Сборник философских исследований XIX–XX веков: Фихте, Мах, Фолькельт, Либман, Шлик, Фреге

2. Дети бьют изображение нелюбимой личности, дают своему неудовольствию громкое выражение и в словах. Они дурно обращаются с изображением хищного зверя, стараются защитить от него изображение подвергшегося нападению животного. С возрастающим развитием как раз окрепшая жизнь представлений становится самостоятельной и иногда приобретает перевес над чувствами. Следует предполагать, что мало культурные люди, дикари, будут вести себя подобным образом. Если теперь такой дикарь дурно обращается с изображением врага и проклинает его, а враг затем случайно действительно заболевает или даже умирает, то он легко может усвоить мысль, что его образ действий, его желание имели следствием смерть врага. Эта вера сможет тем легче держаться, что в этой непроверяемой области доказательство противного очень трудно привести. Действительно, обращение с куклой врага или частью его тела, волосами, ногтями, и произнесение проклятий, как и вера в действенность этого действия, необычайно широко распространены. Д-р МАРТИУС сообщает следующее ночное наблюдение из индейской хижины (1):

«В тёмном углу поднялась старая женщина, нагая, покрытая пылью и пеплом, жалкое воплощение голода и нищеты; она была рабыней моих хозяев, пленницей, которую увели из другого племени. Она осторожно подкралась к очагу и раздула огонь, извлекла какие-то травы и немного человеческих волос, пробормотала что-то серьёзным тоном и с усмешкой жестикулировала даже против детей своих господ. Она поскребла череп, бросила травы и волосы, скатанные в шарики, в огонь и т. д. Некоторое время я не мог понять, что всё это значит, пока наконец, выскочив из своей гамака и подойдя вплотную к ней, не узнал из её испуга и её умоляющего жеста не выдавать её, что она занималась колдовством, чтобы погубить детей своих врагов и угнетателей. Это был не первый пример колдовства, встреченный мной среди индейцев».

Здесь мы научаемся понимать простые психологические основы широко распространённого среди диких племён колдовства и понимаем также, что на этой ступени старались защититься от ведьм, сжигая их в пепел, как это ещё сегодня принято в Африке. Известно, как эта старая вера диких народов с XIII века под авторитетом церкви (!) снова сильнее выступила и в Европе, как она была формально санкционирована буллой папы ИННОКЕНТИЯ VIII (1448), как регулируемому «Молотом ведьм» дьявольскому судопроизводству в XV, XVI и XVII веках пали жертвой тысячи людей всякого возраста, сословия и пола, в особенности же бедные старые женщины, как наконец в конце XVII века разум заговорил, так что в 1782 г. в Гларусе была казнена последняя ведьма. Это страшное, длившееся столетия безумие с его ужасными опустошительными последствиями должно предостеречь человечество от того, чтобы позволять какой-либо вере предписывать себе жизненные пути. (2)

Что такие представления были не слишком далеки даже от более образованных кругов античных культурных народов, мы видим, например, из сатиры ПЕТРОНИЯ (история оборотня Никероса, приключение Тримальхиона с ведьмами). Первые 3 книги служащих, правда, развлечению «Метаморфоз» АПУЛЕЯ целиком наполнены этим материалом. Едкая насмешка ЛУКИАНА над образованными людьми, которые принимают такие вещи всерьёз, безудержно прорывается в рассказе о беседе у заболевшего Евкрата.

