Сборник философских исследований XIX–XX веков: Фихте, Мах, Фолькельт, Либман, Шлик, Фреге

Отто Либман, Иоганнес Фолькельт, Эрнст Мах, Иоганн Готлиб Фихте, Готлоб Фреге

Сборник философских исследований XIX–XX веков: Фихте, Мах, Фолькельт, Либман, Шлик, Фреге

ФИХТЕ (1762–1814) Факты сознания.

«Через бытие определённой свободы возникает определённое знание. Здесь свобода от образования, поэтому должно было бы возникнуть знание об образовании как таковом, тогда как прежде в простом внешнем восприятии имело место лишь знание о вещи и решительно ничего более. Здесь впервые становится совершенно ясно то, что я сказал выше: определённое сознание есть бытие определённой свободы».

Первая глава

Сущность всякой науки состоит в том, что от чего-либо чувственно воспринятого через мышление восходят к сверхчувственному основанию его. Так же обстоит дело и с философией. Она исходит из восприятия знания через внутреннее чувство и восходит к его основанию. В этих лекциях мы имеем дело с первой частью этой науки, с феноменом: его мы хотели систематически наблюдать, и в особенности мне надлежит руководить этим вашим наблюдением.

Наблюдать знание означает, правда, также: мы полагаем его не в его непосредственном живом бытии, а лишь в образе этого бытия. В начертании этого образа именно я должен руководить вами, должен вместе с вами отделять целесообразное и указывать на достопримечательное. Очень часто потребуется ещё особое искусственное приспособление, чтобы сознание ответило нам как раз на тот вопрос, который мы ему предлагаем: и так простое естественное наблюдение превратится в искусственно производимый эксперимент.

Общие и более крупные части, на которые должно распадаться это наше наблюдение, нельзя обозреть сразу в начале, а они должны обнаружиться лишь при продолженном исследовании. До тех пор достаточно мыслить нашу речь разделённой на главы, и притом прежде всего на первую: о фактах сознания в восприятии внешних предметов. Внешних предметов; это выражение употребляется здесь совершенно так, как его берёт общий человеческий рассудок: предметы, которые воспринимаются как находящиеся вне нас в пространстве.

Задача состоит в том, чтобы разложить на его составные части всем нам хорошо известный факт этого восприятия в общем.

Я утверждаю и призываю вас при этом заглянуть в ваше собственное сознание и исследовать, не находите ли вы это так же. — Я утверждаю, в нём находится следующее:

1. Аффекция внешнего чувства, которая выражается следующими признаками: красное, звонкое, горькое, холодное и т. д.

Возможность такой аффекции предполагает в созерцающем внешнее чувство: так, например, невозможно, чтобы тот, кто не имеет зрения, был аффицирован через цвета: но сама эта аффекция есть ограничение чувства вообще на этот определённый способ, восприятия через чувство. Я воспринимаю этот цветок как красный — это не означает ничего иного, как: моё зрение вообще и в особенности моё видение цвета ограничено этим определённым видением цвета, которое язык обозначает выражением «красное».

2. Протяжение в пространстве.

Через эти две части, ощущаемое и протяжение, сущность внешнего предмета полностью исчерпана, каковое признание я сим от вас и требую.

a) Я утверждаю, протяжение отнюдь не есть ощущение, а небесно далеко от него отличено. Чтобы это усмотреть, я прошу вас произвести со мной следующее рассмотрение. Красное, например, есть ведь совершенно простое ощущение, и чтобы его, так сказать, отделить от души, достаточно и математической точки.

Но что же есть то, что вас принуждает и даёт право распространять это простое и остающееся себе равным [ощущение] на большую поверхность, которая как раз так велика и не больше и на которой, быть может, красный цвет резко отсекается примыкающей границей другого цвета?

b) Итак, что же есть протяжение, раз оно очевидно не есть ощущение? Ответить на этот вопрос должно быть совсем не легко, так как на него, почти до нашего века, самым различным образом отвечали неверно, и главным образом именно его правильный ответ (через КАНТА) помог философскому исследованию встать на верный путь.

