Человек из леса

Это всегда была самая счастливая минута одиноких дней Дейла, как закат — самая печальная. Он всем существом откликался на неё; что-то в его крови отвечало свистящему крику оленя с ближнего гребня. Он шагал широко и бесшумно, оставляя тёмный след там, где ноги смахивали росу с травы.

По гребням Дейл двигался зигзагами, обходя самые крутые подъёмы; зато «сенаги» — так мексиканские пастухи называли похожие на парки горные луга — были округлы и ровны, словно их создал человек, и красиво оттеняли тёмно-зелёные, суровые, изломанные гребни. И открытые сенаги, и густо поросшие лесом высоты говорили его зоркому глазу об изобилии дичи. Треск веток и мелькнувшее среди елей серое пятно, округлая чёрная туша, двигавшаяся вперевалку, писк в кустах, крадущиеся шаги — все эти приметы Дейл читал без труда. Однажды, бесшумно выйдя на небольшую поляну, он заметил рыжую лисицу, подкрадывавшуюся к какой-то добыче; подойдя ближе, увидел стайку куропаток. Они шумно взлетели, задевая ветви, а лисица убежала рысцой. На каждой сенаге Дейлу попадались дикие индейки, кормившиеся семенами высоких трав.

Отправляясь в Пайн, он всегда добывал и приносил свежего мяса нескольким старым друзьям, охотно дававшим ему приют. Как ни спешил он теперь, изменять своему обыкновению не собирался.

Наконец он спустился в пояс сосновых лесов. Огромные узловатые жёлтые сосны величаво возносились ввысь, стоя поодаль одна от другой; под ногами лежал ровный, словно пол, бурый, душистый, пружинистый ковёр хвои. Со всех сторон за ним наблюдали белки и разбегались при его приближении: крошечные бурые, со светлыми полосками, покрупнее — рыжевато-коричневые и великолепные тёмно-серые, с белыми пушистыми хвостами и кисточками на ушах.

Сосновый пояс внезапно оборвался, открыв просторную серую холмистую равнину, похожую на прерию. Вблизи и вдали поднимались предгорья, а осиновые заросли вспыхивали красным золотом в утренних лучах. Здесь Дейл вспугнул стаю диких индеек — больше сорока птиц. По сдержанной серой окраске с белыми крапинками, по изящным гладким телам было видно, что это самки. Ни одного индюка в стае не оказалось. Птицы беспорядочно побежали в траву; вскоре над нею покачивались только головы, а потом исчезли и они. Дейл заметил крадущихся койотов: те, очевидно, выслеживали индеек. Увидев его, они метнулись к деревьям, и он навскидку выстрелил в последнего. Пуля ударила низко, как он и хотел, но всё же слишком низко, лишь взметнув койоту в морду землю и сосновые иглы. Тот так перепугался, что вслепую шарахнулся в сторону, налетел на дерево, перекувырнулся, вскочил и скрылся в лесу. Дейла это позабавило. Он враждовал со всеми лесными хищниками, хотя уже понимал, что и пума, и медведь, и волк, и лисица так же необходимы в великом устройстве природы, как кроткие, прекрасные существа, которыми они питаются. Но одних он любил больше других и потому скорбел об этой непостижимой жестокости.

Перейдя широкую травянистую равнину, он вновь начал понемногу спускаться. В неглубоком овраге теснились осины и сосны, а вдоль сверкающего ручья тянулись тёплые, залитые солнцем прогалины. Тут он услышал клокотанье индюка и сразу свернул, пригнувшись и бесшумно обходя осиновую рощицу. На солнечном клочке травы стояло с дюжину крупных индюков, а то и больше; все подозрительно смотрели в его сторону, вытянув шеи, с тем диким, настороженным видом, который свойствен этим птицам. Старые дикие индюки были самой трудной добычей для охотника, скрадывающего дичь. Дейл подстрелил двух. Остальные побежали, словно страусы, с топотом ударяя по земле и расправляя крылья; разбежавшись, они подняли тяжёлые тела в шумный полёт. Летели низко, примерно на высоте человеческого роста, и вскоре исчезли среди деревьев.

