Постельный раб. Книга 1

Я научилась жить без души, вернее, по правилам: на лице маска добродетели, поступки правильные, поведение, заслуживающее уважения, достойная репутация, а на первом месте – воплощение на практике личной теории, что в хозяйстве свободные люди полезней рабов. Безусловно, я им сочувствовала, жалела, но не настолько.

И вот какой-то чужак, пленник, не связанный со мной никакими узами родства или дружбы, сначала заставил нарушить закон, потом похоронить репутацию, а теперь добрался до души! Вытащил её, нежную, непривычную к боли, вывернул наизнанку. И она засаднила, забилась, зацарапала по живому!

- Уйдите все! – распоряжаюсь, не позволяя усомниться в приказе. - Марица, давай простыню и тоже иди!

Парни неохотно отпускают раба и, оглядываясь уходят за дверь, служанка с ними. Уверена, все трое заняли пост с другой стороны и, если что, вбегут тут же. Но при желании Исмаэль успеет свернуть мне шею или резануть по горлу осколком зеркала. На это сил у него ещё достанет.

Иду к нему. Пускай делает, что хочет, но вот так просто стоять столбом и любоваться, как из него капля за каплей утекает жизнь, не могу. Это я виновата! Я!

Глава 12.

Да, возможно, он бы всё равно умер от непосильной работы, где-нибудь в каменоломнях, куда обычно отправляют пленников. В приличные дома брать таких рабов не принято и опасно. Сгинул бы на медных рудниках от чахотки и постоянного недоедания, или за строптивый характер его до смерти забил бы очередной надзиратель, но это было бы не моё дело, я бы не знала.

Однако, цепочка событий с того злосчастного момента, как я оказалась на дороге одновременно с караваном, чуть не убилась, а он спас, а потом, решив быть доброй и благодарной, спасти от тяжёлой участи или смерти, выкупила нечестным способом, связала наши судьбы, и теперь мне нести ответ за то, что творится с этим парнем.

И уже есть за что ответить! Хотя он не вправе спросить, хозяйка всегда права. Но я не прячусь,

- Прости меня, Исмаэль! – подхожу вплотную, прижимаюсь к его окровавленному телу, обвиваю руками шею и припадаю щекой к груди.

Сердце бьётся раненой птахой: тук-тук, тук-тук всё тише и слабее.

- Я очень виновата перед тобой! Очень, очень! Но я исправлю!

- Вы испачкались, госпожа, - говорит чуть слышно, отворачиваясь в сторону и отгораживаясь, отдаляясь внезапным «Вы».

Противно, значит… Я ему противна. И себе-то противна! Как я могла забыть? Ведь знала же, что такое попасть во власть к тирану! Сама почти три года прожила почти в рабстве, всех своих отпустила по той же причине, а его бросила! Пускай, мой отец - здравомыслящий человек, но сострадания к рабам не питал никогда, они для него не люди.

Отстраняюсь, не важно, что моё платье теперь тоже в кровавых пятнах, это просто платье. Исмаэль, пошатнувшись, опирается спиной о стену и сползает по ней на пол. Ждать больше нельзя.

- Дай мне один единственный шанс! Умоляю!

- Зачем? – едва шелестит губами.

- Как жить, если ты вот так уйдёшь?! Не смогу непрощённой!

- Я не держу обиды, сделали, что смогли. Но лучше бы Вам ничего не делать…

- Шанс, Исмаэль!

- Делайте, что хотите, - он ослаб, и сопротивление его ослабло. А, может, всё-таки, поверил?

- Марица, воды! – кричу, отрываю широкую полосу от простыни, перевиваю жгутом и перетягиваю одну упавшую плетью руку, затем другую.

- Вот, хозяйка! – служанка у меня бойкая, расторопная, уже сгоняла к нему в комнату для купаний, почерпнула из ванны, что припасена была для мытья, и притащила широкую чашу. Закатала рукава и принялась аккуратно смывать кровь.

