Постельный раб. Книга 1

Элина Градова

Постельный раб. Книга 1

Пролог

- Это что? - вернее, - Кто это, папа? – отец хохочет заливисто и искренне, вытирая набежавшие смешливые слезинки в уголках глаз,

- Это Ваш личный раб, госпожа Северина, - ещё и дразнится, - как же Вы могли позабыть, что купили себе мальчика для утех? Вот, он готов к исполнению обязанностей, - хитро подмигнув, добавляет, - любых! – и даже не краснеет.

Последнее дополнение предпочитаю пропустить мимо ушей, вернее, сделать вид.

- Раб?! – что за чертовщина?

- Чертовщина то, что купила, а теперь отказываешься, хотя я полгода занимался его воспитанием, чтобы ты была довольна, дочурка.

- Это какая-то ошибка, пап, у меня нет рабов.

С тех пор, как почил в бозе мой старый супруг – большой охотник поизмываться над подневольным людом, я всех рабов распустила. Вернее, вольные грамоты подписала. И предложила остаться служить по собственной воле за жалование, а нет, идите, никого не держу. Практически все остались, осмелели, а в былые времена то и дело ловили беглых в наших краях.

В недоумении рассматриваю батюшкин подарок: мужчина голый по пояс, босой, из одежды только полотняные широкие штаны, подвязанные верёвкой на тощей талии, а то и те бы потерял. Кожа смуглая, по спине вдоль и поперёк зажившие шрамы, видимо, плеть гуляла по этому телу не единожды. Ни лица, ни возраста не пойму. Человек стоит на коленях, низко опустив голову, на шее широкий железный ошейник, а от него тянется крепкая верёвка, конец которой намотан на кулак Гонзо – верного отцовского слуги.

- Вы так его и вели на четвереньках? Все двадцать вёрст?

- Помилуй Бог, дорогуша, я же не зверь, - изумляется папа, но пояснение просто умиляет, - как можно товар портить? Привёз в карете честь по чести, он даже ног не топтал, не то, что коленей!

- Неужто, в карете! – не верится.

- Ну да, на полу места много! – действительно, как я не догадалась сразу, что он бросил его себе под ноги вместо коврика.

Жалко человека, но, тем не менее, надо отказываться, зачем он мне сдался?

- Так я ж не просила, - удивляюсь, с чего такая щедрость? Отец – поборник традиций, мои нововведения не одобряет. Считает, слишком много воли дала народу и ещё пожалею, но соваться со своими правилами не смеет. Прошли его времена. Когда он выпихнул меня юной девчонкой замуж за старого приятеля, с которым знаком давным-давно, и в мохнатые годы под стол пешком к нему ходил, а тот сопли ему вытирал.

Вот тогда и кончились его правила.

Я рыдала, висела у него на руках, валялась в ногах, но тщетно. Заступников не нашлось. Матушка умерла в моём раннем детстве, так что я росла самостоятельным ребёнком, хоть и с няньками. Но няньки - рабыни, значит, не защита. А новая отцова жена Лусинда, чуть старше меня, была только рада, что не ей одной маяться, да и глаза мозолить своим оптимизмом не буду.

Только мне повезло больше Лусинды, прожив в «счастливом» браке чуть больше трёх лет, я благополучно овдовела, а она – бедняжка нет. И говорить «увы» не стану, потому как, несмотря ни на что, своему отцу скорой кончины не желаю.

- Это твой раб, забывчивая моя! – возвращает на землю отец, - сама привезла его полгода назад в мою усадьбу и оставила.

- Мо-ой?

Неудачно упав с лестницы пять месяцев назад, я чуток ударилась головой, так что некоторые вещи не могу припомнить. То ли было, то ли нет. Но чтобы раб…

Надо как-то культурно отказываться от сюрприза, который папа считает моим. А пока уже даже больно смотреть, как человек протирает колени о гравий дорожки.

- Подними его! – командую слуге, - хочу рассмотреть подарочек.

- А, ну-ка, встал! – Гонзо дёргает верёвку вверх, досадливо морщась, - слышал, что госпоже угодно?! Отец только довольно потирает руки.