Чтобы найти правильный ответ в самом себе, произведите со мной следующий искусственный эксперимент: (здесь первое место, где мы нуждаемся в таковом.) Я спрашиваю вас: делимо ли же теперь воспринятое вами тело в бесконечность или такое постоянно продолжаемое деление нашло бы где-либо границу, где его нельзя было бы более продолжать? Я предвижу, что вы не можете ответить иначе, как так: тело, конечно, делимо до бесконечности. (Так отвечает повсюду предоставленный самому себе здравый человеческий рассудок, и если какой-либо философ отвечает иначе, то это происходит не через естественный и предоставленный самому себе рассудок, а потому, что он принуждён к такому ответу через уже предшествовавшие ложные предпосылки и связанные с ними ложные положения.) Я спрашиваю далее: стоит ли же теперь это бесконечно делимое определённо и завершённо, и даже вновь внутри другой бесконечности заключённым в свои границы? Вы не можете ответить иначе, как да. Итак, вы созерцаете и утверждаете в протяжении завершённую и определённую бесконечность. (Вы соединяете в ней бесконечность и тотальность в слитое и конкретное единство.)

Уясните себе это в высшей степени значимое понятие ещё на другом примере, говорящем совершенно то же самое и лишь более выдвигающем тот пункт, о котором здесь идёт речь. Вы проводите линию от A до B. Я спрашиваю: разве эта линия не делима до бесконечности? Разве поэтому от A до B не совершён действительно бесконечный путь? Да. Разве не от каждой возможной точки, которую вы принимаете в линии AB, до каждой другой возможной точки — та же бесконечность, так что вы решительно не можете от одной точки прийти к другой, не завершив в действительности бесконечность? Вы усматриваете поэтому в ней то, что понятию кажется просто-напросто невозможным и противоречивым, в созерцании пространства действительно совершённым.

c) Я спрашиваю далее: как и где же теперь есть бесконечная делимость тела, разделили ли вы его действительно в бесконечность и через удавшийся опыт познали бесконечную делимость? Никогда: вы лишь утверждаете, что вы могли бы его делить в бесконечность, и ваше суждение прежде всего высказывает не о теле что-либо, а высказывает о вашей собственной способности нечто, и притом это высказывание отнюдь не подтвердилось сделанным опытом, а основывается, если оно истинно, на непосредственном, само о себе свидетельствующем самосозерцании способности в её внутренней сущности как бесконечной.

Эта бесконечная способность теперь действительно созерцана, она объята взглядом как определённая и вместе с этим объята и поставлена перед ним, и тем самым завершение и тотальность этой бесконечности.

Коротко и одним ударом: если способность должна быть созерцаема, какова она есть, то она должна быть созерцаема как бесконечная, ибо она бесконечна. Если она должна быть созерцаема, то она должна быть фиксирована и объединена, ибо сущность созерцания в том, что оно фиксирует. И так самосозерцание способности необходимо должно стать объединением бесконечности.

Итак, как последний результат нашего теперь произведённого исследования: протяжение в пространстве есть не что иное, как самосозерцание созерцающего в его способности бесконечности.

3. Соединим теперь то, что через предпринятое разложение стало нам известно о внешнем восприятии. В нём лежала, во-первых, аффекция внешнего чувства. Так как это внешнее чувство всецело принадлежит самим созерцаниям и ограничивается на них и в них, то созерцающий может такую ограниченность воспринимать лишь на себе и в себе самом. В отношении этой части внешнее восприятие есть, следовательно, самосозерцание определённой ограниченности внешнего чувства. В нём лежало, во-вторых, протяжение, которое ясно показало себя как самосозерцание созерцающего. Итак, внешнее восприятие, насколько мы его до сих пор узнали, совершенно не выходит из круга созерцающего. И из до сих пор произведённого разложения хотя и очень хорошо понятно, как в состоянии внешнего восприятия созерцающий сможет сказать: я чувствую себя так и так ограниченным, объяя одновременно в том же неразделённом созерцании мою бесконечную способность. Но совершенно не понятно, как созерцающий из этого чистого восприятия может выйти и сказать: есть вне меня и совершенно независимо от меня нечто, которое в пространстве протяжённо так и так устроено. Поэтому ясно, что наше разложение внешнего восприятия ещё не закончено и ещё недостаёт одной из его существеннейших составных частей.

Непосредственный факт при этом именно тот, что выходят из созерцания; выход же из непосредственного созерцания мы уже раньше назвали мышлением. (Каковое есть лишь словесное обозначение, чтобы мы в дальнейшем могли выражаться короче и без каждый раз прибавления описания.) Мы выражаем поэтому вышеуказанный факт так: в непосредственном соединении с тем, что мы во всяком внешнем восприятии познали, как созерцание, ещё и мыслят: и через это мышление именно и через неотделимое соединение этого мышления с созерцанием в один интимно слитый жизненный момент созерцающего, то, что собственно было бы в нём, становится нечто вне его, объектом.

Примечания.

