Сборник философских исследований XIX–XX веков: Фихте, Мах, Фолькельт, Либман, Шлик, Фреге

6. Находимые в пространстве данные, в моём окружении, зависят друг от друга. Магнитная стрелка приходит в движение, как только другой магнит достаточно приближается. Тело нагревается у огня, но охлаждается при соприкосновении с куском льда. Лист бумаги в тёмной комнате становится видимым благодаря пламени лампы. Поведение других людей принуждает меня к предположению, что в этом их данные сходны с моими. Знание зависимости данных, переживаний друг от друга имеет для нас величайший интерес как практически для удовлетворения потребностей, так и теоретически для мысленного дополнения неполного данного. При внимании к взаимной зависимости поведения тел друг от друга я могу рассматривать тела людей и животных как неживые тела, отвлекаясь от всего, что выведено через аналогию. Напротив, я замечаю, что моё тело всегда оказывает существенное влияние на это данное. На белую бумагу тело может отбрасывать тень; но я могу видеть на этой бумаге пятно, подобное этой тени, если непосредственно перед тем посмотрел на весьма светлый предмет. Посредством подходящего положения моих глаз я могу видеть тело двойным, или два весьма похожих тела тройными. Тела, механически движущиеся, я могу, если перед тем быстро вращался, видеть покоящимися, или наоборот — покоящиеся движущимися. При закрытии глаз вообще исчезает моё оптическое данное. Аналогичные гаптические или тепловые данные и т. д. можно также вызвать соответствующим воздействием на моё тело. Если же мой сосед предпринимает соответствующие опыты на своём теле, то это ничего не меняет в моём данном, хотя я через сообщение узнаю и уже по аналогии должен предполагать, что его данные соответствующим образом модифицируются.

Составные части моего данного в пространстве зависят, следовательно, не только в общем друг от друга, но в особенности также от данных на моём теле, и это имеет силу mutatis mutandis [при сравнимых условиях — прим.] для данных каждого. Кто же придаёт этому последнему — зависимости всех наших данных от нашего тела — преувеличенное значение и из-за этого недооценивает все остальные зависимости, тот легко приходит к тому, чтобы рассматривать все данные как простой продукт нашего тела, всё считать «субъективным». Но мы всегда имеем перед глазами пространственное ограничение U нашего тела и видим, что данные вне U зависят как друг от друга, так и от данных внутри U. Исследование зависимостей, лежащих вне U, впрочем, гораздо проще и продвинулось дальше, чем исследование зависимостей, переходящих через U. В конце концов мы всё же вправе ожидать, что последние зависимости того же рода, что и первые, как мы со всё возрастающей уверенностью заключаем из прогрессирующего исследования чужих, лежащих вне нашей U-границы животных и человеческих тел. Развитая, всё более опирающаяся на физику физиология может также разъяснить субъективные условия данного. Наивный субъективизм, который рассматривает отклоняющиеся данные одной и той же личности при меняющихся обстоятельствах и данные различных личностей как различные случаи видимости и противопоставляет им мнимую неизменную действительность, теперь уже недопустим. Ибо нам важно лишь полное знание всех условий данного; только оно имеет для нас практический или теоретический интерес.

