Человек из леса

— Не смей… этого… этого мексикашку при мне поминать! — взорвался хозяин. — У меня от него… кровь в глаза ударяет… Дейл, я не забыл, что ты сегодня за меня слово сказал, на мою сторону встал. Лем Харден рассказал. Мне это приятно. Потому-то я сегодня и забыл нашу старую ссору… Но ни слова об этом овечьем воре, иначе со двора прогоню!

— Да послушай же, Эл, — попытался урезонить его Дейл. — Мне необходимо сказать о… о Бизли.

— Не необходимо. Не мне. Слушать не стану.

— Придётся, Эл, — ответил Дейл. — Бизли на твоё добро зарится. Он сговорился…

— Господи! Да знаю я! — закричал Окенклосс, с трудом поднимаясь на ноги; лицо его стало багровым. — Думаешь, новость мне говоришь? Замолчи, Дейл! Не могу я этого выносить.

— Но, Эл, дело ещё хуже, — торопливо продолжал Дейл. — Хуже! Твоя жизнь в опасности, а племянницу твою, Хелен, собираются…

— Замолчи и убирайся! — взревел Окенклосс, размахивая огромными кулаками.

Весь дрожа, он попятился к двери, казалось, готовый рухнуть. Несколько секунд ярости превратили его в жалкого старика.

— Но, Эл, я тебе друг… — умоляюще начал Дейл.

— Друг, говоришь? — отозвался хозяин с мрачным, горьким ожесточением. — Тогда ты единственный… Милт Дейл, я богат и я умираю. Никому не верю… Но ты, лесной охотник, если мне друг, докажи!.. Пойди убей этого мексикашку, овечьего вора! Сделай что-нибудь, а потом приходи разговаривать!

С этими словами он, пошатываясь и едва не падая, ушёл в дом и захлопнул дверь.

Дейл на мгновение застыл в растерянности, потом взял винтовку и зашагал прочь.

К закату он разыскал лагерь четырёх своих друзей-мормонов и поспел как раз к ужину.

Джон, Рой, Джо и Хэл Бимены были сыновьями мормона-переселенца, основавшего маленький Сноудроп. По годам они были молоды, но тяжёлый труд и суровая жизнь под открытым небом сделали их с виду зрелыми мужчинами. Джон был всего на год старше Роя, Рой — на год старше Джо, а Джо — Хэла. Внешне различить их было трудно. Наездники, пастухи, скотоводы, охотники — все четверо были рослыми, жилистыми, сильными; у всех худые, загорелые, невозмутимые лица и спокойные, зоркие глаза людей, привыкших к простору.

Они стояли лагерем возле родника в укромной ложбине, окружённой осинами, милях в трёх от Пайна. Хотя работали у Бизли неподалёку от посёлка, каждый день ездили оттуда в лагерь и обратно, следуя свойственной их единоверцам привычке держаться особняком.

У Дейла с братьями было много общего, и между ними возникла тёплая дружба. Но все их доверительные разговоры до сих пор касались только леса. Дейл поужинал с ними и беседовал, как при обычной встрече, ничем не выдавая замысла, который складывался у него в голове. После ужина он помог Джо согнать лошадей, спутать их на ночь и отвести на травянистую поляну среди сосен. Позже, когда вместе с холодным ветром по лесу поползли тени, а костёр уютно разгорелся, Дейл заговорил о том, что его занимало.

— Значит, на Бизли работаете? — спросил он, начиная разговор.

— Работали, — протянул Джон. — Сегодня месяц наш вышел, мы расчёт получили и ушли. Бизли прямо взбесился.

— Что ж ушли?

Джон не ответил; лица братьев тоже оставались спокойными, с тем сдержанным выражением, за которым скрывается невысказанное знание.

— Послушайте, зачем я пришёл, тогда и сами заговорите, — продолжил Дейл.

И торопливо рассказал о замысле Бизли: похитить племянницу Эла Окенклосса и завладеть имуществом умирающего старика.