3. В общем, верно, что то, что чувственно соприкасается, связывается и мысленно. Но поскольку мысли через ассоциацию легко вступают в многообразные и случайные связи, то человек подвержен частым заблуждениям, если, наоборот, всё мысленно связанное считает чувственно связанным. Слово есть центр ассоциации, в котором сходятся многообразные нити мыслей. Оно становится тем самым источником странного и очень распространённого суеверия, суеверия слова (3). Кто произносит слово, живо вспоминает обозначаемое и все его отношения. Названного страшного врага он видит приближающимся; он остерегается его называть. «Волка помянешь — волк придёт». Не хотят «называть чёрта», «рисовать чёрта на стене». «Dii avertite omen» [Боги, отведите знамение! — прим.] восклицали римляне, когда произносилось слово злого значения. Наоборот, высказанное желание выступает в сознание живее, кажется ближе к осуществлению. Ведь человек часто исполнял желание другого, и другие ведь слушались его слова. Почему бы какому-нибудь демону, которого первобытный человек всегда и всюду подозревает, не исполнить также высказанное желание? Имя личности представляется дикарю частью её самой; его держат в тайне от врага, чтобы не дать ему никакой власти над личностью, никакой точки прикрепления для колдовства. Имя меняют при болезнях, чтобы обмануть демона болезни. Имя умершего и слова, которые с ним созвучны, нельзя произносить; они — «тапу». Кто знал бы великое, содержимое в тайне имя Бога, полагают магометане, совершил бы, произнеся его, величайшие чудеса. Чтобы избежать злоупотребления, его нужно держать в тайне. «Не произноси имени Бога твоего всуе!» Мысль восходит далеко назад, в древний Египет. Хитрая богиня Исида побеждает бога Ра, выманивая у него хитростью тайну его собственного имени (Adolphe Erman, Ägypten II, Seite 539).

Дикарь знает, что его члены следуют его воле и изменяют его окружение по его желанию; но он обманывается, не познавая точной границы, положенной его воле. Так и мы видим в воскресенье играющего в кегли крестьянина, непроизвольно наклоняющегося в ту сторону, куда должен покатиться давно выпущенный шар. И подобное наблюдает внимательный человек за усердным игроком в бильярд. Необращение внимания на границу, которую мы назвали U, вообще есть главный источник уже рассмотренных и ещё подлежащих рассмотрению заблуждений.

4. Человек лежит спящий неподвижно и затем просыпается. В промежутке ему снилось, однако, путешествие в далёкую местность, куда его тело фактически не приходило; возможно, он во сне общался и со своим давно умершим отцом, вёл с ним разговоры. Прибавим сюда случай обморока, мнимой смерти, смерти. У наивных людей, которые, как дети, не проводят резкой границы между сновидением и бодрствованием, необходимо возникает представление о втором, теневом Я человека, которое может отделяться от тела и снова соединяться с ним, причём в первом случае тело становится безжизненным, во втором снова оживает. Так образуется представление о душе (4), ведущей самостоятельную жизнь. Если представление о втором теневом существовании после смерти длится дольше, оно расписывается в подробностях. Люди видят сны об этой жизни, о теневом царстве, о котором они так часто слышали речи, и представления об этом становятся всё богаче и многообразнее. Такой рассказ новозеландца Те Вхаревера передаёт ТАЙЛОР (5):

«Тётка этого человека умерла в одинокой хижине близ берегов озера Роторуа. Так как она была знатной дамой, её оставили в её хижине, дверь и окно были закрыты, а жилище покинуто, ибо смерть сделала его тапу. Но день или два спустя Те Вхаревера с несколькими другими греб в лодке близ того места и на рассвете увидел сидящую на берегу фигуру, которая ему кивнула. Это была тётка, вернувшаяся к жизни, но слабая, дрожащая от холода и полуголодная. Когда благодаря своевременной помощи она восстановила силы, она рассказала свои переживания. Её душа, покинув тело, направила свой полёт к Северному мысу и достигла входа в Рейнгу. Там она остановилась у ствола ползучего растения акике, спустилась по склону и оказалась на песчаном берегу реки. Оглянувшись, она увидела в некотором отдалении огромную птицу, больше человека (моа), которая быстро приближалась к ней. Этот страшный вид так испугал её, что первой её мыслью было попытаться снова взобраться на отвесную скалу; но когда она увидела старика, гребущего к ней в маленькой лодке, она бросилась ему навстречу и так спаслась от птицы. Когда её благополучно перевезли, она спросила старого Харона, назвав своё фамильное имя, где обитают духи её родственников, и, следуя тропе, которую указал ей старик, к своему удивлению, нашла как раз такую дорогу, какой ходила на земле; вид местности, деревья, кусты и травы — всё это было ей знакомо. Она достигла деревни и среди собравшейся толпы нашла своего отца и многих близких родственников. Они приветствовали её и встретили похоронным плачем, который маори всегда запевают, когда после долгой разлуки снова встречаются со знакомыми. Но когда её отец спросил её о своих ещё живых родственниках и особенно о её собственном ребёнке, он объяснил ей, что она должна вернуться на землю, ибо не осталось никого, кто мог бы позаботиться о его внуке. По его побуждению она отказалась вкушать пищу, которую предлагали ей мёртвые, и, несмотря на их усилия удержать её, отец благополучно доставил её в лодку, переправил с ней и дал ей две огромные бататы [сладкий картофель — прим.], которые вытащил из-под плаща, чтобы она посадила их дома как особую пищу для его внука. Но когда она начала снова взбираться по склону, её удержали две последовавшие за ней детские души, и она спаслась лишь тем, что бросила в них бататы, и пока те были заняты их поеданием, она с помощью ствола акике взобралась на скалу, пока снова не достигла земли и затем не улетела туда, где оставила своё тело. При возвращении к жизни она оказалась в темноте, и происшедшее казалось ей как сон, пока она не заметила, что покинута и дверь крепко заперта, из чего заключила, что действительно умерла и вернулась к жизни. Когда занялся рассвет, слабый свет проник сквозь щели запертого дома, и она увидела в коридоре близ себя тыкву-горлянку, частью наполненную красной охристой землёй и водой; это она жадно выпила до осадка, после чего почувствовала себя немного крепче; ей удалось открыть дверь и сползти к берегу, где её вскоре и нашли друзья. Те, кто слушал её рассказ, были твёрдо убеждены в достоверности её приключений, но очень сожалели, что она не принесла с собой хотя бы один из огромных бататов как доказательство своего путешествия в страну духов».