7. Все мои физические данные я могу разложить на элементы, далее в настоящее время неразложимые: цвета, тоны, давления, теплоты, запахи, пространства, времена и т. д. Эти элементы (5) обнаруживают зависимость как от обстоятельств, лежащих вне U, так и от обстоятельств, лежащих внутри U. Поскольку и лишь поскольку имеет место последнее, мы называем эти элементы также ощущениями. Так как ощущения соседей столь же мало даны мне непосредственно, как им — мои, то я вправе те же элементы, на которые я разложил физическое, рассматривать и как элементы психического. Физическое и психическое содержат, следовательно, общие элементы и отнюдь не находятся в обычно предполагаемой резкой противоположности. Это станет ещё яснее, если удастся показать, что воспоминания, представления, чувства, воля, понятия строятся из оставленных следов ощущений и, следовательно, отнюдь не несравнимы с последними. Если я теперь совокупность моего психического — включая ощущения — назову моим Я в самом широком смысле (в противоположность более узкому Я), то я могу в этом смысле сказать, что моё Я заключает в себе мир (как ощущение и представление). Но нельзя упускать из виду, что это понимание не исключает других равноправных. Эта солипсистская позиция, по-видимому, заставляет мир как нечто самостоятельное исчезнуть, стирая противоположность между ним и Я. Граница, которую мы назвали U, всё же остаётся; она теперь проходит не вокруг более узкого Я, а посреди расширенного Я, посреди «сознания». Без внимания к этой границе и без учёта аналогии нашего Я с чужим Я мы вовсе не могли бы достичь солипсистской позиции. Кто, следовательно, говорит, что границы Я непереступаемы для познания, имеет в виду расширенное Я, которое уже содержит признание мира и чужого Я. Также и ограничение на «теоретический» солипсизм (6) исследователя не делает дело более терпимым. Изолированного исследователя не существует. Каждый имеет и практические цели, каждый учится и у других, и работает также для ориентации других.

8. При констатации наших физических данных мы подвержены разного рода ошибкам или «обманам». Прямая палка, косо погружённая в воду, видится переломленной, и неопытный мог бы подумать, что она и на ощупь окажется переломленной. Воздушное изображение вогнутого зеркала мы считаем осязаемым. Ярко освещённому предмету мы приписываем белую телесную окраску и изумляемся, находя его при умеренном освещении чёрным. Форма древесного ствола в темноте напоминает нам фигуру человека, и нам кажется, что мы имеем его перед собой. Все такие «обманы» основаны на том, что мы не знаем обстоятельств, при которых сделан данный, или не обращаем на них внимания, или предполагаем иные, чем существующие. Наша фантазия также частично дополняет данные наиболее привычным ей способом и иногда именно этим их искажает. Итак, то, что в обыденном мышлении ведёт к противопоставлению видимости и действительности, явления и вещи, есть смешение данных при самых различных обстоятельствах с данными при вполне определённых обстоятельствах. Как только неточным обыденным мышлением выработана противоположность явления и вещи-в-себе, соответствующее понимание проникает и в философское мышление, которое освобождается от него с большим трудом. Чудовищная, непознаваемая «вещь-в-себе», стоящая за явлениями, есть несомненная сестра-близнец обыденной вещи, утратившей остаток своего значения. После того как из-за непонимания границы U всё содержание Я заклеймено как видимость, что нам тогда даст ещё некое непознаваемое нечто вне границ, никогда не переступаемых Я? Значит ли оно нечто иное, как возврат к обыденному мышлению, которое за «обманчивым» явлением всё же всегда умеет найти ещё солидное ядро?

Если мы рассматриваем элементы: красное, зелёное, тёплое, холодное и т. д., как бы они ни назывались, которые в своей зависимости от данных, лежащих вне U, суть физические, в своей же зависимости от данных внутри U — психические, но в обоих смыслах, несомненно, непосредственно даны и тождественны, то при этом простом положении вещей вопрос о видимости и действительности теряет свой смысл. Здесь мы имеем перед собой одновременно элементы реального мира и элементы Я. Что нас одно ещё может далее интересовать, так это функциональная зависимость (в математическом смысле) этих элементов друг от друга. Эту связь элементов можно, пожалуй, назвать вещью. Но она не есть непознаваемая вещь. С каждым новым наблюдением, с каждым естественнонаучным положением познание этой вещи продвигается вперёд. Если мы непредвзято рассматриваем (более узкое) Я, то и оно также обнаруживается как функциональная связь элементов. Лишь форма этой связи здесь несколько иного рода, чем та, которую мы привыкли встречать в «физической» области. Достаточно вспомнить о различном поведении «представлений» по сравнению с поведением элементов первой области, об ассоциативной связи последних и т. д. Неизвестного, непознаваемого нечто за этим механизмом нам не нужно, и оно нимало не помогает нам к лучшему пониманию. Почти ещё не исследованное стоит, правда, за Я; это наше тело. Но с каждым новым физиологическим или психологическим наблюдением Я становится нам известнее. Интроспективная и экспериментальная психология, анатомия мозга и психопатология, которым мы обязаны уже столь ценными разъяснениями, энергично работают здесь навстречу физике (в самом широком смысле), чтобы восполниться ею до более глубокого познания мира. Мы можем ожидать, что все разумные вопросы постепенно приблизятся к разрешимости.