Когда Дейл умолк, слегка запыхавшись, братья сидели, ничем не выражая ни удивления, ни волнения. Старший, Джон, взял палку и медленно поворошил красные угли; над ними взлетели белые искры.

— Милт, а зачем ты нам это рассказал? — осторожно спросил он.

— Вы единственные мои друзья, — ответил Дейл. — В посёлке говорить об этом небезопасно. Я сразу о вас подумал. Я не допущу, чтобы Снейк Энсон забрал девушку. Мне нужна помощь, вот я и пришёл.

— У Бизли в Пайне сила, а старый Эл слабеет. Добро достанется Бизли — с девушкой или без неё, — сказал Джон.

— Не всегда выходит так, как кажется. Да сейчас не в том дело. Меня история с девушкой взбесила… Шестнадцатого она приедет в Магдалену и сядет в дилижанс до Сноудропа… Что же нам делать? Если она в дилижансе поедет, будьте уверены, я там тоже буду. Но ей вообще нельзя в него садиться… Ребята, так или иначе я её спасу. Поможете? Ради вас я, бывало, не раз в переделки попадал. Конечно, теперь другое дело. Но вы мне друзья или нет? Что такое Бизли, вы теперь знаете. От шайки Снейка Энсона все вы пострадали. У вас быстрые лошади, след вы видите, с винтовкой обращаться умеете. Именно таких людей я хотел бы иметь рядом в трудную минуту, когда дело с дурной шайкой. Поддержите меня или дадите одному пойти?

Тогда Джон Бимен с побледневшим лицом молча и крепко пожал ему руку. Один за другим поднялись и остальные братья и сделали то же самое. В глазах у них вспыхнул жёсткий блеск, у тонких губ легла странная горечь.

— Милт, может, мы получше твоего знаем, что такое Бизли, — наконец сказал Джон. — Он моего отца разорил. И других мормонов обманывал. Мы, братья, сами удостоверились: овцы, которых крадёт шайка Энсона, достаются ему… А потом он гонит отары в Финикс! Наши не дают нам обвинить Бизли. Вот и терпели молча. Отец всегда говорил: пусть кто-нибудь другой первый против Бизли слово скажет. И тут ты к нам пришёл!

Рой Бимен положил Дейлу руку на плечо. Пожалуй, он был самым проницательным из братьев и сильнее всех тянулся к приключениям и опасностям. Он чаще других ходил с Дейлом долгими тропами и во всём этом краю был самым неутомимым наездником и самым упорным следопытом.

— Мы пойдём с тобой, — сказал он сильным, звучным голосом.

Они снова уселись у костра. Джон подбросил дров, и раздуваемое ветром пламя, потрескивая и рассыпая искры, взвилось вверх. Сумерки сгущались, переходя в ночь; стон сосен усилился до рёва. Стая койотов начала пронзать воздух отрывистыми криками.

Пятеро молодых людей долго и серьёзно совещались: обдумывали, строили планы, отвергали предложения друг друга. Большую часть решений, принятых всеми, предложили Дейл и Рой Бимен. Охотники их склада походили на исследователей: так же неспешно и обстоятельно вникали в подробности. Предстоящее дело допускало бесчисленное множество неожиданностей. Нужно было выбрать лошадей и снаряжение; сделать большой крюк, чтобы незаметно добраться до Магдалены; спасти незнакомую девушку, которая, без сомнения, окажется своенравной и непременно захочет ехать дилижансом, — спасти, если потребуется, силой; предусмотреть схватку и неизбежную погоню, бегство в лес и благополучное возвращение девушки к Окенклоссу.

— А потом, Милт, возьмёмся за Бизли? — многозначительно спросил Рой Бимен.

Дейл молчал, погружённый в раздумья.

— Довольно для каждого дня своей заботы, — сказал Джон. — А теперь, ребята, спать.