Этот поэтичный и уютный рассказ звучит как сказка БАУМБАХА. Почти хочется позавидовать маори их уютным представлениям. Впрочем, этому рассказу можно было бы противопоставить много других подобных, происходящих от других племён. Мы упомянем ещё лишь один, потому что он учит, что сновидения обосновывают также представление о душах животных и предметов.

Один индейский вождь на Верхнем озере пожелал, чтобы его прекрасное ружьё погребли вместе с ним. После болезни, длившейся несколько дней, он, казалось, умер, но его не похоронили, так как не были уверены в его смерти. Его жена ждала при нём четыре дня, он вернулся к жизни и рассказал свою историю (6).

«После смерти его дух направился по широкой дороге мёртвых в страну блаженных; при этом он прошёл через большие, пышно зеленеющие равнины, увидел прекрасные рощи и услышал пение бесчисленных птиц, пока наконец с вершины холма не увидел вдали город мёртвых, далеко-далеко позади, частью окутанный туманом и усеянный сверкающими озёрами и реками. Там он увидел стада статных оленей, и лосей, и другую дичь, которая без страха бродила близ тропы. Но у него не было ружья, и так как он вспомнил, как просил своих друзей положить ему ружьё в могилу, то повернул назад, чтобы принести его. Тут он встретил целый поток мужчин, женщин и детей, шедших в город мёртвых. Они были тяжело нагружены ружьями, трубками, котлами, мясом и другими предметами; женщины несли плетёные изделия и раскрашенные вёсла, а маленькие мальчики имели свои пёстро вырезанные палицы и свои луки и стрелы, дары их друзей».

Когда вождь очнулся от своего исступления, он дал совет своему окружению не давать мёртвым так много тяжёлых вещей, которые их только обременяют, а лишь такие, которые они определённо просили.

5. Согласно этим представлениям, следовательно, не только каждому человеческому или животному телу, но и каждому предмету соответствует душа или своего рода дух, который, естественно, мыслится по аналогии с собственным. Дикарь лучше всего понимает процессы, которые он производит в своём окружении, как действия своей воли. Так и все приятные или неприятные ему происшествия он понимает, как проявления дружественного или враждебного ему духовного существа. Вечно деятельная и разрастающаяся фантазия чернокожего африканца, жадного до предприятия или испуганного врагами, усматривает в самых незначительных броских для него вещах след таких дружественных или враждебных духов. Эти объекты — «фетиши» — собираются, почитаются и холиются, обливаются водкой, если оказываются благоприятными, а в случае предполагаемой неподатливости, пожалуй, и подвергаются дурному обращению.

«Один чернокожий африканец однажды собрался идти по важному делу, но, переступая порог, наступил на камень и поранился при этом. Ага, подумал он, ты здесь? Так он взял камень, и тот помогал ему в его предприятии днями» (7).