Закинув обеих птиц за плечо, Дейл пошёл дальше. Вскоре он вышел к уступу лесного плато; внизу на целое лье тянулся склон, поросший соснами и можжевельником, а за ним лежала голая, блестящая пустыня, бесконечно уходившая волнами к смутной тёмной черте горизонта.

Маленький Пайн расположился на последней ровной площадке, среди редколесья. Дорога, шедшая вдоль быстрой речки с тёмной водой, разделяла скопление бревенчатых хижин, над которыми лениво поднимались столбы голубого дыма. Посёлок окружали кукурузные и овсяные поля, желтевшие на солнце; зелёные пастбища, усеянные лошадьми и коровами, тянулись к более густому лесу. Место, по-видимому, было естественной поляной: следов вырубки не замечалось. Пейзаж был слишком дик, чтобы назвать его пасторальным, но в нём царили тишина и покой; казалось, здесь, вдали от мира, живёт благополучная, счастливая община и мирно течёт её уединённая жизнь.

Дейл остановился перед опрятной бревенчатой хижиной с небольшим огородом, обсаженным подсолнухами. На его оклик в дверях появилась старуха — седая, согбенная, но на удивление проворная.

— Батюшки, да никак Милт Дейл! — радостно воскликнула она.

— Похоже, я, миссис Касс, — ответил он. — Вот, индюка вам принёс.

— Милт, добрый ты мой мальчик, никогда старую вдову Касс не забываешь… Ну и индюк! Первый, какого я этой осенью вижу. Мой Том бывало таких же приносил… Может, и он когда-нибудь домой вернётся.

Её муж, Том Касс, много лет назад ушёл в лес и не вернулся. Но старуха всё ждала его и не теряла надежды.

— Бывало, люди терялись в лесу, а потом возвращались, — ответил Дейл, как уже много раз говорил ей прежде.

— Заходи, заходи. Голодный ведь, знаю. Ну-ка, сынок, когда ты в последний раз свежее яичко ел или оладьи?

— Вам бы и помнить, — со смехом ответил он, входя вслед за нею в маленькую чистую кухню.

— Господи помилуй! Так это ж сколько месяцев прошло! — Она покачала седой головой. — Милт, бросил бы ты эту дикую жизнь, женился, домом обзавёлся.

— Вы мне всегда это говорите.

— И говорю, и ещё доживу до того, что ты меня послушаешь… Сиди вот тут. Скоро я тебе такого подам, что слюнки потекут.

— Какие новости, тётушка? — спросил он.

— Да какие в нашей глуши новости! Уж две недели никто до Сноудропа не добирался!.. Сэри Джонс померла, бедняжка. На том свете ей лучше… А у меня корова сбежала. Милт, как она в лес вырвется — совсем дикая становится. Придётся тебе по следу её разыскать, больше никто не сумеет. У Джона Даккера пумой тёлку задрало, а у Лема Хардена конокрады скакуна увели — ну, любимца его, ты знаешь. Лем прямо сам не свой. Кстати, Милт, а где твой здоровенный ходок, которого ты ни за что ни продать, ни одолжить не соглашался?

— Мои лошади в лесу, тётушка. Полагаю, там конокрадам до них не добраться.

— Ну и слава богу. Уж этим летом у нас скота наворовали, Милт, и не говори.

Готовя ему еду, старуха продолжала рассказывать обо всём, что произошло в посёлке с его последнего прихода. Дейлу нравились и её пересуды, и своеобразные суждения о жизни; а сидеть за её столом было необыкновенно приятно. По его мнению, нигде на свете не могло быть такого масла, таких сливок, такой ветчины и яиц. К тому же, когда бы он ни явился, у неё, казалось, всегда находился яблочный пирог — одно из немногих удовольствий, которых Дейлу недоставало в лесном уединении.

— Как там старый Эл Окенклосс? — спросил он наконец.