Голова мужчины дёргается, ошейник острым краем больно врезается в горло и, не рискуя быть задушенным, он встаёт, но глаз поднять не смеет. Так и стоит с низко склонённой головой, длинная чёлка заслоняет лицо.

Зато, я вижу его тело. Он высок и широк в плечах, но худой неимоверно! Ключицы торчат, рёбра все наружу, штаны съехали и повисли только лишь на тазовых костях.

- Вы не кормили его, что ли? Он же тощее бродячей собаки!

- Кормили! – поясняет родитель, - в меру, чтобы далеко не сбёг!

- Глянь-ка на меня, парень! – обращаюсь непосредственно к рабу. А он, словно не слышит, даже головой не шевельнул.

- Да что ж за олух-то такой навязался! – Гонзо дёргает его за длинные волосы сзади и не выпускает, заставляя поднять голову и держать прямо.

Слишком сильно тянет, так что она задирается лицом кверху, заставляя неловко сглатывать, открывая острый кадык и ужасный, врезающийся в кожу, ошейник.

Мужчина невольно держит голову поднятой, так что можно его разглядеть. Мы с отцом на крыльце в пяток ступеней, слуга с рабом на земле, и ещё два сопровождающих охранника поодаль. Так вот, раб с нами почти вровень и намного выше старика Гонзо. Примерно, как те два амбала на заднем плане.

Несмотря на оставленные длинными волосы, лицо гладко выбрито и довольно благородно. Лоб высок, брови тёмные вразлёт, пушистые ресницы прикрывают глаза. Хороший прямой нос, гармоничный подбородок, щёки впалые, так что скулы выпирают остро, тронь и порежешься. Но это явно от недокорма. Кажется, его лицо знакомо.

- Глаза открой! – командую. Что за неповиновение? Ясное дело, что рабам в нашем государстве строго запрещено таращиться на господ, но сейчас не тот случай. Сама велю, - глаза!

Он получает промеж лопаток тычок от Гонзо и наконец-то взглядывает на меня, обжигая дикой ненавистью и болью, аж комок к горлу! Невольно хватаюсь за шею, словно не на нём железная удавка, а на мне. Пронзает озарение,

- Исмаэль?! – как же я могла забыть! Эти чёрные оливы слегка раскосых глаз пепелят меня такой обидой, что плакать хочется, - как же я могла?..

Глава 1.

Полгода назад

Солнце медленно, но неумолимо сползало за горизонт, плохо укатанная грунтовка пылила, завивая воронками мелкий песок из-под копыт Пигалицы, бричка мягко катилась вперёд, оставалось не меньше десяти вёрст, когда впереди показался караван. Это осложняло положение.

Встречаться с незнакомцами не хотелось, но и плестись следом не имело смысла. Скоро тёмная риголейская ночь накроет мир от горизонта до горизонта бархатной шапкой, и тогда уж точно придётся пристать к попутчикам, потому, как ни я, ни моя Пигалица не решимся путешествовать в такое время, даже если до родной отцовской усадьбы подать рукой.

Края здесь неспокойные, то и дело что-нибудь случается. То господа чудачат, то рабы бегут. А потом ищи-свищи, да только и косточек никто не найдёт.

Самый верный способ, наоборот, прибавить рыси и поскорее обогнать неспешную процессию.

По мере приближения различаю цветастые купеческие шарабаны, наверное, гружёные заморскими дарами. Лошади в них впряжены основательные мохноногие першероны, да ещё и по двое, иначе выдохлись бы давно, а они ничего, тянут меланхолично не свою ношу, идут себе и идут. Но видно, насколько глубоко вязнут колёса в пыли, значит, груз тяжёл.

И даже не посторонятся. Что им лёгкая бричка-двуколка, с запряжённой всего одной невысокой и, по сравнению с ними, узкокостной кобылкой с игривой чёлкой, по кличке Пигалица, да ещё и правит ею молодая госпожа. Ну и что, что непростая, а дочь местного крупного землевладельца Кристополуса и, самое главное, не какая-нибудь бесприданница, торопящаяся в гувернантки к изнеженному чаду в знатную семью, а богатая вдовствующая графиня. Сильно побогаче всего этого каравана.

В попытке обогнуть процессию по обочине, бричка чуть не слетела в овраг, хорошо, что Пигалица – шустра и умна, почувствовав опасность, живо рванула в сторону, едва не столкнувшись с шарабаном.