- Кажется, останавливается, - гляжу, из ран уже не течёт, а лишь сочится. Но потеря слишком велика, мужчина прикрыл глаза и, не удивлюсь, если потерял сознание.

- И с чего он так? – недоумевает Марица. - Неужто, думает, ему у вас хуже будет, чем у батюшки вашего?

- Наверное, - а что я ещё могу ответить? Подозреваю, что причина не в этом.

Гордость в нём человеческая осталась, и не важно, что кормить будут лучше, или избивать перестанут. Он же не скот, а человек, и человеческое в себе не утратил. Как только выпал шанс свести счёты со своей скотской жизнью, так и воспользовался. Значит, обещаниям моим не поверил.

- Но я с ним поговорю!

Что скажу? Человеку, мужчине, волею судьбы не погибшему в честном бою, оказавшемуся игрушкой по прихоти взбалмошной госпожи, которая и спасение-то не смогла толком осуществить.

Забинтовав запястья, пытаюсь расшевелить,

- Э-эй! – трогаю аккуратно за плечо. Оно тёплое, значит, жив, и это радует, - Исмаэль, всё позади!

Но он только едва приоткрыл глаза и снова опустил веки, спрятавшись от меня под невероятно длинными пушистыми ресницами.

- Алексис, Михаэлис! – пора парням поработать.

- Что угодно, госпожа? – тут же вбегают и встают навытяжку.

- Перенесите его в мои покои, а ты, – обращаюсь к Марице, - найди горничную, пускай приберёт здесь всё.

- Зеркало новое заказывать? – интересуется дворецкая.

- Нет! Никаких зеркал, ваз, статуэток! И, вообще, сама проконтролируй, чтобы ничего острого, колющего и режущего не осталось. И никаких верёвок!

- Так у него ошейник! – Марица правильно поняла, что я имею ввиду.

- М-да… - я уже сама на него посматриваю, - тут надо к Василису твоему, без кузнеца никак. Это после.

- Парни, давайте в мою гостиную на диван, да поосторожней! – распахиваю перед ними двери.

- Госпожа, он же Вам своими портками весь бархат перепачкает! – возмущается Алексис.

- Я застелю! – мечется под ногами Марица, - там ему одёжа в ванной припасена, штаны свежие и рубаху могу захватить.

- Давай!

Через пять минут Исмаэль лежит у меня на диване. Штаны и впрямь в крови выпачканы, как по рукам текло, так на них и попадало, бурые дорожки нарисовались и уже начали засыхать.

- Штаны в печку. Да чаю сладкого принесите, - распоряжаюсь и встаю перед дилеммой: кто парня раздевать будет?

В принципе голым его уже видели все, кому ни лень. Так что не важно. Но ему-то каково? Вдруг очнётся?

Нет я, конечно, не пуританка и не белоручка. С нашими бабами на маслобойне мутовки кручу до огня в ладонях, землю чуть ли не на зуб пробую, определяя благоприятное время для посева. Видела, как свинки поросятся, и поросяток маленьких тискала в руках. Но чтобы раба раздевать?

Это что-то новенькое! Тем более, там у него такое!

О чём я только думаю? Он чуть не умер, и не ясно выкарабкается ли, а я ту золотую клеть позабыть не могу! Так-то из-за неё толком ничего не видно. Что уж там за чудо? Я вообще имею мало представления, каким оно должно быть. Только у мужа привелось, так разве ж это чудо? Так себе чудышко. Но этот-то не муж!

Походив вокруг лежащего ничком мужчины, раздумываю, не поручить ли сие ответственное дело Марице, резво прибежавшей с большим бокалом с кухни, или кому-нибудь из парней охранников, но памятуя о том, что всё разнесётся по округе, выпроваживаю дворецкую, запираю двери гостиной изнутри и решаю совершить подвиг самостоятельно.

