Постельный раб. Книга 1

- Не сметь! – это уже отец.

Когда же он уедет? Всякий раз нарушает мою идиллию, как только появляется в имении.И спорить бесполезно. Он – власть, потому, что так заведено между нами, хотя фактически я здесь полноправная хозяйка.

Ещё несколько болезненных ударов заставляют невольника отвести руки.

- Что это? – я не специалист по мужским органам, только и видела поросший седыми клоками, ссохшийся перчик у покойного муженька, но то, что открывается взору, и не только моему, это нечто!

Вокруг коллективный возглас! Представляю, как несколько пар любопытных глаз впились в одну точку.

Короткий взгляд на Исмаэля: закрытые глаза, сжатые добела челюсти, напряжённые плечи, руки, сжимающиеся бессильно в кулаки, пересечённые свежими багровыми рубцами.

- Золотая клетка, - поясняет папочка, - одна из красивых вариаций на тему мужского пояса верности. Ювелирная работа, эксклюзив, специально заказал, чтобы только у моей дочурки такая диковинка была.

- Диковинка?! Зачем она мне? И рабу не нужна уж точно!

- Захочешь похвастаться перед подружками, вырядишь его в эту клеть и поставишь на лобном месте, пускай полюбуются, - папенька наслаждается, буквально купается в собственных фантазиях, гордится, - дорогая игрушка, поди-ка украшение подороже раба будет. Кстати, купчую покажи, всё-таки.

Будь она не ладна, эта купчая! Надо сводить тему в сторону.

- А, если я по подружкам не собираюсь его таскать? – у меня их нет ни одной.

- Так и практическая польза есть, - поясняет, - только ты вправе владеть и распоряжаться с кем и когда он может иметь постель, а для того, чтобы не смел впотайку, всё под замком. Ну, что? Хороша игрушка, доченька?

Что ответить?

Что я в очередной раз ненавижу его? Что это мерзко и бесчеловечно? Что этим поступком он в первую очередь роняет мой авторитет перед слугами? Потому что они прекрасно знают, как всё это мне претит, а я терплю!

- Спасибо, отец, я всё поняла, и сама разберусь насчёт постели! – гнев заливает мозги, еле сдерживаюсь, чтобы не заорать. Забираю верёвку у Гонзо, - пойду играться.

- Ну а мне пора, скоро ночь, - отвечает отец и наверняка ожидает, что предложу ночлег в одной из гостевых спален.

Но я не предлагаю,

- Доброго пути, папенька, пусть дорога будет лёгкой, - нежно целую его в щёку, очень нежно и очень быстро, иначе сорвусь. Но ведь ещё и проводить надобно.

Не получив приглашения, папа рявкает на слуг, не сильно скрывая обиду,

- Карету разворачивайте!

- Расходитесь по домам, - распоряжаюсь, как можно спокойней своим, - концерт окончен.

Глава 8.

И специальное поручение дворецкой,

- Марица, подыщи Исмаэлю одежду на первое время, потом закажем у портного по его меркам, - девушка убегает исполнять, а вот отец искрит недоумённым гневом,

- Ты что творишь?! Рабу одёжу шить собралась?

- Собралась, - дерзко, сил больше нет играть роль. Мы идём к карете, отцова охрана чуть поодаль, Исмаэль плетётся сзади, как пёс на верёвке, растянув её на всю длину. А, куда я его дену? Марице на руку намотаю? Или кузнецу с конюхом вручу? Хорошо хоть разошлись все. А папа внушает,

- Думаешь, хулиганства ради я велел снять ему штаны?

- Унизить хотел, - чего тут непонятного, - и хреновину эту нацепил для той же цели. Ещё позорней ошейника.

- Наивная! Я же знаю твои новые порядки и игры в демократию. А такому волку палец в рот не клади. Сразу надо указать его место. Тебе куда уж с ним совладать, вот я и помог.

- Здорово ты помог, папа! Лучше некуда!