Они расстелили брезенты; Дейл устроился под одеялами Роя. Вскоре все уснули. Красные угли медленно гасли, могучий рёв ветра стихал, и лес вновь погружался в тишину.

Глава IV

Хелен Рейнер ехала в поезде, направлявшемся через страну на запад, уже целые сутки, когда сделала тревожное открытие.

Вместе с сестрой Бо, не по летам развитой шестнадцатилетней девушкой, она покинула Сент-Джозеф с сердцем, опечаленным прощанием с близкими, но полным волнующих, ярких предчувствий неведомой жизни на Дальнем Западе. Все в её роду были наделены духом первопроходцев; любовь к переменам, действию и приключениям была у неё в крови. А долг перед овдовевшей матерью, на руках которой осталась большая семья с подраставшими детьми, побудил Хелен принять предложение богатого дяди. Она преподавала в школе, учила своих младших братьев и сестёр, помогала семье и чем могла ещё. И теперь, как ни трудно было вырывать корни дорогих сердцу связей, перед открывшейся возможностью устоять было нельзя. Заветная мечта сбылась. Принести семье благополучие; позаботиться об этой красивой, неукротимой сестрёнке; оставить унылые, убогие городки с их однообразной жизнью ради необозримого волнистого простора; жить на чудесном ранчо, которое когда-нибудь станет её собственным; дать наконец волю глубокой, врождённой, ещё не раскрывшейся любви к лошадям, коровам и овцам, к пустыням и горам, к деревьям, ручьям и полевым цветам — вот чего она желала всей душой. И всё это теперь каким-то удивительным, сказочным образом должно было стать явью.

Счастливые предвкушения оборвались; словно ледяной водой окатило её тёплые, сокровенные мечты, когда она обнаружила, что в поезде едет Харв Риггс. Его присутствие могло означать только одно: он последовал за ней. В Сент-Джозефе Риггс был худшим из множества тяготивших её испытаний. Он имел какие-то права на благодарность её матери или какое-то влияние на неё, и она благосклонно относилась к его сватовству. Но Хелен не находила в нём ни привлекательности, ни доброты, ни трудолюбия — ничего, что могло бы её заинтересовать. Хвастливый, самодовольный искатель приключений, он лишь изображал настоящего человека Запада: носил длинные волосы, выставлял напоказ оружие и добивался скандальной известности. Хелен сомневалась в правдивости рассказов о многочисленных схватках, в которых он будто бы участвовал; сомневалась и в том, что у него хватило бы духу стать настоящим злодеем — таким, какими бывали дурные люди Запада. Но на станции Ла-Хунта она из вагона увидела его: он явно следил за нею, стараясь сам не попадаться на глаза. Одного этого взгляда хватило, чтобы понять: теперь у неё могут начаться неприятности.

Узнав его, она сразу посерьёзнела. Стало быть, не вся дорога к новому дому на Западе будет устлана розами. Риггс пойдёт за ней следом, если ему не удастся ехать рядом, и ради своей цели не остановится ни перед чем. Хелен внезапно осознала, что рассчитывать ей теперь можно лишь на себя, и на миг её охватили оцепенение, уныние, одиночество и беспомощность. Но эти чувства недолго устояли перед её вспыхнувшей гордостью и горячим нравом. Судьба стучалась в её дверь, и Хелен не собиралась упускать свой случай. Она не была бы племянницей Эла Окенклосса, если бы струсила. А когда раздражение сменилось настоящим гневом, она уже готова была презрительно рассмеяться над Харвом Риггсом и всеми его замыслами, каковы бы они ни были. Страх перед ним она отбросила раз и навсегда. Покидая Сент-Джозеф, она обратилась к Западу с трепещущим сердцем и твёрдой решимостью оказаться достойной его. Там, в далёком краю, нужно создавать домашние очаги, писал дядя Эл, а для этого нужны женщины. Она намеревалась стать одной из них и воспитать такую женщину из сестры. Решив, что будет точно знать, что сказать Риггсу, когда тот рано или поздно подойдёт к ней, Хелен перестала о нём думать.