Пока Марица разбирается с уборкой комнаты, парни разошлись в дозор вокруг особняка. Всё успею. На всякий случай тормошу, а то сейчас потяну за пояс, а он очнётся и подумает бог весть что.

- Исмаэ-эль! Ты жив? – лучше бы ему очнуться, да самому переоблачиться в чистое, я бы ушла в спальню. Мне не любопытно. Но он слишком слаб, простонал что-то и опять отъехал.

- Ну, что ж, Северина, - говорю сама себе, - рабу ты ещё не прислуживала, давай, рискни!

С этими словами начинаю распутывать шнуровку на поясе его полотняных порток, ещё раз убеждаясь, что парень очень худой. Распутав, потихоньку стаскиваю, потянув за штанины, стараясь не пялиться на его богатство и заклинаю,

- Только бы не очнулся, только бы не очнулся, только бы…

Глава 13.

Ничто не мешает разглядеть папочкин сюрприз вблизи.

Чисто выбритый плоский, ввалившийся живот, как и полагается сходящий треугольником к паху, вместо того чтобы завершится естественными мужскими достоинствами, венчает та самая злополучная клеть.

Корзинка не корзинка, сетка не сетка, скорее, сеть в форме чулка, да не простая, а золотая! Как она на нём оказалась? В смысле, силком натянули?

Тонкое плетение, соединённое некрупными клетками, примерным интервалом, что женский пальчик пролезет. Смотрю и не знаю, что делать! То ли освободить птичку из клетки, пока не очнулся, то ли надеть на человека свежие штаны и сделать вид, что ничего не заметила?

Немного помаявшись, выбираю второе. Надо будет потом отдать ему этот чёртов ключик, чтобы сам отпер.

Интересно, эта штуковина ему не мешает? Да хотя бы в туалет ходить? И жёсткая, наверное?

Не удержав в узде любопытство, аккуратно касаюсь кончиком пальца извитой цепочки. Ну, так-то за счёт частых мелких звеньев гибкая, даже текучая, а в ней столько всего… интересного!

- Северина, - одёргиваю себя, - надень парню штаны поскорей, пока он без чувств! А то придёт в себя и заедет тебе в лоб, что на драгоценности его покушаешься! Реально, драгоценности! Клетка-то из чистого золота!

А вот интересно, как это закреплено? Её просто так стянуть можно?

Осторожно поддеваю ноготком золотую нить и пытаюсь немного оттянуть. Неподдаётся, гадина! Да как же устроена эта хреновина?! Где замочная скважина?

- Ай! – крепкий болезненный захват, так что пальцы хрустнули, оказывается настолько неожиданным, что едва не падаю в обморок.

- Не получишь! – Исмаэль очнулся очень несвоевременно и, несмотря на слабость и бледность, не выпускает, и глаза сверкают гневом.

Собираю остатки самообладания и говорю, как можно безразличней,

- Очень надо! Тоже мне богачество! – хочу отвернуться и отойти на безопасное расстояние, но он держит. - Пусти!

- Ещё полезешь, убью! – угроза вполне реальна, аж ноги подкашиваются!

Потом отпускает,

- Простите, госпожа! – уже совсем другим тоном и с опущенной головой.

- Не полезу! Я штаны тебе собиралась сменить, те в крови, - растираю пальцы. Синяки обеспечены. - Могла парней из охраны попросить или прислугу, но не хотелось лишних разговоров. Но раз уж очнулся, сам оденешься. Там и рубаха.

- Почему ты помешала мне? – перепады настроения у моего раба на высоте. Только что «Простите, госпожа» и уже на «ты»! Но, что делать, его и самого так носит из стороны в сторону.

- Потому что ты дурак, Исмаэль! – набрасываю покрывало, чтобы не смущать и самой не смущаться. Подаю кружку со сладким чаем, вернее, подставляю ко рту, приподняв его за плечи. - То вешаешься, то вены режешь. Всё плохое с тобой уже случилось, и ты выстоял, выжил, а теперь, когда маячат на горизонте лучшие дни, решил свести счёты с жизнью.