9. Когда исследуют зависимость сменяющихся представлений друг от друга, то делают это в надежде понять психические процессы, собственные переживания и действия. Кто же в заключение своего исследования всё же нуждается в наблюдающем и действующем субъекте, тот не замечает, что он мог бы избавить себя от всего труда исследования, ибо он снова вернулся к его исходному пункту. Вся ситуация живо напоминает историю о земледельце, который велел объяснить себе паровые машины фабрики, чтобы в конце спросить о лошадях, которыми приводятся в движение машины. Главная заслуга ГЕРБАРТА состояла ведь в том, что он исследовал механизм представлений сам по себе. Правда, он снова испортил себе всю психологию своим предположением о простоте души. Лишь в новейшее время начинают свыкаться с «психологией без души».

10. Продвижение анализа наших переживаний до «элементов», за которые мы пока не можем выйти (7), имеет главным образом то преимущество, что приводит обе проблемы «неисследимой» вещи и столь же «неисследимого» Я к их простейшей, прозрачнейшей форме и тем самым делает их легко узнаваемыми как псевдопроблемы. Поскольку то, что исследовать вообще не имеет смысла, исключается, действительно исследуемое специальными науками выступает тем отчётливее: многообразная, всесторонняя зависимость элементов друг от друга. Группы таких элементов можно всё же обозначать как вещи (как тела). Но обнаруживается, что изолированная вещь, строго говоря, не существует. Лишь преимущественное внимание к бросающимся в глаза, более сильным зависимостям и невнимание к менее заметным, более слабым зависимостям позволяет нам при первом предварительном исследовании фикцию изолированных вещей. На том же градуальном различии зависимостей основана и противоположность мира и Я. Изолированного Я не существует так же, как и изолированной вещи. Вещь и Я — провизорные фикции одного рода.

11. Наше рассмотрение даёт философу очень мало или ничего. Оно не предназначено решать одну, или 7, или 9 мировых загадок. Оно ведёт лишь к устранению ложных проблем, мешающих естествоиспытателю, и предоставляет позитивному исследованию всё остальное. Мы предлагаем сначала лишь негативный регулятив для естественнонаучного исследования, о котором философу вовсе нет нужды заботиться, в особенности тому, кто уже знает или думает, что знает прочные основы мировоззрения. Если же это изложение должно быть сначала оценено с естественнонаучной точки зрения, то это всё же не может означать, что философ не должен критиковать его, не должен модифицировать его сообразно своим потребностям или вовсе отвергать. Для естествоиспытателя, однако, совершенно второстепенное дело, вписываются ли его представления в какую-либо философскую систему или нет, если только он может с выгодой пользоваться ими как исходным пунктом исследования. Образ мыслей и работы естествоиспытателя ведь весьма отличен от такового философа. Поскольку он не находится в счастливом положении обладателя непоколебимых принципов, он привык рассматривать и свои самые надёжные, наилучше обоснованные воззрения и основоположения как провизорные и модифицируемые новым опытом. Действительно, величайшие успехи и открытия стали возможны лишь благодаря такому поведению.