— Плох, плох, — вздохнула миссис Касс. — А всё пешком ходит и верхом ездит, будто ничего. Недолго ему на белом свете… Да, Милт, вот ещё: есть новость, какой ты сроду не слыхивал!

— Да что вы! — воскликнул Дейл, подбадривая разволновавшуюся старуху.

— Эл вызвал из Сент-Джо свою племянницу, Хелен Рейнер. Ей всё его добро достанется. Мы про неё немало слышали — говорят, красавица… Ну вот, Милт Дейл, твой случай! Брось лес, возьмись за работу… И женись на этой девушке!

— Не для меня такой случай, тётушка, — улыбнулся Дейл.

Старуха фыркнула.

— Много ты понимаешь! Да любая за тебя пойдёт, Милт Дейл, стоит тебе только платком поманить.

— За меня?.. С чего бы, тётушка? — спросил он, наполовину забавляясь, наполовину задумавшись.

Возвращаясь к людям, он всегда должен был приноравливать свои мысли к их понятиям.

— С чего? Ну право, Милт, одичаешь ты в своём лесу: то десятилетний мальчишка, то старше самих гор… Да здесь ни один молодой человек тебе в подмётки не годится. А у этой девушки — уж будь уверен — будет весь норов Окенклоссов.

— Тогда, может, не такая уж она завидная невеста, — ответил Дейл.

— Что ж, тебе их любить не за что, это верно. Но, Милт, женщины у Окенклоссов всегда хорошие жёны.

— Милая тётушка, размечтались вы, — серьёзно сказал Дейл. — Не нужна мне жена. Мне в лесу хорошо.

— Так и будешь всю жизнь, как индеец, жить, Милт Дейл? — резко спросила она.

— Надеюсь.

— Постыдился бы. Но какая-нибудь девушка тебя ещё переменит, мальчик. Может, эта самая Хелен Рейнер. Надеюсь на это и бога молю.

— Тётушка, допустим, меня она и переменит. А старого Эла ей не переменить. Он ведь меня ненавидит, вы знаете.

— Ну, я бы так не сказала, Милт. На днях встретила Эла. Он о тебе спрашивал. Говорил, что ты одичалый, но такие люди, по его мнению, нужны в переселенческих посёлках. Господу известно, сколько ты для нас доброго сделал! Милт, старый Эл твоей лесной жизни не одобряет, но зла на тебя не держал, пока твоя ручная пума не передушила столько его овец.

— Тётушка, не верю я, что Том хоть раз тронул овец Эла, — твёрдо сказал Дейл.

— А Эл верит, и многие другие, — ответила миссис Касс, с сомнением покачивая седой головой. — Ты ведь не клялся, что это не он. А те два пастуха клялись, будто сами его видели.

— Они видели пуму, только и всего. И перепугались так, что дали тягу.

— А кто бы не перепугался? Этакая зверюга кого хочешь напугает. Ради всего святого, не приводи его сюда больше! Никогда не забуду, как ты его привёл. В тот день в Пайне и люди, и дети, и лошади — все кинулись врассыпную.

— Да, только Том тут ни при чём. Тётушка, он самый смирный из моих питомцев. Разве он не пытался положить вам голову на колени и лизнуть руку?

— Ну, Милт, не спорю: твоя ручная пума вела себя лучше многих моих знакомых. Это так. Только с меня хватило и его вида, и того, что про него рассказывают.

— А что же рассказывают, тётушка?

— Говорят, стоит ему с глаз твоих скрыться — он дикий зверь. И кого ты прикажешь, того он по следу отыщет и убьёт.

— Я его для того и учил.

— Ну вот, когда к нам приходишь, оставляй Тома у себя дома, в лесу.

Дейл закончил обильную трапезу, ещё немного послушал старуху, затем взял винтовку и второго индюка и стал прощаться. Она вышла проводить его.

— Милт, ты уж скоро опять приходи, ладно? Хоть на племянницу Эла взглянуть — она через неделю будет.