1. Это положение, что объект (ибо он повсюду лишь один, и утверждаемое бытие вне нас и независимо от нас, составляющее собственный характер объекта, присуще всем одинаковым образом) не только не ощущается, также не созерцается, а всецело лишь мыслится, столь же важно, сколь оно непризнано. Мы были приведены к усмотрению его очень лёгким путём, который мы делаем наглядным: и ощущение, и протяжение в пространстве суть дело единственно самосознания. Если поэтому из этого самосознания выходят, и граница его переступается через новое знание, то это всецело нечто иное, что стоит обозначить иным наименованием, каковое мы и предложили — мышление. Мышление означает у нас именно выход из чистого самосозерцания, и то, что мы собственно требуем от слушателя, есть, чтобы он понял это различие. Что же такое выход действительно есть уже во внешнем восприятии, для нас есть непосредственный факт, так как действительно и в самом деле вместо воспринятой в нас ограниченности внешнего чувства и т. д. принимается нечто вне нас и независимо от нас существующее: каковой факт каждый может найти в своём собственном сознании.

2. Уже здесь ясно обнаруживается, что сознание не есть простой мёртвый и страдательный зеркало внешних предметов, а что оно есть в себе самом живое и сильное. Представим себе ещё раз ту спокойную водную поверхность, на которой отражаются стоящие на берегу деревья и растения: дадим и этой водной поверхности способность созерцать отпечатанные на ней образы и осознавать их: так будет, пожалуй, ясно, как она придёт к сознанию образа и тени в ней; как же она, однако, из этих образов когда-либо выйдет и к изображённым в них действительным деревьям и растениям на берегу перейдёт, этим ещё отнюдь не объяснено. Так и с нашим сознанием; как аффекция внешнего чувства и созерцание способности входят в нас, принадлежит к обоснованию на области собственно философии и по справедливости остаётся в стороне от наблюдения фактов. Короче, то внутреннее самосозерцание есть. Но этим ещё вовсе не объяснено, как это самосозерцание может выдавать себя за созерцание находящихся вне круга созерцающего, самих по себе наличных объектов, и требуется, чтобы понять это как факт, ещё допущение внутренней, из себя самой выходящей жизни через мышление.

Прежде всего, что же собственно производит это мышление во внешнем восприятии? Решительно ничего более, как то, что оно даёт ему форму, форму объективного бытия. Мы должны поэтому в объекте различать две главные составные части, происходящие из очень различных источников: объективную форму, происходящую из мышления, и то, что этот объект сам должен быть, происходящее из самосозерцания созерцающего, и притом материальное качество — из определения внешнего чувства, протяжение — из созерцания собственной бесконечной способности. Первое — форма, второе — материя. Затем о форме мышления здесь вообще следует заметить, что мышление есть полагание, и притом полагание напротив другого, противоположение: всякая противоположность происходит поэтому непосредственно и чисто из мышления и им привносится. Столько о мышлении вообще, поскольку это здесь может быть уяснено. Ответим же теперь ещё на вопрос, какого особого рода здесь встречающееся мышление.

Я говорю, оно не есть мышление согласно другому мышлению, как приведённое в подготовительных лекциях мышление основания явления: а есть абсолютное в себе и на себе покоящееся мышление. Я не хочу прямо сказать, оно есть первоначальное мышление, хотя оно, вероятно, и есть таковое, однако окружённое известной оболочкой; но совершенно наверняка оно есть первое мышление в области фактов мышления: как ведь и внешнее восприятие вообще, неотделимой частью которого это мышление является, есть также первое сознание, которому решительно никакое иное не предшествует.

Можно поэтому, по обычному словоупотреблению о Я, в котором оно означает индивида, — от какового словоупотребления мы здесь, находясь в области фактов, не уклоняемся, — отнюдь не сказать: Я мыслю в этом мышлении, так как в дальнейшем обнаружится, что лишь через рефлексию на это мышление Я приходит к себе самому; а нужно сказать: мышление само как самостоятельная жизнь мыслит из себя и через себя, есть это объективирующее мышление.

И теперь соединим всё внешнее восприятие, отдельные части которого мы теперь усмотрели. Оно есть вообще сознание, которое не делается каким-либо свободным принципом, с какой-либо осмотрительностью и по какому-либо целевому понятию этого свободного принципа, а делает себя само через себя: своеобразная и самостоятельная на себе покоящаяся жизнь сознания.