12. И естествоиспытателю наше размышление может указать лишь идеал, приблизительное постепенное осуществление которого остаётся предоставленным исследованию будущего. Установление непосредственной зависимости элементов друг от друга есть задача такой сложности, что она может быть решена не сразу, а лишь шаг за шагом. Пожалуй, сначала нужно было приблизительно и в грубых чертах установить зависимость целых комплексов элементов (тел) друг от друга, причём весьма зависело от случая, от практической потребности, от прежних установлений, какие элементы представляются более важными, на какие направляется внимание, какие остаются незамеченными. Отдельный исследователь всегда стоит посреди развития, должен примыкать к несовершенным знаниям, приобретённым предшественниками, и может лишь сообразно своему идеалу восполнять и исправлять их. Благодарно используя для своих собственных предприятий помощь и указания, содержащиеся в этих предварительных работах, он часто незаметно прибавляет к своим ошибкам также ошибки предшественников и современников. Возврат к совершенно наивной точке зрения, если бы он и был возможен, для того, кто мог бы вполне освободиться от воззрений современников, наряду с преимуществом беспредпосылочности обусловливал бы и их недостаток: замешательство от сложности задачи и невозможность начать исследование. Если мы, следовательно, сегодня, по-видимому, возвращаемся к примитивной точке зрения, чтобы снова повести исследование лучшими путями, то это искусственная наивность, которая не отказывается от преимуществ, приобретённых на долгом культурном пути, а, напротив, использует прозрения, предполагающие довольно высокую ступень физического, физиологического и психологического мышления. Лишь на такой ступени мыслимо разложение на «элементы». Речь идёт о возврате к исходным пунктам исследования с углублённым и более богатым прозрением, которое как раз и породило предшествующее исследование.

13. Когда нужно исследовать многообразие многообразно зависимых друг от друга элементов, то для установления зависимостей в нашем распоряжении имеется лишь один метод: метод варьирования. Нам не остаётся ничего иного, как наблюдать изменение каждого элемента, связанное с изменением каждого другого, причём мало имеет значения, наступает ли последнее «само собой» или вызывается нашей «волей». Зависимости устанавливаются посредством «наблюдения» и «экспериментов». Даже если бы элементы были зависимы друг от друга лишь попарно, но независимы от остальных, систематическое исследование этих зависимостей было бы уже довольно утомительной задачей. Но математическое рассмотрение учит, что при зависимостях в комбинациях по 3, по 4 и т. д. элементов трудность планомерного исследования весьма быстро возрастает до практической неисчерпаемости. Всякое предварительное отвлечение от менее заметных зависимостей, всякое предвосхищение наиболее заметных связей должно поэтому ощущаться как существенное облегчение. Оба облегчения были сначала найдены инстинктивно под влиянием практической потребности, нужды и психической организации, а затем сознательно, умело и методически использованы естествоиспытателями. Без этих облегчений, которые можно, пожалуй, рассматривать как несовершенства, наука вообще не могла бы расти и возникать. Естественное исследование имеет сходство с распутыванием сложно сплетённых нитей, причём счастливый случай почти столь же важен, как ловкость и острое наблюдение. Работа исследователя столь же волнующа, как для охотника преследование малоизвестного зверя при мешающих обстоятельствах.

Когда хотят исследовать зависимость каких-либо элементов, то хорошо держать по возможности постоянными элементы, влияние которых несомненно, но при исследовании ощущается как мешающее. В этом состоит первое и важнейшее облегчение исследования. Познание двойной зависимости каждого элемента от элементов вне U и от элементов внутри U приводит затем к тому, чтобы сначала исследовать взаимоотношение элементов вне U, а те, что внутри U, держать постоянными, т. е. оставлять наблюдающего субъекта по возможности в одинаковых обстоятельствах. Исследуя зависимость свечения тел, или их температур, или их движений друг от друга при по возможности одинаковых обстоятельствах одного и того же или также различных участвующих в наблюдении субъектов, мы по возможности освобождаем познание физической области от влияния нашего индивидуального тела. Дополнение к этому образует исследование переходящих через U и лежащих внутри U физиологических и психологических зависимостей, которое, однако, теперь уже существенно облегчено предвосхищёнными физическими исследованиями. И это разделение исследования сложилось инстинктивно, и речь идёт лишь о том, чтобы методически удерживать его с сознанием его преимущества. Для аналогичных разделений меньших областей исследования естествознание доставляет многочисленные примеры.