Пока поезд шёл, давая ей возможность любоваться непрерывно менявшимися видами и отдохнуть от утомительной необходимости удерживать Бо в узде на станциях, Хелен вновь погрузилась в мечты, глядя на сосновые леса, красные каменистые овраги и смутные величественные горы. Она видела, как солнце садится за далёкие хребты Нью-Мексико, — великолепное золотое зарево, столь же новое для неё, как рождённые им странные, волнующие, мимолётные грёзы. Бо восторгалась отнюдь не молча, а едва солнце скрылось и краски поблекли, с таким же пылом стала упрашивать Хелен достать огромную корзину с едой, привезённую из дома.

В конце вагона у них было два сиденья друг против друга; на одном громоздился багаж, а сверху стояла корзина. Здесь заключалось всё имущество сестёр. Впрочем, вещей у них было теперь гораздо больше, чем когда-либо: заботясь о дочерях и желая, чтобы богатый дядя увидел их хорошо одетыми, мать не пожалела ни денег, ни хлопот на красивую и добротную одежду.

Девушки уселись рядом, поставили тяжёлую корзину на колени и стали есть, глядя на прохладные тёмные гребни. Поезд медленно грохотал вперёд по дороге, словно состоявшей из одних поворотов. Во всём переполненном вагоне ужинали. Если бы Хелен не была так поглощена огромным диким горным краем, она, пожалуй, больше заинтересовалась бы попутчиками. Она и теперь замечала их; мужчины, женщины и немногочисленные дети вызывали у неё то улыбку, то размышления. Всё это были простые люди, небогатые, полные надежд, ехавшие на новый Запад искать себе дом. В этом было что-то прекрасное и величественное, и всё же на миг её охватила необъяснимая грусть. Из окна мир лесов и скал, разделённых длинными голыми пространствами, казался таким одиноким, таким диким, таким непригодным для жизни. Какие бесконечные расстояния! Часами, миля за милей — ни дома, ни хижины, ни индейского вигвама. Поражали и ширина, и протяжённость этого прекрасного края. И Хелен, любившая ручьи и бегущие потоки, нигде не видела воды.

Потом над медленно проплывавшим пейзажем опустилась тьма; в окно потянуло прохладным ночным ветром, в синеве замигали белые звёзды. Сёстры, держась за руки и склонив головы друг к другу, уснули под тяжёлым плащом.

Рано утром, когда девушки опять принялись рыться в своей, казалось, бездонной корзине, поезд остановился в Лас-Вегасе.

— Смотри! Смотри! — взволнованно закричала Бо. — Ковбои! Ой, Нелл, смотри!

Хелен со смехом взглянула сперва на сестру и подумала, что приятнее всего смотреть именно на неё. Бо была маленькая, вся пронизанная бьющей через край жизнью, с каштановыми волосами и тёмно-синими глазами. Эти глаза сверкали озорством и притягивали, словно магниты.

Снаружи, на грубо сколоченной платформе, стояли железнодорожники, мексиканцы и кучка праздных ковбоев. Рослые, худощавые, кривоногие парни с молодыми открытыми лицами и пристальными глазами. Один казался особенно привлекательным: великолепно сложенный, с красно-бронзовым лицом, ярко-красным шейным платком, покачивавшимся у бедра револьвером и огромными длинными изогнутыми шпорами. По-видимому, он поймал восхищённый взгляд Бо: бросил товарищам несколько слов и не спеша направился к окну сестёр. Походка у него была странная, почти неловкая, будто он не привык ходить пешком. Длинные шпоры мелодично позвякивали. Он снял сомбреро и остановился — непринуждённый, открытый, невозмутимый, с улыбкой на лице. Хелен он понравился с первого взгляда. Она посмотрела, какое впечатление он произвёл на Бо, и увидела, что юная леди уставилась на него, оцепенев от испуга.