— Как-нибудь загляну… Тётушка, вы моих приятелей, мормонских ребят, не видели?

— Не видела и не желаю, — отрезала она. — Милт Дейл, если кто тебя и захомутает, так это мормоны.

— Не беспокойтесь, тётушка. Хорошие ребята. В лесу со мной часто встречаются: то лошадь выследить просят, то свежего мяса добыть.

— Они теперь у Бизли работают.

— Вот как? — Дейл невольно вздрогнул. — Что же делают?

— Бизли так разбогател, что изгородь ставит. Слыхала, людей ему не хватало.

— Бизли богатеет! — задумчиво повторил Дейл. — Овец, лошадей, скота всё больше, надо думать?

— Господи помилуй! Да он, Милт, и сам не знает, сколько у него добра. Теперь он у нас самый большой человек, с тех пор как бедный старый Эл сдавать начал. Думаю, от успехов Бизли у Эла здоровья не прибавляется. В последнее время они, слышно, крепко ссорились. Не тот уж Эл, что прежде.

Дейл снова попрощался со старой приятельницей и зашагал прочь, задумчивый и серьёзный. Помешать Бизли будет трудно, а выступать против него — ещё и опасно. Почти не оставалось сомнений, что он пойдёт напролом и подомнёт под себя весь Пайн. По дороге Дейлу стали попадаться знакомые: его радушно приветствовали, расспрашивали о житье-бытье, и на время размышления прервались. Он отнёс индюка другой старой знакомой, а от неё направился к поселковой лавке. Это была просторная бревенчатая хижина, кое-как крытая дранкой; перед нею тянулся широкий дощатый настил, а у дороги стояла коновязь. К ней было привязано несколько лошадей; рядом бездельничала кучка мужчин в одних рубашках, без курток.

— Будь я проклят, да это Милт Дейл! — воскликнул один.

— Здорово, Милт, старый охотник! Чертовски рад тебя видеть! — приветствовал другой.

— Привет, Дейл! Вот уж кого приятно повидать, — протянул третий.

Встречаясь с этими знакомыми после долгого отсутствия, Дейл всегда испытывал особое сердечное тепло. Но стоило ему вернуться в родную близость леса, как оно быстро угасало. Причина была в том, что жители Пайна, за немногими исключениями, хотя и любили его и очень высоко ценили его лесную мудрость, считали его человеком незначительным. За то, что он любил дикую природу и предпочитал её жизни в посёлке и на ранчо, его причисляли к людям чужого склада. Одни полагали, что он ленив, другие — что беспутен, третьи считали его индейцем по уму и привычкам; многие называли тугодумом. Но было в их отношении и другое, что всегда добродушно забавляло Дейла. Двое из собравшихся попросили принести им индюшатины или оленины; третий захотел пойти с ним на охоту. Лем Харден вышел из лавки и стал уговаривать его разыскать украденного коня. Брат Лема просил выследить и пригнать домой одичавшую кобылу. Джесси Лайонзу нужно было объездить жеребёнка — терпеливо, без жестокости, к которой прибегали лихие наездники Пайна. Все наперебой осаждали Дейла своими просьбами, не подозревая, насколько лестным было для него такое признание. В эту минуту мимо проходили две женщины; их реплики перед входом в лавку ещё лучше показывали, чего стоил Дейл.

— Да ведь это Милт Дейл! — воскликнула старшая. — Вот повезло! У меня корова хворает, а мужики в лечении ничего не смыслят. Позову-ка Милта.

— Милта никто не заменит! — горячо откликнулась другая.

— Добрый день, Милт Дейл! — окликнула первая. — Как от этих лентяев освободишься, зайди ко мне.

Дейл никогда никому не отказывал в помощи, и потому редкие его посещения Пайна обыкновенно затягивались дольше, чем ему хотелось.

Вскоре по улице широким шагом подошёл Бизли. Уже собираясь войти в лавку, он заметил Дейла.

— Здорово, Милт! — сердечно окликнул он, подходя с протянутой рукой.