14. После этих вводных замечаний мы хотим ближе рассмотреть ведущие мотивы естественнонаучного исследования. При этом мы не претендуем на полноту и хотим вообще остерегаться преждевременного философствования и систематизирования. Мы хотим, как внимательные прохожие, обходя область естественнонаучного исследования, наблюдать поведение естествоиспытателя в его отдельных чертах. Мы спрашиваем: какими средствами естественнонаучное познание до сих пор действительно возрастало и как оно имеет виды возрастать и впредь? Поведение исследователя развилось инстинктивно в практической деятельности, в народном мышлении и лишь перенесено оттуда на научную область и в конце концов развито до сознательной методики. Для нашего удовлетворения нам не понадобится выходить за пределы эмпирически данного. Если мы сможем свести черты поведения исследователя к действительно наблюдаемым чертам нашей физической и психической жизни, которые встречаются также в практической жизни, в действиях и мыслях народов, если мы сможем показать, что это поведение действительно влечёт за собой практические и интеллектуальные преимущества, то нам этого будет достаточно. Более общее рассмотрение нашей физической и психической жизни составит для этого естественную основу.

ЛИТЕРАТУРА: Ernst Mach, Erkenntnis und Irrtum, Leipzig 1905

Примечания

1. Систематическое изложение, которому я во всём существенном могу согласиться и в котором также спорные психологические вопросы, решение которых для теории познания не настоятельно и не безусловно необходимо, весьма умело исключены, даёт Ганс Кляйнпетер (Die Erkenntnistheorie der Naturforschung, Leipzig 1905).

2. В одной главе «Механики» и одной главе «Анализа» я ответил на ставшие мне известными возражения против моих взглядов. Здесь я должен лишь добавить несколько замечаний о «Zur Kritik der Machschen Philosophie» Хёнигсвальда (Berlin 1903). Прежде всего, не существует никакой маховской философии, а в лучшем случае естественнонаучная методология и психология познания, и обе, как и все естественнонаучные теории, суть провизорные, несовершенные попытки. За философию, которую можно сконструировать из них с помощью чужих добавок, я не ответствен. Что мои взгляды не могут совпадать с кантовскими результатами, при различии исходных пунктов, которые даже исключают общую почву для дискуссии (ср. «Erkenntnistheorie» Кляйнпетера, а также настоящее сочинение), должно было с самого начала быть ясно для каждого кантианца, как и для меня. Но разве кантовская философия есть единственная непогрешимая философия, что ей подобает предостерегать специальные науки, чтобы они не вздумали на собственной почве, собственными путями осуществить то, что она сама более ста лет назад им хотя и обещала, но не осуществила? Итак, нимало не сомневаясь в добром честном намерении Хёнигсвальда, я всё же полагаю, что разбор, например, с «эмпириокритиками» или с «имманентами», с которыми он всё же мог найти больше точек соприкосновения, принёс бы для него и других лучшие плоды. Если философы однажды договорятся между собой, то взаимопонимание с естествоиспытателями будет уже не столь трудным.

3. На хороших фонографах узнают тембр голоса друзей, но собственный голос звучит чуждо, так как отсутствует резонанс головы.

4. Эйлер в своём 83-м письме к одной немецкой принцессе изложил, сколь смехотворно и сколь противно всякому повседневному опыту предполагать между собственным телом и собственной психикой не более тесную связь, чем между каким-либо телом и какой-либо психикой.

5. Ср. «Analyse der Empfindungen», четвёртое издание, 1903. — Здесь я хотел бы также указать на весьма интересные рассуждения Роберта фон Штернека, хотя в некоторых пунктах я иного мнения («Über die Elemente des Bewußtseins», Bericht der Wiener philosophischen Gesellschaft, 1903).

6. Ср. Joseph Petzoldt, Solipsismus auf praktischem Gebiet, Vierteljahrsschrift für wissenschaftliche Philosophie, Bd. 35, Seite 339.