Нет ничего, чего фетиш не мог бы сделать и совершить, если только это правильный фетиш! Мы склонны чувствовать себя перед этим пониманием очень гордыми, но и среди нас находятся люди, которые носят с собой амулеты, счастливых свинок, медальоны и другие вещи, и не только в шутку. Наше научное понимание зависимости природных процессов друг от друга всё же иное, чем то, которое ещё живёт в народе, частью которого мы являемся.

6. Дуалистические представления о духах, о загробной жизни и т. п. совершенно безобидны, пока они остаются чисто теоретическими и движутся в совершенно непроверяемой области. Но если порождённые сновидениями воззрения имеют практические последствия, побуждают к действиям, которые разрушают благополучие и жизнь собратьев, не принося при этом никому ни малейшей пользы, если непроверяемое приобретает достаточную власть, чтобы вступить в противоречие с проверяемым, то это ведёт к страшнейшим фактам истории культуры. Мы думаем прежде всего о человеческих жертвоприношениях при погребении умерших, чтобы доставить им и после смерти жён, слуг, словом, все удобства.

«Король Дагомеи (8) должен вступить в страну мёртвых с призрачным двором из сотен женщин, евнухов, певцов, барабанщиков и солдат». — «Время от времени они снабжают отшедшего монарха в теневом мире свежей прислугой».

— «Даже эта ежегодная резня дополняется ещё почти ежедневными убийствами: каждое действие, которое совершает король, сколь бы тривиальным оно ни было, должно быть с верностью долгу донесено его отцу в теневом царстве. Для этого избирается несчастный, почти всегда военнопленный».

Такие обычаи очень распространены и в более древние времена были ещё гораздо всеобщее. На Борнео при погребении уважаемого человека рабов пронзают копьями насмерть, чтобы они служили умершему. На Фиджийских островах жён, друзей и рабов уважаемого умершего душат. Подчинённые слуги служат как трава для подстилки могилы. Мы все знаем погребение ПАТРОКЛА, самосожжения вдов у индийцев. Подобные обряды в разной форме восходят до высокоцивилизованных времён.

7. Если мёртвые люди уже после убийства были столь алчны, то духи, демоны и божества не могли быть скромнее.

«Карфагеняне, потерпев поражение в войне с Агафоклом и будучи жестоко стеснены, приписали своё поражение божественному гневу. В прежние времена они выбирали жертвы для Кроноса (Молоха) среди собственных сыновей, позже же они кормили его детьми, которых покупали и выращивали для этой цели. Тем самым они последовали естественной тенденции жертвы к замене, но теперь, во время несчастья, наступила реакция. Чтобы свести счёт и загладить совершённый из скупости обман, было устроено чудовищное жертвоприношение. Двести детей из знатнейших семей страны были приведены к идолу Молоха; ибо там была медная статуя Кроноса, простёртые руки которой были направлены вниз, так что положенный в неё ребёнок скатывался вниз и падал в наполненную огнём пасть». (9)

Широкое распространение приносимых богам человеческих жертвоприношений известно. Дикие или полукультурные предки всех культурных народов практиковали человеческие жертвоприношения. Частично это исторически доказано, частично сказания указывают на такой обычай (жертвоприношение Исаака, жертвоприношение Ифигении). Ни один народ не может здесь упрекнуть другого. Следует указать ещё лишь на человеческие жертвоприношения, далеко отстоящие по времени и месту, которые испанцы обнаружили там при завоевании Мексики.

Эти демоны и божества, которые столь дорого продают воображаемую выгоду за реальный ущерб, к сожалению, весьма многообразного рода и огромного числа. ГЕРОДОТ (10) рассказывает о походе КСЕРКСА против греков:

«Эта местность вокруг Пангейских гор называется Филлида, к западу она тянется до реки Ангites, которая впадает в Стримон, к югу до самого Стримона, где маги закалывают белых коней для благоприятной переправы. После того как они для успокоения реки совершили это и многое другое, они перешли по мостам при Эннеа Годой (Девяти путях) в земле эдонов, найдя реку переброшенной мостами. И когда они услышали, что это место называется Эннеа Годой, они закопали при нём столько же (девять) мальчиков и девушек из местных жителей живыми. Ибо у персов есть обычай закапывать живыми, как я ведь и слышал, что Аместрида, жена Ксеркса, в своём возрасте велела закопать дважды по семи персидских мальчиков из знатных мужей, чтобы выразить тем благодарность богу, который, как полагают, обитает под землёй».