- Не благодари, дочура, – мостится в карету, - для тебя старался. – Потом хмурится, - купчую забыл посмотреть! Всё ли там в порядке?

- В порядке, - отвечаю легко. Чёрт, думала, больше не вспомнит!

- Покажешь в следующий раз! – приказным тоном.

- Обязательно!

- Где твоя охрана, дочь?! – только сейчас заметил, что кроме раба при мне никого.

- В своих владениях мне соглядатаи не нужны, - скорей отправляю его.

Помахав вслед, разворачиваюсь к своему несчастью,

- Пошли в дом, там будем разбираться с этим безобразием, без посторонних глаз.

Вдруг он резко дёргает за поводок, да с такой силой, что от неожиданности валюсь на колени, чувствую, как они начинают гореть содранной кожей. Верёвка, намотанная на ладонь, больно тянет руку кверху, и, чтобы не прокатиться лицом о гравий, торможу свободной,

- Исмаэль, стой! – кричу, а он тащит меня в чащу сада, - мне больно, Исмаэль!

Останавливается, нагибается и, вместо того, чтобы помочь подняться, распутывает руку из верёвки, я не выпускаю,

- Что ты задумал? Бежать? Поймают, сдерут кнутом три шкуры и снова в рабство! Это не выход!

- Отдай, - рычит, - никуда не побегу, просто повешусь на ближайшем подходящем дереве!

Мне больно, колени горят, руки горят, душа разрывается,

- Прости меня, Исмаэль! – слёзы сами собой вырываются на волю, тут и обида на отца, и отчаяние, постигающее меня вместе с пониманием, как плохо ему сейчас. - Я знаю, что ты не раб, и не стал рабом ни на йоту!

Он останавливается в недоумении,

- Я виновата перед тобой очень-очень! Нельзя было оставлять тебя у отца. Это жестокая ошибка! Но я исправлю, честно исправлю.

Он не знает, что делать. Я, как неподъёмный якорь валяюсь на земле, не выпуская конец верёвки из рук. Волочь меня силой не решается, ещё и слёзы женские видимо сработали, как на большинство нормальных мужчин. Вот с моим отцом этот номер никогда не проходил.

А Исмаэль встал столбом, потом опустился рядом на колени, опасаясь коснуться, но в желании утешить,

- Больно ударилась? – спрашивает заботливо.

- Больно! – Стоило пожалеть, и я разревелась с новой силой, - прости меня, Исмаэль! Я всё исправлю-ю! – повисаю сама у него на шее. Искренне, конечно, но слегка добавив экспрессии. А как же иначе сбить его с цели, которая меня пугает? Во спасение все средства хороши!

- Поздно, - отвечает со вздохом.

- Исправить никогда не поздно, пока человек жив, всё поправимо! – убеждаю, а сама обнимаю покрепче. Не слова главное, когда надо убедить. Слова соврут, а вот если прижаться, обнять, вложить душу в объятия, такая штука намного толковее помогает. Этому меня старая нянька-рабыня научила. А кому ещё учить таким секретам, коли я без матери выросла?

Только папеньке мои объятия, как об стену горох, старого козла Корнелиуса обнимать и вовсе было противно, а вот Исмаэля хочется обнимать и прижаться посильней тоже, а уж что касается, вложить душу, так она вся ушла в эти объятия!

- Ладно, действительно уже поздно, - оглядывается, - скоро совсем стемнеет. Смерть откладывается на неопределённый срок, - ворчит мой раб, словно я его на рыбалку с мужиками не отпустила. - Вставай, госпожа, - с горьким сарказмом, - помогу до дома дойти.

Снимаю с плеч кружевную шаль,

- На вот, прикройся, не бог весть что, но всё-таки.

- Да чего уж теперь, - отмахивается, однако, подумав, берёт и обматывает вокруг бёдер.