— С добрым утром, — протянул ковбой, медленно расплываясь в добродушной улыбке. — И куда же это вы направляетесь?

Его голос, простая и чуть забавная приветливость показались Хелен чем-то новым и очаровательным.

— В Магдалену, а потом дилижансом в Белые горы, — ответила она.

В спокойных пристальных глазах ковбоя мелькнуло удивление.

— В край апачей, мисс. Жаль, право. Вам-то там совсем не место… Простите за вопрос: вы не мормонки?

— Нет. Мы племянницы Эла Окенклосса.

— Да что вы! Я бывал в стороне Магдалены, слыхал об Эле… В гости, стало быть?

— Мы будем там жить.

— Вот это хорошо. Девушки на Западе нужны… Да, слыхал я об Эле. Старый аризонский скотовод в овечьем краю! Плохо дело… Вот думаю: если я туда заверну да попрошусь к нему в работники, верхом скот пасти, — возьмёт он меня?

Его неторопливая улыбка была заразительна, а смысл слов — прозрачен, как чистая вода. Взгляд, который он обращал на Бо, почему-то радовал Хелен. Последние год-два, становясь всё красивее, Бо неизменно притягивала восхищённые взгляды. Но этот взгляд ковбоя вызывал уважение и симпатию, хотя и забавлял. Уж конечно, Бо его заметила.

— В одном письме дядя говорил, что у него вечно не хватает работников на ранчо, — улыбнулась Хелен.

— Непременно поеду. Само собой меня теперь в ту сторону потянет.

Он был так немногословен, непринуждён и мил, что серьёзно воспринимать его будто бы не следовало; и всё же чуткая Хелен уловила в нём дерзкую решимость — нечто внезапное и вместе с тем неизбежное. Последнее его слово говорило так же ясно, как нежный взгляд, устремлённый на Бо.

В самой Хелен таилась озорная жилка, время от времени бравшая верх над сдержанностью; а Бо, впервые в своей своевольной жизни лишившаяся дара речи, представляла слишком сильное искушение.

— Может быть, моя младшая сестра замолвит за вас словечко дяде Элу, — сказала Хелен.

Как раз в эту минуту поезд дёрнулся и медленно тронулся. Ковбой сделал два широких шага рядом с вагоном. Его разгорячённое мальчишеское лицо оказалось почти вровень с окном; глаза, теперь застенчивые и чуть тоскливые, но всё ещё смелые, не отрывались от Бо.

— Прощай, милая! — крикнул он.

Он остановился и исчез из виду.

— Ну и ну! — воскликнула Хелен, чувствуя угрызения совести и не зная, жалеть ей о своей выходке или смеяться. — Какой стремительный молодой человек!

Бо очаровательно покраснела.

— Нелл, какой он чудесный! — выпалила она, сияя глазами.

— Я бы, пожалуй, так не сказала. Но он… милый, — ответила Хелен, с большим облегчением убедившись, что Бо, по-видимому, не обиделась на неё.

Бо явно боролась с отчаянным желанием высунуться в окно и помахать рукой. Однако она лишь осторожно выглянула и, судя по всему, ничего не увидела, к своему разочарованию.

— Как ты думаешь, он… он приедет к дяде Элу? — спросила она.

— Дитя моё, он только шутил.

— Нелл, спорим, приедет! Ох, как было бы здорово! Я буду любить ковбоев. Они совсем не похожи на этого Харва Риггса, который за тобой таскался.

Хелен вздохнула — и от напоминания о ненавистном поклоннике, и оттого, что будущее уже таинственно звало эту девочку. Ей предстояло стать и матерью, и защитницей для девушки с таким пылким и своевольным характером.