Другие народы, другие времена не умнее персов. (11)

«В Галаме в Африке имели обыкновение живьём закапывать мальчика и девочку перед большими воротами города, чтобы сделать его тем самым неприступным».

— «У миланау-даяков на Борнео при постройке самого большого дома выкапывали глубокую яму, чтобы принять первый столб, который затем подвешивался над ней; тогда в углубление вводили рабыню; по сигналу верёвки перерезались, и огромная балка обрушивалась и раздробляла девушку насмерть — жертва духам».

Древние ужасные сказания, которые связываются с европейскими постройками, и ослабленный обычай при таких случаях закалывать мелких животных или замуровывать пустые гробы указывают на то, что и нашим предкам этот образ действий не был чужд.

Водяные духи столь же жестоки. «Индус не спасает человека, тонущего в священном Ганге». Островитяне Малайского архипелага разделяют со многими европейскими народами веру, что утопающего нельзя спасать безнаказанно. «Озеро, река хочет свою жертву». Также вулканам приносят человеческие жертвы, т. е. бросают их в кратеры. Так, следовательно, праздная, разрастающаяся человеческая фантазия усердно занята тем, чтобы ещё обильно умножить естественные беды, которые человек и без того должен нести. Эти муки отнюдь не связаны только с низшей культурой. И европейское человечество нового времени ещё тяжело несло их. Вспомним лишь, что инквизиция, после того как она свирепствовала столетиями, стала виновной в жестокой смерти многих тысяч людей, погубила цветущие государства и культуры, лишь с концом XVIII века была вынуждена прекратить свою пагубную деятельность. (12) Для пострадавших, конечно, нет никакой разницы, закапывают ли их живьём для земных духов или сжигают для духов догм, падают ли они жертвой суеверия и деспотизма КСЕРКСА, интриг магов или властолюбия и нетерпимости современных жрецов. Наша культура ещё опасно близка к варварству.

8. Обратимся теперь к более приветливым картинам. Спонтанно играющие представления, сменяющиеся связи мыслей, которые независимо от каждый раз чувственного руководства и без принуждения материальной потребностью, даже далеко за её меру, проявляют свою жизнь, возвышают человека над животным. Фантазирование о пережитом, увиденном, поэзия есть первое возвышение над обыденным, над пыхтящим несением бремени жизни. Пусть эта поэзия, некритически переведённая в практическое, часто приносит и дурные плоды, как мы только что видели, она всё же есть начало духовного развития. Если эта фантазия вступает в отношение с чувственным опытом, с серьёзным намерением просветить последний, и, с другой стороны, позволяет себя от него направлять, то постепенно возникают религиозные, философские, научные представления (КОНТ). Рассмотрим же эту поэтическую фантазию, которая деятельно дополняет и модифицирует всё пережитое.

9. Кости крупных животных, как носорог, мамонт и т. п., находимые в земле, почти регулярно порождают у наивных жителей соответствующих мест представление и сказание о борьбе великанов, которая здесь происходила. (13) Песчаный вихрь, который идёт через пустыню, водяной смерч, который движется над морем, для наивного наблюдателя становится огромным демоном, «джинном» из «Тысячи и одной ночи». Китайцу даже удаётся распознать голову или хвост дракона, который низвергается из облаков в море. Сказание о потопе из еврейской Библии, как явствует из многих общих подробностей, создано по образцу более древнего вавилонского сказания. Широкое распространение аналогичных сказаний происходит, однако, оттого, что они почти повсюду возникают необходимо. Если на больших высотах находят окаменелые раковины и других водяных животных, иногда также выкапывают там лодки более не употребляемой формы, каковые находки действительно широко распространены, то наивному наблюдателю, который ничего не знает о поднятиях и опусканиях, которому чужды геологические рассмотрения, должна навязываться мысль о великом потопе, достигавшем необычайной высоты (14). Вулканы часто понимаются как горы, посещаемые духами, обитаемые титанами, которые выбрасывают наружу пожары и камни. Своеобразно объясняют камчадалы наличие китовых костей на вулканах, причём боятся последних как обитаемых духами. Духи ловят ночью китов, варят их и выбрасывают кости наружу.