7. Разложение на обозначенные здесь как элементы составные части едва ли мыслимо на совершенно наивной точке зрения первобытного человека. Он, как и животное, вероятно, воспринимает тела окружения как целое, не разделяя вклады, которые доставляют отдельные чувства, но даны ему лишь вместе. Ещё менее он будет способен отделять цвет и форму или разлагать смешанный цвет на его составные части. Всё это уже результат простых научных опытов и размышлений. Разложение шумов на простые тоновые ощущения, осязательных ощущений на несколько частичных ощущений, световых ощущений на основные цветовые ощущения и т. д. принадлежит ведь даже новейшей науке. Что здесь достигнут предел анализа и что его нельзя продвинуть дальше никакими средствами физиологии, мы не будем верить. Наши элементы, следовательно, провизорны, как были таковыми элементы алхимии, каковыми являются и ныне действующие элементы химии. — Если для наших целей, для устранения философских псевдопроблем, сведение к названным элементам и показалось лучшим путём, из этого ещё не следует, что всякое научное исследование должно начинаться с этих элементов. То, что для психолога есть простейшее и естественнейшее начало, вовсе не обязательно должно быть таковым для физика или химика, который имеет перед собой совсем другие проблемы или которому те же вопросы предлагают совсем другие стороны. — — — Но одно следует иметь в виду. В то время как не представляет никакой трудности построить каждое физическое переживание из ощущений, т. е. психических элементов, нельзя усмотреть никакой возможности из употребляемых в сегодняшней физике элементов: масс и движений (в их пригодной для этой специальной науки окостенелости) представить какое-либо психическое переживание. Если Дюбуа правильно осознал последнее, то его ошибка состояла всё же в том, что он вовсе не подумал об обратном пути и потому вообще считал сведение обеих областей друг к другу невозможным. Примем во внимание, что ничто не может быть предметом опыта или науки, что не может каким-либо образом стать содержанием сознания. Ясное познание этого обстоятельства делает нас способными, смотря по потребности или цели исследования, выбирать исходным пунктом то психологическую, то физическую точку зрения. Так и тот становится жертвой странного, но широко распространённого суеверия в систему, который полагает, что, поскольку он познал собственное Я как средство всякого познания, он уже не вправе делать аналогический вывод о чужих Я. Ведь та же аналогия служит и для постижения собственного Я. — — — Я рад возможности указать здесь ещё на Макса Ферворна («Naturwissenschaft und Weltanschauung», 1904), который отстаивает весьма родственные взгляды. Ср. в особенности примечание на странице 45. Выражение Ферворна «психологический монизм» кажется мне теперь, однако, менее уместным, чем в более ранней, идеалистической фазе моего мышления.

Разрастание жизни представлений.

1. Развитие жизни представлений приносит сначала преимущества для органической, в особенности для вегетативной жизни. Но если жизнь представлений приобретает слишком большой перевес над жизнью чувств, она может иногда обернуться и во вред органической жизни. Душа становится тогда паразитом тела, который пожирает масло жизни, как выражается иногда ГЕРБАРТ. Мы понимаем это, если примем во внимание, что ассоциация, на которой основано приспособление мыслей к фактам, как это уже было пояснено примерами, подвержена случайностям. Если благоприятные обстоятельства направили представления так, что их ход следует за фактами или опережает их, мы приобретаем познание. Но неблагоприятные обстоятельства могут направить внимание на несущественное и способствовать связям мыслей, которые не соответствуют фактам и вводят в заблуждение. Мысли, которые после повторной проверки найдены соответствующими фактам, могут как регулятив действия лишь способствовать. Но если при особых обстоятельствах случайно возникшие связи мыслей без проверки принимаются за всеобще соответствующие фактам, то отсюда возникают тяжкие заблуждения, а при руководстве действиями посредством них — наихудшие практические последствия. Это должно быть здесь сначала пояснено несколькими примерами из истории культуры.