- Я тебе не верю! – оторвался на секунду и снова припал к кружке. Пьёт жадно, так что по бокам стекает, чуть ли не захлёбывается, допив, продолжает обвинительную речь, - папаша твой - изверг ненормальный, а ты плоть от плоти – его порождение.

- Уж прямо исчадием ада обозвал! – вытираю впалую грудь с каплями чая. - У меня ещё и мать была, вообще-то. Правда, я её совсем не помню. Она умерла, когда я была маленькой.

- Прости! – вроде как сожалеет.

- Да ладно! У тебя есть полное право не верить. Но ведь свести счёты с жизнью никогда не поздно, может повременишь? Вдруг я не вру?

- Ты же обещала на цепь меня посадить?!

- С ума сошёл? Когда? У меня и цепей-то нет!

- Думаешь, я ничего не помню? Как Барышу этому толстому рассказывала: посажу на цепь и буду дрессировать! – точно! И это вспомнилось! Говорила! Стыдоба! Ещё бы он мне поверил!

- Да врала я! Что мне надо было ему сказать? Понравился пленник ваш до такой степени, что мимо проехать спокойно не могу? – что кстати, полная правда. - Знаешь, какую бы он цену заломил? А у меня с собой всего ничего денег было. Я ж не на базар ехала, а к отцу в гости!

Молчит, обдумывает. Пытается сесть, а сам, боги мои! Белее простыни, на которой лежал, и колени дрожат.

- Лежи! Куда собрался? – надо бы предложить отцепить ту штуку, но не смею, а то скажет: освобождаю, чтобы накинуться на него бедного с крамольными целями. Фиг с ним, захочет снять, сам попросит.

Пока он что-то там пытается, объясняю планы на ближайшее время, чтобы хоть немного вдохновить человека,

- Завтра к кузнецу пойдём, чтобы удавку срезал, если восстановишься, конечно, а нет, повременим.

- Завтра! – тоном, не терпящим возражений.

- Это хорошо! Забывай всё, чему тебя дрессировали. У меня нет рабства в поместье!

- Один я раб?

- Ну, а что поделать? Не повезло… Но, знаешь, разницы между тобой и остальными слугами не будет. Заживёшь ещё получше многих.

- Отпусти! Ничего не надо, просто отпусти! Как ошейник снимешь, никому и дела до меня не будет.

- Поймают, погибнешь.

- Не важно! Я не выдам вашего секрета с купцом, рта не раскрою, пускай хоть калёным железом жгут! – горячится, на всё готов.

И я верю, что не выдаст, но также прекрасно знаю, что не выживет и не спасётся.

- Нет, не отпущу.

Взгляд тут же тускнеет, в следующий миг снова прорывается в нём буйство,

- Всё ложь! Ты такая же лживая стерва, как и все в этой поганой стране! – злится до слёз, едва сдерживается, но я понимаю, как ему плохо.

- Ты не понял, Исмаэль, я хочу освободить тебя, очень хочу! – вот уже и оправдываюсь перед рабом. - Но это не в моей власти. Буду думать и найду какой-нибудь выход, но пока не нашла, придётся тебе жить здесь.

- Врёшь! Я не верю! – закрывает руками лицо. – Как же я всё это ненавижу!

Господи, что же делать-то? Я сама уже чуть ли не реву от бессилия! Как помочь?

Глава 14.

Несдержанным порывом меня толкает к Исмаэлю. Подползаю, обнимаю его костлявую фигуру, прижимаю лохматую голову к груди и шепчу,

- Тише, тише! Не горюй, - глажу острые лопатки, - мы обязательно что-нибудь придумаем. Верь мне! Я знаю, как трудно поверить после всего, что случилось, но ты поверь, - по содроганию плеч понимаю, что не сдержался парень, так и не мудрено. - Исмаэль, надо жить. Господь покажет выход. Мне тоже было трудно, плохо, я не всегда была госпожой в этой красивой тюрьме, и знаешь, сколько времени мне пришлось ждать свободы? – Он молчит, но затаил дыхание, значит, слушает, - три года!