Потом кое-как отвязываю верёвку от его ошейника потому, что не вижу в ней смысла, захотел бы по-настоящему, оторвал вместе с моей рукой и сбежал. А, главное, повеситься не сможет. Мудрёный узел довольно долго не поддаётся, да ещё и не очень понятно впотьмах, как распутать, но волочь его в дом на поводке не могу, это вопрос принципиальный, так что хоть час буду ковыряться, но дело до конца доведу.

Он не спорит, встал на колени, а я сверху копошусь над узлом, и так вдруг важно становится развязать, как будто битву выиграть, но понимаю, что это лишь начало долгого пути к его свободе.

Домой идём молча. Исмаэль поддерживает меня под локоток, колени больно, но вполне терпимо, а вот от такой его заботы отказываться не хочу.

Перед самым выходом на прямую аллею к дому спутник неожиданно тормозит.

- В чём дело? – спрашиваю. А он берёт меня за плечи и ставит прямо перед собой. Сразу видно, что я едва ли дохожу мужчине до подбородка потому, что приходится задирать голову, чтобы взглянуть в лицо.

- Действительно освободишь? – взгляд его внимателен и цепок. Даже в вечернем сумраке видно, как блестят глаза, как требуют честного прямого ответа.

И я отвечаю,

- Я сейчас в твоих руках, Исмаэль, захочешь убить, даже пикнуть не успею, и в моих интересах, просто ответить «Да!» Но врать не буду, - мои плечи зажаты, как в железных тисках, сдавит ещё немного, переломает кости, - не в моих правилах.

- Не ври! – рычит в лицо.

Глава 9.

- Я буду стремиться освободить тебя! Наверное, придётся нарушать законы. Что ж, значит, нарушу. Но поклясться, что освобождение наступит завтра или на днях, не могу. Возможно, год.

- Почему?! – трясёт, как куклу, пытаясь выместить обиды, но мне не страшно в его руках. Больно. И даже не оттого, что сжимает сильно, а от собственного бессилия.

- Потому что уже много нарушено. Ты – живой труп. Призрак без имени и фамилии. Свидетельством твоей кончины стал палец какого-то другого пленника, умершего ещё до того, как его продали в рабство. Барыш, Мевр и я заключили тайную сделку, по которой тебя нет в живых.

Чтобы дать свободу рабу, надо подать прошение в специальный «Комитет по невольничьим делам». Я эту процедуру прекрасно изучила и больше сотни раз выполнила. На каждого раба есть документ, кто он и откуда, со всей цепочкой смены хозяев. Вот в этом самом документе и ставится последняя печать, что человек получил вольную. Последняя, если он сам себя снова не сдаст в рабство за какие-нибудь долги, вместо долговой ямы.

- Зачем ты всё это сейчас лепечешь? - терпение у парня на исходе.

- Затем, чтоб ты знал: у тебя нет такого документа! И, как его заполучить, я не знаю. Пока не знаю…

- Врёшь! Ты говорила отцу, что купчая дома! Я своими ушами слышал! – не верит, злится, ещё на что-то надеется.

- Какая купчая? Сам подумай! Мы встретились на дороге, тебя избил до полусмерти погонщик Мевр – прислужник купца Барыша, а потом ты без сознания оказался в имении моего отца. Где мы могли оформить сделку? Когда и как?

Осознаёт, но не понимает,

- Тогда зачем отца обманываешь?

- Да он законник до мозга костей! Узнал бы, как я тебя заполучила, убил бы и закопал поглубже, и меня не спросил потому, что наказание всем, кто знает и не донёс, нехилое! Зачем ему эти проблемы? Я ж ему не чужая, всё-таки…

Руки Исмаэля слабеют.

Вырываюсь из захвата,

- И убьёт, если узнает…

Он сникает совсем, отстаёт, я окликаю,

- Пошли, жизнь продолжается.

Отчётливо слышу за спиной ругательство на непонятном языке, но в конце шипящее,

- Ненавижу!

- Имеешь право, - бросаю не оглядываясь.