«Когда духи протопили свои горы, как мы свои юрты, они выбрасывают остаток головней в трубу, чтобы можно было закрыть. Бог на небе делает иногда так же, в то время, когда у нас лето, а у него зима, и когда он топит свою юрту».

Так они объясняют молнии (15).

10. Всё, чего первобытный человек не понимает, является ему в своеобразном свете. Мы можем вновь обрести это освещение, лишь живо перенесясь в раннюю юность, в детство. Тогда мы начинаем понимать, как дикарю его отражение в воде или эхо его голоса кажутся чем-то призрачным (16). Кто в детстве не чувствовал подобного? И действительно, может ли и после теоретического понимания быть что-либо более удивительное, чем этот бестелесный зрительный объект, или простейшая фонограмма, которую наш голос запечатлел в воздухе и которую мы через несколько секунд ещё раз улавливаем ухом? Но, к сожалению, цивилизованный человек так легко теряет ко своему вреду способность удивляться.

11. Другая черта, общая у дикарей с ребёнком, — это поведение по отношению к животным. Дикарю животные почти равны, его «младшие братья», с которыми он, как дети, разговаривает. Он желает понимать их язык, чтобы узнать, что они знают. Он приписывает им силы, превосходящие его собственные (17). Ведь он не может, как птица, летать, как рыба, нырять, как паук, взбираться по нити. Когда мой примерно четырёхлетний мальчик увидел сидящего на пороге дома могучего ручного ворона, он остановился перед ним в изумлении и совершенно серьёзно задал вопрос: «Кто это?» Форма речи у детей ведь не много значит, но и я не мог отделаться от впечатления рассудительной личности, тем более что незадолго перед тем видел, как птица «урезонила» дразнившего её сапожного подмастерья.

12. Если стоять на берегу моря, оно представляется плоским диском, земля, если иметь более широкий горизонт, также представляется диском, который, так сказать, плавает на море. Всё вместе покрывает «свод» неба. Эти наблюдения образуют одновременно первые основы первобытной географии и астрономии. Что этот вид основан на физиологических обстоятельствах, наблюдатель узнаёт на высокой изолированной горной вершине или даже в воздушном шаре. Ему тогда кажется, что он находится в раскрашенной полой сфере, нижняя половина которой представляет землю, верхняя — небо, которые, по-видимому, катятся или текут навстречу движению шара. Но это наблюдение встречается слишком редко, чтобы оказывать влияние на популярное представление. Для простого человека море и земля (физически) остаются диском, небо — сводом. Если теперь этот человек на западном морском берегу видит, как раскалённое солнце погружается в воду, он полагает, что должен слышать, как оно шипит. Он, пожалуй, и действительно слышит шипение, относя на него какой-нибудь случайный шум. Так возникает представление и сказание, которое, по СТРАБОНУ (18), было в ходу у «священного мыса» (Сент-Винсент) в Иберии (Испании) и которое г-н ЭЛЛИС вновь нашёл в далёкой дали, на Общественных островах Южного моря (19).

13. Ребёнок и народы в первобытном состоянии не имеют случая выйти за пределы таких наивных представлений. Ребёнок видит, как солнце заходит или восходит за холмом, и бежит, чтобы схватить его. Правда, тогда обнаруживается, что холм был не тот, что за ним поднимается второй и третий, на котором висит солнце, но один ведь всё же будет тем. (20) Мысль поймать солнце сетью не заключает для ребёнка никакой невозможности. Широко распространённые по земле сказки о ловце солнца позволяют нам предполагать примитивную ступень культуры, для которой то, что нам кажется выдуманным для приятного занятия фантазии, вполне может быть серьёзным. Подобным же образом обстоит дело, вероятно, с другими сказками, например, о Гансе и бобовом стебле, и всей группой аналогичных историй. Небо кажется наивным чувствам ребёнка отнюдь не столь высоким, чтобы он должен был считать его недостижимым посредством лазания по высокому дереву. И это есть общий, кажущийся нам сказочным мотив названной группы рассказов (21). Лишь постепенно, с возрастанием культуры, такие рассказы получают лёгкую черту юмора и иронии, пока наконец не начинают рассматриваться как пустые выдумки для простого развлечения. Через сказки первобытных племён в соединении с наблюдением детей мы получаем взгляд на начала культуры, какой едва ли можно мыслить бо́льшим и более глубоким.