- Три?

- Да! Долгих мучительных три года! Я не знала, сколько их будет и ни на что не надеялась, но оказалось три. Не так уж и много в сравнении с жизнью.

- Три вытерплю как-нибудь…

- Я не называю цифру, сколько придётся, но обещаю сделать всё, что в моих силах!

- Только не обмани! – отстраняется. Глаз поднять не смеет.

А я бы так и гладила непослушную смоляную гриву, так бы и обнимала твёрдые плечи, так бы и чувствовала его горячее дыхание на своей груди.

Но нет! Я – госпожа Северина, читай льдина, а потому во всём нужна мера. В общении с красивыми мужчинами, которых от меня воротит, тем более.

- Одевайся, Исмаэль, я позову служанку, чтобы принесла еду сюда. Поужинаешь со мной.

Он чуть живой так, что одеваемся вместе. Я натягиваю на его худое тело простую полотняную рубаху, осторожно просовывая раненые руки в широкие рукава, спускаю по плечам на спину, после чего он валится на подушки. Со штанами более чем скромно, поступаю так же. Сначала штанины на обе ноги, потом завожу под покрывало, и по мере натягивания, сдвигаю его кверху. Так доходим до пояса, он лишь приподнялся немного, а я завязала.

- Вот и молодец!

Отпираю двери, звоню в колокольчик, коим пользуюсь крайне редко, по обыкновению, выходя по нужному делу сама. Но Исмаэля без пригляда оставлять опасно, поскольку потенциальных орудий смерти в моих покоях полно! Один набор для маникюра чего стоит! Парень хоть и лежит, как дитя безвинное, но не удивлюсь, если на последний подвиг силёнок наскребёт.

- Госпожа! – Марица тут, как тут, - Нэтти уже почти навела порядок в комнате… - мешкает, косясь на Исмаэля, лежащего на диване, но достойно выходит из положения, - вашего гостя.

- Спасибо, дорогая, вели Марте подать ужин сюда на две персоны, - потом поправляюсь, - на три! Мяса побольше!

- Будет исполнено! – улетает, только пятки сверкают.

А нам надо поговорить.

Подсаживаюсь на диван на расстоянии вытянутой руки к моему невольнику,

- Исмаэль, давай сразу проясним ситуацию.

Он опять настораживается.

- Не пугайся, просто ты должен знать наши порядки.

- Слушаю, - пытается сесть.

Останавливаю,

- Лежи, как лежишь.

Повинуется.

А я пытаюсь кратенько изложить проблему,

- Как ты уже понял, я незаконно приобрела тебя, - его от последних слов заметно коробит. - Прости, но это факт, и ты должен принять его, – снова понурая голова. - Если этот секрет станет известен властям, не поздоровится никому: ни тебе, ни мне, ни купцу, который тебя продал. Это вопрос жизни и смерти. Именно смерти, потому что по всем бумагам и отчётам, ты - учтённая потеря, заложенная в план, - звучит мерзко. - И воскресить тебя для мира по-простому не получится.

Перебивает, неуверенно взглядывая,

- Почему тогда не позволяешь мне сбежать? Это считай, что умереть. Всем бы стало легче. Мёртвая душа уже есть, осталось избавиться от тела, и воцарится гармония! – надо же, какие складные мысли рождаются в этой, отнюдь не рабской голове!

- Потому… - интересно, почему я остановила его? Впуталась в незаконную сделку? Из благодарности? Из банального человеколюбия? Вот у меня в голове ничего путного в ответ не родилось, - потому, что не затем я тебя выкупала!

Лицо Исмаэля каменеет на глазах,

- Только попробуй сделать меня своим постельным! Убью и сам убьюсь!

