рассудку и горькому опыту, он не воспринимал как остатки надежды.

Уэйд отрицал в себе всё человеческое.

Но при одной мысли о встрече с Колумбиной Беллаундс его охватывала дрожь.

Здесь скрывалось нечто, чего он не мог постичь.

— А ведь это... может оказаться правдой! — прошептал он. — Я узнаю, когда увижу её.

Затем он повернул обратно к постоялому двору.

По дороге он заглянул в питейный зал гостиницы, принадлежавшей Смиту.

Это было заведение весьма сомнительного вида, наполовину заполненное праздными мужчинами, чьи лица для Бента Уэйда были словно раскрытые книги.

Не одно только любопытство заставило его задержаться у двери в ожидании хозяина.

Где-нибудь и когда-нибудь Уэйд встречал почти всех старожилов западного Колорадо.

Слишком много ему довелось странствовать!

Но когда появился Смит — грузный мужчина с безобразным шрамом возле одного глаза, — Уэйд понял, почему захотел его увидеть.

Он узнал Смита.

Узнал и шрам.

Ведь этот шрам оставил ему сам Уэйд.

Настоящая фамилия человека была вовсе не Смит.

Он был столь же дурным человеком, сколь отталкивающей была его внешность, а скитальческая жизнь объяснялась отнюдь не раскаянием и не любовью к путешествиям.

Уэйд прошёл мимо незамеченным.

Эта встреча значила для него гораздо меньше, чем значила бы десять лет назад.

Теперь он уже не принадлежал к людям, которые разыскивают старых врагов ради мести или прилагают огромные усилия, чтобы избежать встречи с ними.

В Колорадо ещё оставались люди, готовые выстрелить в него при первой встрече.

И не один из тех, кто уже стрелял в Уэйда, дорого за это заплатил.

В ту ночь Уэйд разбил лагерь в предгорьях к востоку от Элджерии.

На следующее утро, с восходом солнца, его лошади уже пробирались сквозь покрытые инеем траву и папоротники лесистого хребта.

Он пересёк его, спустился в долину, где одиноко приютилась хижина, и последовал по старой тропе с зарубками на деревьях, тянувшейся вдоль ручья.

Вода была настолько прозрачной и золотистой, что камни, песок и мох на дне казались сделанными из золота.

Ни следов, ни других признаков присутствия дичи он не обнаружил.

Время от времени серая сойка резким криком предупреждала невидимых лесных обитателей о приближении человека.

Ручей журчал рядом, перекатываясь через покрытые мхом уступы под тёмной сенью елей.

Чем ближе Уэйд подходил к истокам, тем меньше становился поток.

Наконец ручей исчез в низине, заросшей высокой жёсткой травой, а тропа с зарубками продолжилась среди густого соснового леса.