Наконец, нам решили уступить. Один из возниц, косо глянув, зычно гаркнул вперёд,

- Иолис, Михаэлис, возьмите правее и тормозите, надо пропустить госпожу!

- Благодарствую, добрый человек! – улыбнулась я. И, воспользовавшись моментом, легонько стегнула,

- А ну, Пигалица, поднажми!

И она поднажала! Сорвалась в лёгкую рысь, да только не учла, что объезжать по обочине - то ещё приключение.

Левым колесом бричка цепляла высокий травяной край, а правым чертила по сыпучему песку, отчего её нещадно кренило и вело набок, и я боялась, как бы не перевернуться.

Поэтому ничего удивительного, что глазеть на процессию, растянувшуюся по всей дороге, было некогда.

Однако, в середине каравана обозы сменились пешими людьми. Они потеснились. Самое время выровнять транспорт, но не получилось. Бричку потащило в песок ещё глубже, и сколько я ни кричала,

- Тпрруу! – сколько ни натягивала поводья, ситуация только ухудшалась.

Почувствовав неладное, Пигалица испугалась и дёрнула вбок, двуколка накренилась сильней… и перевернулась! А я, если бы не убилась, то пострадала бы точно! Но!

Меня подхватили чьи-то сильные руки ровно за миг до того, как карета, вывернув оглобли, сделала кувырок и воткнулась в пыль кверху колёсами!

Сердцеколотилось, как сумасшедшее, дыхание перехватило, и лишь только ровный шёпот,

- Не бойся, обошлось… - успокаивал, а в голосе слышался небольшоймягкий акцент. И так захотелось поверить, прижаться покрепче, спрятаться от пережитого страха в этих сильных руках.

Глянув на бричку, колёса которой продолжали крутиться по инерции, да на взъерошенную Пигалицу, косящую дурным глазом на свою отстегнувшуюся ношу, я осознала весь ужас того, что могло со мной случиться, и подняла глаза на спасителя,

- Спасибо, - прошептала, пересёкшись взглядом с сильно обросшим мужчиной.

Его яркие, жгуче-чёрные глаза в окантовке длинных пушистых ресниц дарили покой и уверенность, и в то же время будили что-то глубинное неизведанное женское.

Это он, - отчётливо простучало сердце.

Разве? - усомнился мозг.

Потому, что вид спасителя говорил о том, что у него самого не всё ладно. Вряд ли так мог выглядеть благополучный человек. Те, что столпились рядом, тоже были не лучше.

Я не ошиблась,явно пленные, вывезенные из Азура – небольшого государства к востоку, недавно преклонившегося перед нашей короной после многолетнего противостояния осаде и почти месяца открытых военных действий.

Так и есть, вся процессия - сплошь мужчины довольно молодого возраста. Значит, воины, уцелевшие после битвы. Такое правило победителя: мужиков из побеждённых земель надо угонять в рабство.

Мой батюшка получил свои богатые владения за службу первым советником при короле Андриасе и, уйдя на покой, зажил тихо, но государственную мудрость не утратил,

- Если не хочешь получить бунта в оккупированных землях, уводи крепких молодых мужчин оттуда. Они не будут покорными. Помнят волю и порядки при прежнем правителе, и при любом недовольстве, первыми возьмутся за оружие. Упусти этот момент и получишь восстание. Оставь баб с малыми детками, они вырастут не помнящими суверена, да стариков и увечных, что не поднимут головы, потому что их игра сыграна. Не тронь слабых, пускай доживают, коли смогут потому, что с мужиками заберёшь у них большую часть хлеба и иного урожая за то, что не преклонились сразу миром.

Золотые слова! Оттого и правой рукой короля прослужил без малого тридцать лет. За какие-то особые заслуги, о которых никто не знает, граф Огустен Кристополус был отпущен в свои владения на достойный пенсион.

Но сейчас, глядя на уставших, худых оборванцев, босых, обросших, никак не верится, что вот эти люди могут пойти на бунт! Их явно очень плохо кормят и гонят пешком уже не меньше двух недель, потому что порт прибытия Ливарна – единственный, куда пристают корабли с восточной стороны, а наша столица находится в самом сердце материка. Значит, пешего ходу этим несчастным ещё не меньше полутора недель. Некоторые не дойдут. А тем, кто дойдут, тоже не позавидуешь, рабская доля – не сахар.