Прохожу остаток шагов до крыльца, поднимаюсь и жду, когда он решится. Потоптавшись в сомнениях, всё же идёт следом за мной в дом.

Марица тут как тут,

- Куда Вы пропали, госпожа? – Увидев, что хромаю, - что с Вами, госпожа?!

- Много текста! Иди-ка распорядись, чтобы парня накормили, как следует, швее накажи, чтобы выбрала чего из запасов, да подогнала под его худобу. Не голым же ходить человеку.

- Уже! – рапортует. Исчезает буквально на минуту, увлекая за собой Исмаэля, - пошли, раб!

- Госпожа, а куда селить будем? – Мигом возвращается и продолжает закидывать вопросами, - у нас больше нет рабских бараков, их переоборудовали в свинарники. Не к свиньям же его?

М-да, задала задачку. Все вольнонаёмные у меня проживают в отдельных коттеджах на территории имения, кто семьями, кто небольшими коммунами, а когда женятся, предпочитают отделиться.

В коммуну к мужикам его отправить? Там отношения давно сложились, да и подбирались люди не абы как, а по родству и дружбе.

Да ещё папочка присматривать посоветовал. И кому я это могу поручить? Ответ приходит сам-собой,

- Себе! – сказала вслух.

- Что?! – Марица ушам не верит, - Вы хотите, чтобы я взяла себе раба? Госпожа, смилуйтесь! У меня же Василис! Мы свадьбу хотим играть! – девица аж за голову схватилась.

Надо из положения выходить. Так-то спален полно. Целое крыло пустует. С тех пор, как муж умер, не бывала на северной половине. Но Марица следит за порядком, периодически засылая туда горничных смахнуть пыль. Только его одного не оставишь.

- Ну, если отказываешься, то ничего не остаётся, как выделить парню гостевую спальню в доме… рядом с моей, - представляю, что обо мне подумала дворецкая.

Судя по наливающимся румянцем щекам и сбегающим в сторону глазам, а ещё мерзкой улыбочке, которую она пытается задавить в зародыше, то самое и подумала!

- Я поняла, госпожа, будет исполнено! – пищит сдавленно.

- Ничего ты не поняла, Марица! – говорю, как можно строже. - Когда найду подходящее решение, поселим отдельно, а сейчас, если к мужикам в коммуну, то засмеют его там, понимаешь? Видела, как твой Василис козырял? А Николас?

Служанка кивает

- Ну вот! Так и до драки недолго. А мне распри среди народа не нужны!

- Так дайте ему вольную, госпожа!

И эта туда же! Лицо Марицы озаряется радостной улыбкой, думает, нашла отличный выход. Можно подумать, я бы не сделала этого! Только как? Он же умер по всем документам, человек – невидимка!

Когда я заявилась в имение к отцу с полумёртвым рабом, он сразу спросил,

- Где взяла?

- С аукциона, - ответила, не моргнув глазом, - да вот, попал под горячую руку!

- Хорошо, что с аукциона.

А потом объяснил, что с этих аукционных торгов большой процент идёт в казну государства. Получается, что я нарушила закон, выкупила раба за гроши в обход, а Барыш получил незаконный доход. Ещё и афера с пальцами вскроется.

Что за это будет? Лучше даже не думать! Отец рассказывал, что с покупателя нелегального раба штраф в казну – половина имения, чтобы другим неповадно было. А продавцу руку отрубают, чтобы значит, деньги государственные не разворовывал, и свидетелей, не донёсших на нарушителей, тоже кара ждёт.

Ну уж, нет! Никому не скажу, от отца скрыла, а от Марицы, тем более.

- Никакой вольной ему не будет! – отсекаю идею. - И вопросов не задавай!

- Дело Ваше, Госпожа, - кивает, и вновь читаю на лице служанки нехорошие мысли.

Наплевать! Пускай, что хотят думают, но до правды никто не дознается!