Хочу разораться на него, надавать пощёчин, затопать ногами и выгнать из своих апартаментов взашей! Оскорбительно, право слово, слышать такие речи! Противно ему, видите ли, в любовники ко мне идти, аж до самоубийства! Как будто мне это надо! Да я сама тебя не подпущу на пушечный выстрел!

Но если заистерю, то продемонстрирую слабость, а ещё подумает, что угадал. Поэтому усилием воли натягиваю на лицо надменную ухмылку,

- Постельным?.. А не высоко ли мостишься, парень? Или размечтался, что могу тебя, тощего, грязного охламона допустить до своего тела?

Он краснеет. Это, тем более, удивительно, что бледный, как полотно только что был.

- Или считаешь, мне выбрать не из кого?

- Прости! – аж уши горят. В глазах стыд и вина слились воедино, - я неправильно понял!

- Так вот я и говорю, чтобы ты всё понимал правильно! В свою постель не допущу, можешь не мечтать. Но для всех без исключения ты будешь считаться моим постельным рабом до тех пор, пока не придумаю, как выйти из положения. Это – лучший аргумент, почему среди вольного народа у меня завёлся один единственный невольник, который живёт господской жизнью. Нам лишние проблемы ни к чему! Этот способ тебя спрятать на виду у всех – самый оптимальный. Тем более, папочка мой заботливый это уже провозгласил. Ты для всех – его подарок мне. Ясно?

- Да, госпожа, я всё понял, - кивает понуро, потом вскидывается, - тогда зачем?.. – тут стук в двери.

Они распахиваются, и Марта с Вестой вкатывают столик, на котором нагромождена целая батарея блюд и блюдечек, а ароматы!

И я понимаю, что дико проголодалась. Благодарю кухарок, а сама кошусь на Исмаэля.

Он отвернулся и глядит куда-то в угол, будто безразлично, но под широким ошейником кадык ходит вверх-вниз, ага! Давимся слюнями! Ну что ж, жить будешь, парень, раз ничто человеческое не чуждо.

Глава 15.

На ужин оказался запечённый молочный поросёнок, по обеим сторонам блюда молодой картофель, овощи с огня, и много-много зелени. Вырезаю из задней части небольшой кусочек, пробую,

- М-мм! Божественно! Это просто восхитительно! – причмокиваю слишком громко, чтобы Исмаэль не смог остаться равнодушным. - А на десерт сегодня вишнёвый пудинг со взбитыми сливочками.

- Заглядываю, чем там мои мастерицы ещё расстарались.

- А мне можно? –

Ну, наконец-то здравые мысли!

- Ну это уж сам решай. За твою кончину с меня никто не спросит. Вот и подумай, если есть повод отложить смерть, тогда давай к столу. Имей в виду: плохое настроение портит аппетит… и мне тоже!

Второго приглашения не требуется, чуток помедлив, усаживается напротив.

- Вот, - отделяю от поросёнка приличный ломоть и, порезав, чтобы ему лишний раз не напрягать травмированные руки, передаю на тарелке, - давайте-ка, принц заморский, я за Вами поухаживаю слегка, - подшучиваю, а он дёргается, и в глазах ужас. С чего бы? – не волнуйтесь, Ваше Высочество, еда не отравлена. Видите, - первый кусок отправляю себе в рот, - вкуснота-а нечеловеческая.

Проследив с голодным вниманием, как еда пролетела мимо, больше не раздумывает. Но запястья кровят сквозь повязки. Беру дело в свои руки. А потом кусок за куском с моей вилки исчезают во рту страдальца. Сразу видно, давненько парень мяса не едал.

Представляю, как батюшка родимый строптивцев укрощает. Поди-ка из лохани, стоя на четвереньках, хлебал, какое-нибудь пойло.

- Ну и славненько, - вряд ли после такого ужина, его посетит дурная идея свести счёты с жизнью. Можно выдохнуть.