Один из железнодорожников показал сёстрам зелёную гору, полого поднимавшуюся к мощному тупому обрыву голой скалы. Он назвал её Голодной вершиной и рассказал, как индейцы однажды загнали туда испанцев и уморили голодом. Бо чрезвычайно заинтересовалась; после этого она смотрела ещё внимательнее и всякий раз находила, о чём спросить проходившего железнодорожника. Ей нравились глинобитные дома мексиканцев, а когда поезд вошёл в индейские земли и возле путей стали попадаться пуэбло, индейцы в ярких одеждах и лохматые дикие мустанги, восторгу её не было конца.

— Но эти индейцы мирные! — однажды с сожалением воскликнула она.

— Боже мой, дитя! Уж не хочешь ли ты увидеть враждебных индейцев? — спросила Хелен.

— Ещё как хочу! — чистосердечно ответила Бо.

— А я готова спорить: ещё пожалею, что не оставила тебя с мамой.

— Нелл, никогда не пожалеешь!

Около полудня они прибыли в Альбукерке. Эта большая станция, где нужно было пересаживаться, с самого начала представлялась первой серьёзной трудностью путешествия. Здесь и впрямь царило оживление: всюду болтали мексиканцы, расхаживали краснолицые ковбои устрашающего вида, бездельничали индейцы. В этой суматохе Хелен едва ли удалось бы сохранить спокойствие: надо было и за Бо следить, и весь багаж нести, и другой поезд разыскать. Но добрый кондуктор, уже заботившийся о них в дороге, помог им выйти и перейти в другой вагон. Хелен была ему очень благодарна.

— Альбукерке — место суровое, — доверительно сказал он. — Лучше сидите в вагоне и в окна не высовывайтесь… Счастливого пути!

В вагоне было всего несколько пассажиров — мексиканцы, сидевшие в переднем конце. Поезд этой ветки состоял из одного пассажирского и одного багажного вагона, прицепленных к товарным. Хелен с мрачной решимостью сказала себе, что теперь уж наверняка выяснит, обоснованны ли её подозрения насчёт Харва Риггса. Если сегодня он тоже едет в Магдалену, ему придётся сесть в этот вагон. Вскоре Бо, которая предостережений не слушалась, втянула голову обратно в окно. Глаза её округлились от изумления, рот приоткрылся.

— Нелл! Я видела Риггса! — прошептала она. — Он собирается в этот поезд.

— Бо, я ещё вчера его видела, — серьёзно ответила Хелен.

— Он за тобой увязался! Этот… этот…

— Бо, не волнуйся, — остановила её Хелен. — Мы уже уехали из дома. Теперь надо принимать всё, как есть. Ничего, пусть Риггс едет за мной. Я с ним разберусь.

— Вот как! Значит, ты не станешь с ним разговаривать, водиться?

— Если смогу, не стану.

В вагон вошли новые пассажиры: пыльные, неотёсанные мужчины в обтрёпанной одежде, несколько бедно одетых женщин с суровыми, отмеченными тяжёлым трудом лицами и ещё несколько мексиканцев. С шумом и громкими разговорами они расселись по местам.

Затем Хелен увидела, как входит Харв Риггс, нагруженный багажом. Он был примерно среднего роста, темноволосый, броского вида, с длинными чёрными усами и отращёнными волосами. Одет он был приметно: чёрный сюртук, чёрные брюки, заправленные в высокие сапоги с нарядными голенищами, вышитый жилет, свободно повязанный галстук и чёрное сомбреро. Пояс с револьвером сразу бросался в глаза. Характерно, что его появление вызвало замечания других пассажиров.

Уложив вещи, он словно расправился, резко повернулся и подошёл к месту сестёр. Уселся на подлокотник противоположного сиденья, снял сомбреро и намеренно, не торопясь, оглядел Хелен. Светлые глаза поблёскивали, в них было жёсткое, беспокойное подрагивание; рот казался грубым и надменным. Прежде Хелен видела его только в привычной домашней обстановке; теперь перемена обдала её сердце холодом.

— Здравствуй, Нелл! — сказал он. — Не ожидала меня увидеть?

— Нет, — холодно ответила она.

— Готов поспорить, что не ожидала.