Радовался он искренне, но молниеносный взгляд, которым окинул Дейла, был вызван не радостью. При дневном свете Бизли предстал крупным, смелым, грубоватым мужчиной с резкими смуглыми чертами лица. В его напористой повадке чувствовался человек, который умеет быть хорошим другом и опасным врагом.

Дейл пожал протянутую руку.

— Как поживаешь, Бизли?

— Не жалуюсь, Милт, хоть работы столько, что не поспеваю. Не возьмёшься над моими пастухами старшим стать?

— Пожалуй, не возьмусь, — ответил Дейл. — Но всё равно спасибо.

— Что там в лесах делается?

— Индейки и оленей много. Медведей тоже хватает. Индейцы этой осенью рано на южную сторону перебрались. Но зима, думаю, поздняя будет и мягкая.

— Добро! А ты откуда идёшь?

— От своего лагеря, напрямик, — довольно уклончиво ответил Дейл.

— От лагеря! Никто его до сих пор не нашёл, — хмыкнул Бизли.

— Он там, наверху, — сказал Дейл.

— Небось эту свою пуму у входа в хижину на цепи держишь? — спросил Бизли.

По его мускулистому телу пробежала почти незаметная дрожь. Зрачки в жёстких карих глазах расширились.

— Том не на цепи. И хижины у меня нет, Бизли.

— Хочешь сказать, эта здоровенная тварь живёт у тебя в лагере ни связанная, ни за оградой? — потребовал ответа Бизли.

— Конечно.

— Не понимаю! Впрочем, я с пумами не в ладах. Не раз бывало: идёшь ночью, а пума за тобой. Не скажу, что боялся. Только я эту породу не жалую… Милт, ты у нас задержишься?

— Да, немного побуду.

— Заходи на ранчо. В любое время рад. У меня кое-кто из твоих старых товарищей по охоте работает.

— Спасибо, Бизли. Пожалуй, зайду.

Бизли отвернулся и сделал шаг, но тут, словно вспомнив что-то, снова обернулся.

— Слыхал, верно, старый Эл Окенклосс уж совсем выдохся? — спросил он.

На лице его словно проступила тяжёлая, упорная работа мысли. Дейл догадался: сейчас Бизли каким-нибудь словом или намёком попытается ещё продвинуть своё дело.

— Вдова Касс мне все новости рассказала. Жаль старого Эла, — ответил Дейл.

— Ещё бы. Конченый человек. И мне жаль, хоть Эл никогда честностью не отличался…

— Бизли, — быстро перебил Дейл, — при мне так не говори. Эл Окенклосс всегда был самым порядочным и честным человеком во всём нашем овцеводческом краю.

Бизли бросил на него быстрый мрачный взгляд.

— Дейл, твоё мнение здесь никого не переубедит, — неторопливо ответил он. — Ты в лесу живёшь и…

— В лесу живу, а думать могу и знать немало, — так же неторопливо перебил Дейл.

Мужчины удивлённо переглянулись. Таким Милта Дейла они ещё не видели. Бизли тоже не скрыл недоумённого удивления.

— Что же ты, к примеру, знаешь? — спросил он напрямик.

— Да хотя бы то, что в Пайне делается, — ответил Дейл.

Кто-то из мужчин засмеялся.

— А уж делается немало, это точно, — вставил Лем Харден.

Вероятно, проницательный Бизли прежде никогда не считал Милта Дейла человеком, с которым следует считаться, и уж наверняка не думал, что тот способен встать у него на пути. Но сейчас, возможно, что-то подсказало ему инстинктивное чутьё или он угадал в Дейле враждебность, столь же неожиданную, сколь и озадачивающую.

— Дейл, у нас с Элом Окенклоссом разногласия. Давно уже, — сказал Бизли. — Многое из его добра — моё. И ко мне вернётся. Теперь, надо полагать, люди станут выбирать: кто за меня, кто за Эла. Большинство за меня… А ты на чьей стороне? Элу Окенклоссу ты никогда не был нужен, да к тому же он при смерти. Ты за него пойдёшь?