Надо бы к этому относиться проще, да не могу. Будь моя воля, всех бы освободила, но я же не королева, а графиня. Впрочем, в своих владениях отменившая рабство сразу после похорон супруга. Отчего все соседи сочли меня, по меньшей мере, странноватой, а иные так и вовсе решили, что сошла с ума.

- Как твоё имя, спаситель? – задаю вопрос. Надо же знать, за кого молитву Господу послать.

- Исмаэль, - едва успевает ответить.

Глава 2.

- А, ну убрал руки от госпожи! – надсмотрщик уже тут как тут! Нет бы помочь в трудную минутуслабой женщине, так он, когда всё позади, накинулся на бедного парня, - как посмел?

Исмаэль дёргается и тут же опускает руки, а красивое лицо искажает гримаса боли. Видно, погонщик успел хлестнуть плетью по спине.

- Стой, стой! – тороплюсь заступиться. - Кабы не он, может меня и в живых-то не было!

- Простите, госпожа! – оправдывается надсмотрщик. - Но не положено рабу не то, что касаться господ, но и глядеть! И вы все, - обращаясь к толпе оборванцев, собравшейся вокруг нас, - глаза долу! Быстро! – свист плётки режет ухо, она, не разбираясь, опускается всей длиной на несколько спин, и несчастные сгибаются в поклоне.

Привыкают к покорности. В Риголее не забалуешь. Раб, имевший дерзновение поглядеть прямо в глаза хозяина, приговаривается если не к смерти, то к наказанию плетьми, а количество ударов на усмотрение господина. Эти - ещё не рабы, пока не проданы на рынке, но в их же интересах познать невольничью науку заранее, так больше шансов уцелеть, и не наполучать лишних наказаний. Эх, будь моя воля…

- А теперь взялись и подняли бричкуна колёса! – командует злодей.

Несчастные, несмотря на длинные верёвки, путающиеся у них под ногами, коими они привязаны друг к другу, берутся за дело. Исмаэль с ними. А куда деваться, он же тоже скован этой цепью. Хорошо ещё она оказалась достаточно длинна, что смог вовремя подскочить ко мне и поймать.

Надо отблагодарить человека. Но как?

- Я хочу купить этого раба! – заявляю погонщику, что первое пришло на ум.

Исмаэль, услышав, резко вскидывается. Жду благодарности, но вместо неё ловлю дерзкий, злой, полный вызова и даже ненависти взгляд обжигающе чёрных глаз. Мог бы, проткнул им, как кинжалом или сжёг ненавидящим огнём!

Невольно кожа пошла мурашками, вдоль позвоночника протянуло холодом, и что-то содрогнулось внутри! Как глянул-то? А какие глаза! И до чего же красив! Если бы не злоба, не дикая оборослость, пугающая чем-то звериным… Но почему? Ведь только что спас меня от гибели! А теперь я его взамен! Что не так?

- А, ну-ка не сметь пялиться на госпожу! – резкий окрик вместе со свистом плети, мастерски ложащейся на худую спину, заставляют парня отвернуться. Отвернуться и подобраться от боли, но не поклонитьсяи не спрятать покорно глаза. А меня затаить дыхание, будто боль от удара досталась моей спине.

За что он на меня зол?

Меж тем, погонщик, добиваясь полной покорности, добавляет ещё несколько хлёстких ударов, рассекающих ветхую грязную рубаху. Она расползается клочьями, обнажая, тут же покрывающуюся багровымирубцами спину.

Мне нехорошо, хватаю ртом воздух, машурукой, чтобы прекратил, но палач не замечает, увлёкшись наказанием, а я всё никак не могу раздышаться и окликнуть!

Мужчина, пытаясь избежать боли, или хотя бы её ослабить, сначала оседает на колени, а потом падает прямо в дорожную пыль лицом. Корчится, всё ещё пытаясь увернуться от плети, но молчит и о пощаде не молит.

Пять, шесть… десять!