— Харв Риггс, за день до отъезда я сказала: что бы вы ни сделали, что бы ни сказали — мне всё равно.

— Не думаю, Нелл. У женщины, за которой я приглядываю, есть над чем подумать. Ты это знаешь.

— Значит, вы последовали за мной… сюда? — потребовала ответа Хелен, и голос её, вопреки всем стараниям, задрожал от гнева.

— Именно, — ответил он; причём думал он при этом не меньше о собственной особе, чем о ней.

— Зачем? Зачем? Это бесполезно! Безнадёжно!

— Я поклялся: ты будешь моей или не достанешься никому, — ответил он, и в страстном тоне его слышалась скорее самовлюблённость, чем жажда женской любви. — Впрочем, рано или поздно я всё равно подался бы на Запад.

— Вы ведь не собираетесь… до самого… Пайна? — запинаясь, спросила Хелен, на мгновение теряя твёрдость.

— Нелл, отныне я с твоего следа не сойду, — заявил он.

Тут Бо выпрямилась, побледнев, с горящими глазами.

— Харв Риггс, оставьте Нелл в покое! — выпалила она звонким, смелым юным голосом. — Знаете что? Спорим, если вы и дальше будете за ней таскаться и приставать, дядя Эл или какой-нибудь ковбой вас из этих мест выгонит!

— Привет, Перчинка! — невозмутимо ответил Риггс. — Смотрю, манеры у тебя не улучшились, а от ковбоев всё так же без ума.

— С такими… с такими людьми и не полагается быть вежливой…

— Бо, молчи! — одёрнула Хелен.

В эту минуту ей трудно было бранить сестру: та нимало не боялась Риггса. Напротив, выглядела так, будто готова дать ему пощёчину. И Хелен поняла: сколько бы она ни представляла себе трудности отъезда из дома в дикий край, как бы ни решала быть храброй, первые же шаги самостоятельной жизни лишили её душевной твёрдости. Она ещё преодолеет эту слабость. Но сейчас маленькая сестра с горящими глазами сама казалась защитницей. Бо легко освоится на Западе, подумала Хелен: она так молода, так непосредственна, так близка к первозданной стихии.

Бо отвернулась от Риггса к окну. Тот рассмеялся. Потом встал и склонился над Хелен.

— Нелл, куда ты — туда и я, — ровно сказал он. — По-дружески это примешь или нет, дело твоё. Но если у тебя есть голова на плечах, не станешь настраивать тут людей против меня. А то я могу кому-нибудь навредить… Не лучше ли нам оставаться друзьями? Ведь заботиться о тебе я буду, хочешь ты того или нет.

Прежде Хелен считала этого человека докукой, потом — угрозой; теперь ей предстояло открыто вступить с ним во вражду. Как ни отвратительна была мысль, что он считает себя участником её новой жизни, с этим приходилось считаться. Он существовал и был волен распоряжаться собой. Изменить этого она не могла. Ей было ненавистно, что приходится столько о нём думать; и вдруг, с жаркой, неудержимой вспышкой гнева, она возненавидела его самого.

— Вы не будете обо мне заботиться. Я сама о себе позабочусь, — сказала она и отвернулась.

Она услышала, как он что-то пробормотал сквозь зубы и медленно пошёл по проходу прочь. Бо вложила свою руку в её ладонь.

— Не обращай внимания, Нелл, — прошептала она. — Помнишь, что старый шериф Хейнс говорил о Харве Риггсе? «Шулер, который строит из себя стрелка! Попади он в настоящий город на Западе, его мигом выгонят». Вот бы мой краснолицый ковбой сел в этот поезд!

Хелен вдруг обрадовалась, что уступила отчаянным мольбам Бо и взяла её на Запад. Тот самый нрав, который делал сестру неисправимой дома, вероятно, поможет ей счастливо ужиться с жизнью в этом вольном краю. Но, при всей нежности и благодарности, Хелен не могла не рассмеяться.