- Горничная пусть спальню слева от моей подготовит, да воды согреет для купания.

- Слушаюсь, госпожа! – исполнять метнулась.

- Стой! Запомни и всем скажи: звать его Исмаэль! Не раб, не хозяйский любовник, а Исмаэль! – Добавляю для острастки, - кто ослушается, из имения выгоню!..

Глава 10.

И, что теперь делать? Права народная мудрость: не было печали, купила баба… раба!

Моя деловая дворецкая раззвонит всей округе, что хозяйка поселила подле себя невольника для плотских утех. Да и звонить не надо, некоторые сами увидели!

Сидела-сидела и высидела! Нет бы замуж снова пойти, как нормальная женщина, а ей подавай постельного!

А мне никого не надо, ни мужа, ни любовника! Сыта по горло супругом своим покойным! Поглумиться надо мной успел изрядно. Так, что отворотил от любовных утех навсегда. И радости быть любимой женщиной, видно, познать не суждено.

Разве что, детишек хочется. Как погляжу на ровесниц, все при месте, все в хлопотах, у которой один младенчик, а которая уже и второго нянчит, или даже третьим на сносях.

И за что папенька так меня наказал? Неужели приличного мужа с богатством бы не нашлось, кроме старого козла Корнелиуса? Да и фиг бы с ним, если бы с ребёночком помог. Уже бегал бы пострелёнок по усадьбе, ну и что, что папа – дедушка, зато я бы так его любила, так тетешкалась!

Ведь и помер мой дряхлый мустанг по этой самой причине. Решил-таки доказать, что ещё о-го-го! Точнее и-го-го!

Я бы потерпела, дитя важней, чем десять минут нелепой возни и слюнявых поцелуев беззубого рта, только исполнить задуманное Корнелиус не успел.

- Старый конь борозды не испортит! – с этим заклинанием испил какого-то снадобья из флакона, что вытребовал у Миринды – местной травницы, и почувствовал себя резвым скакуном! Ну и заскакал. Но видно, загнанных лошадей и вправду, пристреливают, иначе, сдыхают они очень некрасиво.

После очередного скачка мой конь, резко всхрапнув, вдруг опал, как куль с навозом, и замер.

Подождав немного, позвала,

- Корнелиус? Корнелиус, ты живой? – тишина и тяжесть обмякшего тела ответили, что вряд ли.

Спихнув глыбу с себя, перевернула вверх лицом. Ну, так и есть, глаза закатились, губы синие, дыхания нет…

- Хорошая смерть, - шепнула Миринда, когда я поделилась с ней секретом внезапной кончины супруга, после приёма её чудо-зелья. А потом добавила, - поздравляю, госпожа!

И я ответила,

- Большое спасибо, - ещё не совсем понимая, что не было бы счастья, да несчастье помогло.

И это несчастье – наша с травницей большая тайна.

Все думают, что славный Корнелиус преставился, перебрав молодого виноградного вина. И то верно, пьяная смерть куда достойней. А что этот старый хрен просто пережил свой век, никто и знать не хотел!

Но мне теперь не важно. Спасибо Миринде!

То ли дело - сама себе хозяйка! Денег вдоволь, земля даёт отличные урожаи. Новшества, что постоянно претворяю в жизнь, увлекают всё больше и больше. На последней выставке народного хозяйства моя пшеница первое место по качеству заняла, а вино с местных виноградников – второе! Вот надо поработать над вином ещё! Я не я буду, если в следующем году первенство не возьму по розовому столовому!

А тут, какой-то невольник!

Сижу у окна, чай остывший допиваю, на сбитых коленях холодные травяные примочки. Пытаюсь любоваться на последний солнечный луч, уходящего за горизонт светила, и ломаю голову, как мне себя вести со слугами и, главное, с Исмаэлем? То, что он затаил обиду и не верит мне ни на грош, ясно, как Божий день. Что ж, заслужила. Но всему своё время.