- Довольно! – наконец-то прорвало. - Прощён! Не стоит длить наказание, я удовлетворена! Вообще, не надо было!

- Воля Ваша, госпожа, - погонщик равнодушно услужлив, тут же сматывает длинный хвост плётки совершенно спокойно, будто и не хлестал сейчас по живому человеку. А потом, обращаясь к страдальцу, - славь добрую госпожу, что простила быстро, мог бы и до смерти забить.

- Благодарю покорно, добрая госпожа, - слышу злой шёпот, но никакой покорности в нём нет и в помине, а в слове «добрая» слышится сарказм.

Остальные его попутчики по несчастью расступились, давая строгому надзирателю и мне полный обзор картины.

Только, на что смотреть-то? Любоваться нечем. Сжавшись в комок, обросший, грязный раб валяется в пыли, скрежеща зубами. А несколько минут назад казался почти романтическим героем! И куда всё подевалось? Фу! Мерзкое зрелище! Надо убираться отсюда поскорее!

Забираюсь в бричку, кобылку уже впрягли, можно ехать. Слегка натягиваю вожжи,

- Ну, Пигалица!

Лошадка радостно прибавляет ходу, и невольники остаются позади.

Снова череда обозов, медленно ползущих вдоль дороги, насколько видно глазу, а вечер-то всё сумеречнее, уже и тени залегли от леса так длинно, что ещё немного, и падут на дорогу. Поздновато я из дома выехала.

Однако, мысли мои не об этом. Как ни отвлекаю себя, а всё про того парня думаю, с чего он на меня вызверился? Я же отблагодарить хотела! Спасти! Жизнь, пусть не райскую, но хорошую устроить и при первой возможности, вольную дать. А теперь с разодранной спиной как пойдёт? Вот почто вред себе сам выпросил? И погонщик не пожалел, от души исполосовал!

Он ведь достаточно молод ещё. Примерно, как я, двадцати пяти, наверное, нет. Если отмыть, да постричь, и того меньше. Что его ждёт? А ну, как в раны попадёт грязь, и они загноятся? По уму, промыть бы их сейчас, да перевязать, да чистую рубаху надеть помягче. Лучше старую, выношенную, зато тереть не будет. А у него теперь никакой не осталось. Та, что была, так лентами вслед за кнутом с плеч и съехала. И открылись лопатки острые, да рёбра тощие, что пересчитать можно.

Не надо бы ему дальше идти. Караван скоро встанет на ночлег, но парню вряд ли кто поможет! Что сделают товарищи по несчастью, коли сами пленники? Разве, посочувствуют, а если каждый сам за себя, и того не дождётся.

Эх, не дойдёт! Загнётся по дороге! Надо, что-то делать!

- На-до что-то де-лать! – бубню под нос. И решаюсь!..

Если бы я понимала тогда, что эта дорога станет для меня перекрёстком судьбы, а выбор, сделанный под влиянием сиюминутного порыва, круто поменяет дальнейший ход событий, ужаснулась бы, наверное. По крайней мере, обдумала. Но в тот момент мною двигал не разум. Поэтому было не страшно…

Глава 3.

- Эй, уважаемый! – призываю широкоплечего купчину в расшитом зелёном халате, что развалился на козлах очередного шарабана, устроив дородное пузо на коленях, ещё и подушку под зад подложил! А люди там босиком по дороге плетутся! Голодные!

- Здравы будьте, госпожа хорошая! – отвечает учтиво. Глаз у мужичка намётан, и по транспорту моему, и по наряду судит верно, что попутчица не простая.

- А, не скажешь ли, мил человек, кому невольники принадлежат, те, что в середине каравана идут?

- Мой товар, - сообщает горделиво. Потом глянув на моё суровое лицо, обеспокоенно, - али обидел кто, али ещё чем не глянулись?

- Выкупить желаю одного.

Папенька меня по головке за такое не погладит, но я уже давно самостоятельная, независимая дама, почему бы на своё усмотрение собственностью не обзавестись?

- Никак невозможно, предобрейшая госпожа, - отвечает подобострастно. - Только на невольничьем рынке, там торги, аукцион, кто больше пожалует.

- Так за того, кого спрошу, вряд ли много выручишь, а может, и вовсе ничего, если не дойдёт до столицы.