— Да, пожалуй, за него.

— Что ж, рад, что ты высказался, — отрывисто ответил Бизли и ушёл тяжёлой поступью человека, готового смести со своей дороги любое препятствие.

— Милт, зря ты Бизли против себя настроил, — сказал Лем Харден. — Он скоро тут всем заправлять будет.

— Уж место Эла он займёт, это точно, — заметил другой.

— Молодец Милт, что за бедного старого Эла заступился, — заявил брат Лема.

Дейл отделался от них и задумчиво пошёл по дороге. Знание о замысле Бизли уже не так тяготило его, а решение держать язык за зубами представлялось самым разумным. Прежде чем отправляться к старому Элу Окенклоссу, нужно было всё обдумать; для этого он на час укрылся в уединении под соснами.

Глава III

После полудня Дейл, исполнив кое-какие поручения старых друзей из Пайна, неторопливо направился к ранчо Окенклосса.

Низкий квадратный дом из камня и брёвен, необычайно просторный, стоял на небольшом холме в полумиле от посёлка. Жилище и крепость одновременно, он был первым строением в этих местах, и не раз во время постройки приходилось отбиваться от индейцев. Впрочем, с некоторых пор апачи совершали свои свирепые набеги лишь к югу от Белых гор. Из дома Окенклосса были видны амбары, навесы, загоны всевозможных размеров и очертаний и сотни акров хорошо обработанной земли. Овсяные поля под послеполуденным солнцем переливались серыми и жёлтыми волнами; огромное зелёное пастбище разделял ручей, обсаженный ивами. Здесь паслись табуны, а дальше, на открытых холмистых равнинах, рассеялись стада коров.

Всё на ранчо свидетельствовало о долгих годах упорного человеческого труда. Ручей орошал зелёную долину между усадьбой и посёлком. Но воду для дома брали с высокого лесистого склона горы, и подавалась она весьма простым способом. Сосновые брёвна одинаковой толщины, с выдолбленным в каждом глубоким желобом, уложили торец к торцу; блестящей линией водовод спускался по склону, пересекал долину и поднимался на холм к дому Окенклосса. Возле дома выдолбленные половины брёвен скрепили попарно, получив подобие трубы. Таким образом вода здесь текла в гору — одна из достопримечательностей, прославивших ранчо и неизменно вызывавших удивление и восторг у маленьких жителей Пайна. Две добрые женщины, ведавшие большим хозяйством Окенклосса, нередко приходили в ужас от странных предметов, приплывавших к ним на кухню с непрерывной струёй прозрачной холодной горной воды.

В этот день Дейл застал Эла Окенклосса в тени крыльца за разговором с пастухами и скотниками. Окенклосс был невысок, чрезвычайно могучего сложения, с огромными плечами. Седины у него не было, старым он не выглядел; и всё же в лице замечалась усталость — какие-то неясные бледные складки страдания, опускавшиеся вниз и выдававшие возраст и уход жизненных сил. Крупные черты были правильны и красивы, открытые голубые глаза — чуть печальны, но ещё полны огня.

Дейл не знал, как встретят его визит, и нисколько не удивился бы, если бы его прогнали. Он много лет не ступал сюда. Поэтому его удивило, что Окенклосс отослал пастухов взмахом руки и встретил его без всякого особенного выражения на лице.

— Здравствуй, Эл! Как поживаешь? — непринуждённо спросил Дейл, прислоняя винтовку к бревенчатой стене.

Окенклосс не встал, но подал руку.

— Вот что, Милт Дейл: пожалуй, впервые я тебя вижу и не могу на лопатки уложить, — ответил хозяин.

В голосе его слышались и раздражение, и щемящая грусть.

— Значит, нездоровится тебе, — сказал Дейл. — Очень жаль, Эл.

— Нет, не в том дело. Сроду не болел. Просто выдохся, как конь: был сильный, работал охотно, да надорвался… А ты, Милт, ни на день не постарел. В лесу живёшь — годы над головой пролетают.