Он наверняка уже поел и должен быть отправлен в апартаменты, которые станут его жилищем на ближайшее время. Не хило свезло парню, может, остынет, успокоится?

А если нет?

Что-то страшновато! Посторонний мужик по соседству, что у него в голове, вообще, не представляю. А что люди скажут, и того дурней:

«Графиня Северина Краулис совсем свихнулась! Сначала рабов освободила, они все у неё вольные личности, а теперь ещё и селить их стала в господском доме, как ровню!»

Как бы это мне не стоило вызова в Королевский суд! Хоть я и полновластная хозяйка в собственном имении, но традиционные устои попирать нельзя. На них государство держится. Могут даже показательное наказание придумать, отбивая охоту к самовольству у законопослушных подданных.

И какой выход?

Ответ напрашивается сам,

- Выход был тогда, когда я забирала его у Барыша! – уже сама с собой беседы веду, вот, как впечатлило!

Не забери, и проблемы бы не было. Но дело сделано, и как ни крути, хоть и раб, но живой человек. Куда его теперь девать то?

Разве что…

Да! То самое «разве что!» Поселить возле себя в качестве любовника! Эта выходка нашему традиционному риголейскому обществу будет понятна вполне. Один клуб по интересам «Весёлая вдова» чего стоит! Меня тоже туда звали, вроде как, для обмена опытом. Знаю я их опыт! Там всем заправляет вдовая баронесса Ортис, по слухам владелица мужских борделей. Так что можно представить, каким опытом обмениваются члены того клуба.

Так что наличие постельного раба у двадцатипятилетней одинокой женщины – не такой уж страшный криминал.

Посудачат, само собой, но привыкнут и забудут, я тут не одна такая весёлая вдовушка. И обойдётся всё без последствий. Постель мою проверять никто не полезет, а репутация не сильно пострадает. Наоборот, ещё скажут:

«Ну наконец-то! Как все нормальные люди! А то не от мира сего женщина!..

Ладно, это всё лирика! Как быть с соседом и чего от него ждать?

Вот уж любовных утех точно не надо! Мой славный покойничек отворотил меня от этого дела так, что и представить тошно, не то что участвовать. Хотя, няньки сказывали, что есть удовольствие в сём процессе, да ещё и какое. Но внимания Корнелиуса я всегда пыталась избегать, а про удовольствия врали, наверное. Что может быть хорошего в этаком непотребстве?

Глава 11.

Но моему невольнику вряд ли это нужно после папенькиных уроков, а вот грохнуть ничего не стоит. Прокрадётся ночью в мою спальню, горло перережет и глазом не моргнёт!

В доме постоянно дежурят двое крепких парней-охранников по очереди: один спит, другой бдит, потом меняются. Раньше десяток было потому, как мой деспотичный старец опасался народного недовольства и погромов на этой почве. Даже решётки на окнах понаставлены. Они конечно красивые, витые, с цветами, листьями, но всё же, решётки.

Впрочем, сейчас будут не лишними, а то, не ровен час, беглец попытает удачу! А когда его поймают, что совершенно очевидно при существующей системе контроля, вскроется вся история с незаконной покупкой…

Совсем стемнело.

- Госпожа! – заглядывает Марица, - я вам лампу пришла зажечь, хватит сумерничать.

- Спасибо, дорогая, я и не заметила, как солнце зашло.

Пока служанка подливает керосина, да поджигает фитиль, начинаю расспросы по горячей теме,

- Что там наш гость?

- Приодели. Велико всё, но лучше тех порток, в которых сразу явился.

- Накормлен?

- Марта расстаралась, накрыла честь по чести, будто и не рабу, а работнику, не попрекнула ни словом, ни взглядом, - жалуется дворецкая. - Да только отказался он! Морду отворотил, будто помоев налили! Так и ушёл в свои комнаты, не жравши!

- Так не годится! Странно… Болен, что ли?