- Благодарю Вас, госпожа! – а у самого моська лоснится. - Наверное, это сон. Поем хотя бы во сне.

Шутит - уже хорошо.

Чтобы внести полную определённость, предлагаю,

- Северина… Когда никого нет рядом, просто Северина. - Соображаю с опозданием, прочтя новые сомнения в глазах, - спать со мной не будешь! Уймись!

Больше не разговариваем. Парню не до болтовни. Уплёл поросёнка больше половины и гарнира щедро. И пару пшеничных лепёшек, до сих пор хранящих тепло печи. Когда ломаю верхнюю с хрустом напополам, открывая пузырчатую пористость внутреннего узора, разносится аромат свежеиспечённого теста.

Просит сам,

- Хлеба!

Бог ты мой! Даже хлеба не давали!

И он ест! Не жрёт, накинувшись, как голодный пёс, а ест. С аппетитом, быстро, но прилично. Не чавкает, не давится от жадности, просто ест, как обычный очень изголодавшийся, но воспитанный человек.

Решаю, пусть всё будет, как будет. Ничего прятать не стану, задумает, орудие смерти из чего угодно смастерит. Но сдаётся мне, эта тема закрыта. И первоначальную идею, привязать его за ошейник к ножке дивана на ночь, так чтобы лежать на нём мог, но ни до чего не дотянулся, отбрасываю. Пойдёт к себе.

Исмаэль, меж тем, насытился довольно быстро. Вижу, что глазами мог бы ещё, но на вопрос,

- Добавку?

Отвечает,

- Благодарю, госпо… - поправился, - Северина! Достаточно. Боюсь с непривычки получить проблемы.

Надо же, какие речи учтивые!

- Ты очень хорошо говоришь по-риголейски, - делаю комплимент и наливаю вина в бокалы себе и ему.

- Учитель хороший был, - отвечает туманно.

То ли ещё на родине научился, то ли у отца в имении дрессировка.

- Давай выпьем за… твою будущую свободу, Исмаэль! – предлагаю тост.

Он сначала сомневается, но за такое как же не выпить, кивает,

- Вы очень добры, я выпью за Вас!

Вот вам, и раб! Да в моём поместье вряд ли найдётся такой учтивец!

После второго, а потом и третьего бокала, вместо того, чтобы у гостя развязался язык, стали закрываться глаза, и он, скромно извинившись,

- Госпожа, - всё-таки, госпожа, - я так устал, простите, немного посплю, - начал сползать на пол!

- Стоп-стоп! Пошли-ка, дружок, в свои апартаменты!

Пока не растянулся основательно, помогаю кое-как встать и почти на себе препровождаю в персональные покои,

- И не делай глупостей! Я верю в твоё благоразумие.

Там уже чистота и порядок, Нэтти позаботилась. Опираясь на моё плечо, Исмаэль доползает до постели и падает прямо плашмя.

Последнее, что слышу,

- Наверное, я всё-таки, умер и попал в рай!

Выдергиваю из-под него одеяло, укрываю. Ночами у нас свежо, а он, борясь со сном, перехватывает мою руку, подносит к губам и касается нежно-нежно,

- Вы – мой ангел!

- Отдыхай, Исмаэль, - шепчу уже сонному, - я увы не ангел, но хранителем попробую для тебя стать…

Потоптавшись возле дверей, всё же принимаю решение запереть снаружи. С собой, так и быть, пускай творит, что захочет, но сбежать и баламутить усадьбу, не позволю. Надо ещё присмотреться к парню. К тому же, если схватят его за пределами поместья с рабским ошейником, на котором клеймо фамилии Краулис, то вернут обратно, и вопросов неудобных потом не оберёшься. А мне они не нужны.

Жаль, планы поменялись, думала, выпьет человек, расслабится и решит, что пора снять то чудо, что у него в штанах красуется. Да не учла, что после трудного дня ему и капли хватит, чтобы отъехать. Тем более, крови потерял столько.