- А вам-то такой почто? – купчина в недоумении, глаз щурит, ищет корысть в словах. Но какая уж там корысть.

- Имел дерзость посмотреть не искриво, так проучить хочу по-своему! – ух, я строга! И правду говорить не спешу, иначе сыграет на моих слабостях. Лишь бы поверил.

- Так неужто Мевр не наказал? Или пожалел безумца? – беспокоится торговец. И не напрасно! Пока невольник - его собственность, за все проколы и оплошности того, ему ответ держать.

- Не думаю, что пожалел. Исхлестал знатно, так что вряд ли он встанет уже, и толку от такого товара тебе не видать. Полуденная жара – хорошее подспорье гниению раненой плоти, да и мухи яйца отложат в мясо, рубаха-то в клочья!

- Ах, Мевр, Мевр! Говорил я ему! Ох, говорил, прежде чем драть, заставляй рубаху снимать! Тпрру-у, милые! – купец тормозит лошадей, останавливая всю процессию, и неохотно стаскивает зад с насиженного места. - Надо посмотреть, что там за товар такой неходовой, что потребовался премилостивейшей госпоже.

Ох и льстец!

- Вотсам и увидишь.

Мне тоже приходится спускаться, потому что на узком краю повозку не развернуть,

- Стой, милая! - Перекидываю вожжи за оглоблю купеческого шарабана, - я быстро.

Ноги в бархатных туфельках еле бредут, утопая в рыхлом песке, у купца не лучше. Ещё и за поясницу держится,

- Эх, старость – не радость! Говорю себе, говорю: сиди дома Барыш, попивай чай в тенистой беседке, смотри, как дети растут, внуки появляются. Но всякий раз дальняя дорога снова зовёт! Всю жизнь в пути, не привык к оседлости, видно так в шарабане и помру.

- Рано помирать собрался, Барыш, поживёшь ещё! – посмеиваюсь, пока ковыляем с ним назад к пленникам.

И смех мой по мере приближения затихает!

- Эй! Мевр, ты что творишь?! – вырываюсь вперёд купца. - Я его простила, если помнишь!

Исполнительный надсмотрщик замирает прямо на замахе плети, которой в моё отсутствие продолжил расписывать спину несчастного. Глядеть на дело его рук страшно!

- Ну и, как это понимать? – вопрошает начальник.

- Выскочек среди рабов быть не должно!

- Этоверно…

Плеть снова находит свою жертву.

- Что значит, выскочка? Да если бы он стоял, как остальные, и смотрел, я бы убилась!

- Это, правда, - охотно подтверждает Мевр, - но такие навыки рабу ни к чему.

- Так ты ещё при мне наказал его за всё! Потом-то за что?

- А он вставать не хотел! – отвечает палач, отирая рукавом пот со лба. Во как утрудился, вспотел, лупивши парня! А тот вроде уже не дышит!

Мне бы присесть рядом, коснуться его губ, чтобы проверить дыхание, или найти бьющуюся венку на шее, если ещё бьющуюся, конечно, да не смею. Нельзя интерес выказывать, а то купчина за полумёртвого раба такие деньжищи заломит! А у меня с собой монет всего ничего. Я ж не планировала людей скупать, а просто отправилась в соседнее поместье повидаться с отцом.

Но всё же, кое-что спросить могу,

- Теперь, думаешь, встанет?

- Теперь, точно нет, - заверяет Барыш, попинав узким носком башмака парня в тощий бок.

Остальные пленники, расступившись поодаль, замерли в покорных позах, но пользуясь моментом, отдыхают.

- А я, что говорю, - подтверждает Мевр безо всяких угрызений совести.

- Режьпалец, - командует купец, теряя интерес к зрелищу, и поворачивает обратно.

Погонщик вынимает из причудливых ножен на поясе кривой короткий нож, судя по сверкнувшему лезвию, очень острый, и нагибается над жертвой. Подбирает из пыли грязную руку и приноравливается к мизинцу.

Тут уж не до спокойствия,

- Ты одурел, мужик?! – падаю рядом на колени, выдирая кисть пленника из его руки. - Сначала изуродовал ни за что, а теперь ещё и пальцы резать собрался?!