Уж, ясное дело, что у батюшки моего еда хуже была, да и то не вдоволь. Знаю его прижимистую натуру, тем более, в отношении рабов,

- Пойти, поговорить с ним?

Поднимаюсь, не особо хочется, особенно после того разговора, что у нас состоялся. Но надо же обрисовать ему правила рабовладельческого общежития в моём доме. Самой бы ещё их уяснить.

- Не боитесь, госпожа?

Вот глупая, конечно, боюсь! Только страха показывать не собираюсь, иначе, какая я хозяйка?

Вдруг звон битого стекла!

- Ай! – подскакиваем обе.

- Неужто кто-нибудь из местных камнем запулил в окно!

Не было ничего подобного с тех пор, как освободила народ, и вот, нате вам!

Потом, думаю,

- Нет! Внутри звук, в комнате слева!

Подхватилась и рванула в соседние апартаменты! Марица за мной,

- Начинается! Это, что дикого кота завести в достойном доме, вместо мурлыкания и сладких почесушек, получишь сплошной вандализм да драные шторы! Вот чего ждать от такого гостя?

- Лампу возьми! – отправляю служанку назад.

А сама,

- Исмаэль?! – врываюсь к нему. Солнце скрылось, в комнате мрак, не сразу понимаю, что, где! Пробегаю вглубь, по ногами треск битого стекла. – Ты разбил зеркало?!

Озираюсь по сторонам и не сразу замечаю его в углу возле окна.

- Что ты там делаешь?!

В это время влетает дворецкая с лампой, и оба охранника. В освещённой комнате море крови! Весь пол укапан, осколки зеркала ломаются с мерзким хрустом под подошвами габаритных мужчин, и мой новоиспечённый раб злорадно улыбается в углу с опущенными руками, по которым струйками стекает кровь и капает на пол.

- Ты сошёл с ума?! – кидаюсь нему, не добегаю.

Уважительно, но твёрдо меня отстраняет Алексис,

- Не надо, госпожа, не знаем, чего от полоумного ожидать! – и они вместе с Михаэлисом пытаются скрутить раба. Хватают за локти, но он и так никуда не бежит, просто стоит, его улыбка напоминает оскал хищника, загнанного в угол. А по ладоням струится кровь!

- Подними руки, иначе вся вытечет! – прошу, но тщетно.

Охранники пытаются насильно задрать его руки кверху, каждый со своей стороны, перехватив повыше локтей и, брезгливо избегая касаться запястий, которые зияют широкими алыми ртами.

Он сопротивляется, и несмотря на то, что худее их вдвое, им никак не удаётся с ним совладать.

Тут появляется Марица, сообразившая раньше всех, что делать и, уже сгонявшая за чистой простынёй,

- Вот, госпожа! Порвём её на широкие ленты и руки этому самоубийце перевяжем! – Потом добавляет ворчливо, - вот дурила! Попал в рай, а не ценит!

Дурила и, правда! И как быть?

Пытаюсь увещевать,

- Исмаэль, в моём доме тебе ничто не угрожает. Будешь спокойно жить, не зная ни в чём нужды. Никто не желает тебе зла. Позволь нам перевязать руки, пока ещё не поздно!

Он, кажется, слушает, а потом сообщает глухо и уже без улыбки,

- Поздно, госпожа… слишком поздно…

Вглядываюсь в его красивое бледное лицо, в глаза, а там… Бездна боли.

И вдруг тону в ней! Не сразу, но словно, сквозь незримую преграду, которой отгорожена ото всех, проникает длинная тонкая игла и начинает колоть, вращаться, вбуравливаясь в сердце, расшатывая, расширяя брешь в личной защите, обнажая живую, чувствующую человеческую душу, спрятавшуюся где-то глубоко-глубоко, чтобы не мешать жить, вернее, выживать сначала в ненормальном браке, а потом очень хорошо окопавшуюся под несколькими слоями защиты, обжившуюся, да так и схоронившуюся невостребованной.