— Да, чувствую себя прекрасно. О времени и не думаю.

— Что ж, может, не такой ты и дурак. Я последнее время сам об этом задумываюсь, с тех пор как время подумать появилось… Только, Милт, богаче-то ты не становишься.

— Эл, у меня есть всё, что я хочу и что мне нужно.

— Зато ты никого не кормишь. Никакой от тебя миру пользы.

— Тут мы с тобой не сходимся, Эл, — ответил Дейл, медленно улыбаясь.

— Да уж, никогда не сходились… Так ты, значит, просто старика проведать зашёл?

— Не совсем, — задумчиво ответил Дейл. — Сперва хочу сказать: я возмещу тебе тех овец, которых, как ты всё твердил, загрызла моя ручная пума.

— Возместишь? Это как же?

— Их ведь немного было?

— Голов пятьдесят.

— Так много! Эл, неужели до сих пор думаешь, что старина Том их загрыз?

— Хм! Милт, я это чертовски хорошо знаю.

— Эл, откуда ж тебе знать то, чего я сам не знаю? Рассуди здраво. Не будем опять из-за этого ссориться. Овец я тебе возмещу. Отработаю…

— Милт Дейл, ты спустишься сюда и отработаешь мне пятьдесят овец?! — недоверчиво воскликнул старый скотовод.

— Конечно.

— Ну, будь я проклят!

Он откинулся назад и проницательно посмотрел на Дейла.

— Что на тебя нашло, Милт? Слыхал, что племянница моя приезжает, и решил за ней приударить?

— Да, Эл, её приезд имеет прямое отношение к моему предложению, — серьёзно ответил Дейл. — Но ухаживать за ней, как ты намекаешь, я и не думал.

— Ха-ха! Такой же жеребчик, как все здешние. Впрочем, это добрый знак. Только женщина и сможет тебя из лесу выманить. Но, парень, эта моя племянница, Хелен Рейнер, ещё поставит тебя вверх тормашками. Я её не видел. Говорят, вся в мать. А Нелл Окенклосс — вот это была девушка!

Дейл почувствовал, что краснеет. До чего же непривычный для него разговор!

— Честное слово, Эл… — начал он.

— Не ври старику, сынок.

— Врать? Я никому не вру. Это, Эл, врут люди, что живут в городах и вечно обделывают дела. А я живу в лесу, мне там врать незачем.

— Ну, обидеть-то я тебя не хотел, — отозвался Окенклосс. — И, может, в твоих словах что-то есть… Мы о тех овцах говорили, которых твоя большая кошка загрызла. Так вот, Милт, доказать я этого не могу, это верно. А скажу, с чего я так решил, — может, ты меня и за выжившего из ума примешь. Дело не в словах тех мексикашек-пастухов, будто они пуму в отаре видели.

— А в чём же? — с живым интересом спросил Дейл.

— Год назад я твоего зверя увидел. Он перед лавкой лежал, а ты внутри что-то покупал, припасы, должно быть. Словно с врагом лицом к лицу столкнулся. Потому что, чёрт меня побери, стоило ему мне в глаза взглянуть — я сразу понял: виноват! Вот так!

Старик ожидал, что над ним посмеются. Но Дейл остался серьёзен.

— Эл, я понимаю, что ты почувствовал, — ответил он так, словно речь шла о человеческом поступке. — Не хотелось бы мне в старине Томе сомневаться. Но он всё-таки пума. А звериные повадки — дело странное… Как бы там ни было, Эл, за овец я тебе возмещу.

— Нет, не возместишь, — быстро возразил Окенклосс. — Забудем об этом. Ты предложил — поступил честно. С меня хватит. Так что можешь о работе больше не тревожиться, если тревожился.

— Я ещё кое-что хотел тебе сказать, Эл, — нерешительно начал Дейл. — О Бизли.

Окенклосс резко вздрогнул, лицо его вспыхнуло. Он поднял большую дрожащую руку. Дейл мгновенно понял, до чего расшатаны нервы старика.