Я говорю: самостоятельная и на себе самой покоящаяся жизнь. Бытие и жизнь сознания именно исчерпываются в описанных определениях и решительно не выходят за них: хотя та же жизнь в позднейшей рефлексии на эти теперь описанные определения может выйти за них, расширить свою жизнь и прибавить новые определения её. Это в себе замыкающееся и образующее замкнутый духовный жизненный момент сознание не просто, а состоит из упомянутых двух главных частей, мышления и самосозерцания, каковое последнее само в свою очередь распадается на две очень различные составные части. И притом эти две, или, если угодно, три главные части столь нераздельно слиты и соединены в одно, что одна без другой решительно не может иметь места, и лишь через синтетическое соединение всех образуется описанное первое сознание. Созерцающий не может созерцать свою бесконечную способность, не чувствуя одновременно своё внешнее чувство определённым известным образом: но непосредственно к этому сознанию собственного состояния присоединяется мышление, интимно слитое с тем в один жизненный момент, и так то, что для созерцания было в нас, становится находящимся вне нас в пространстве и снабжённым известным ощущаемым качеством телом. Опять-таки с другой стороны объективное мышление не может наступить, если не наличествует созерцание: так как мышление есть выход, для возможности же такового должно быть внутреннее, из которого выходили бы.

Вторая глава

Столько о фактах сознания во внешнем восприятии. Мы могли бы, кажется, без дальнейшего перейти к разложению внутреннего восприятия или рефлексии как второй главе. Однако поскольку, как частью известно, частью очевидно с первого взгляда, эта долженствующая находиться в том же сознании рефлексия есть состояние, совершенно отличное от внешнего восприятия и частью прямо ему противоположное, то кого-либо могло бы удивить, как в одном и том же сознании возможны противоположные определения.

Мы должны были бы поэтому, прежде чем идти дальше, сначала ответить на этот вопрос: как жизнь сознания может переходить от одного из своих состояний к противоположному; или каким образом нам будет возможно вообще выйти из нашей первой главы ко второй?

Чтобы решить этот вопрос, я прошу вас обдумать со мной следующее и найти это внутренне истинным:

1. Я говорю, знание просто-напросто в своей внутренней форме и сущности есть бытие свободы. Понимайте же меня так: что есть свобода, я предполагаю известным. Об этой свободе я говорю, что она есть просто-напросто, не так, как, быть может, кто-нибудь подумал бы с первого взгляда, как свойство какого-либо иного для себя существующего и ему присущее, а как собственное самостоятельное бытие: и это самостоятельное особое бытие свободы, говорю я, есть знание.

Самостоятельное бытие такой свободы выступает в себе самом как знание; кто хочет понять это знание в его сущности, должен мыслить его как бытие свободы.

Для уяснения следующее. Уже здесь в нашем воззрении выступает совершенно иное высшее духовное бытие, чем обычный материализованный рассудок может помыслить. Прикрепить нечто вроде свободы к лежащей в основе субстанции, которая, если посмотреть на дело как следует, всё же всегда телесна, он ещё в состоянии; но подняться до не только какого-либо субстрата неносимого, а самостоятельного бытия свободы ему трудно, да, если его извращение длилось достаточно долго, невозможно. Что такое бытие чистой свободы действительно есть, доказать — дело собственно философии: здесь же такой мысли от вас требуется лишь как возможное, проблематическое мышление.

Что же знание действительно и в самом деле может быть таким бытием и выражением свободы, это можно уяснить уже здесь в непосредственном созерцании. В знании о действительном объекте вне меня как относится же объект ко мне, знанию? Без сомнения, так: его бытие и его свойства не прилипают ко мне, и я свободен от обоих, паря над ними, совершенно индифферентный.

2. В каждом определённом знании общая свобода, которая есть и есть, сколь достоверно вообще есть знание, ограничена каким-либо особым образом. В каждом определённом знании слито в одно двоякое: свобода вообще, через что оно становится знанием; известная ограниченность и снятость свободы, через что оно становится определённым знанием.

3. Всякая смена и всякое изменение определений единого и общего знания (= единой и общей свободы) может поэтому состоять лишь в том, что связанная свобода освобождается или освобождённая связывается.

4. Мы заключаем ещё дальше так: поскольку эта свобода должна быть именно свободой и знание вообще есть лишь бытие абсолютной свободы, постольку такое связывание и сковывание её может происходить лишь через неё саму, свободу. Она сама есть принцип всех своих возможных определений. Если бы был допущен такой принцип вне её, то она ведь не была бы свободой.

5. Если свобода в каком-либо отношении связана, то она затем в том же отношении не освобождена, и наоборот; и так по крайней мере в общем теперь понятно, как различные моменты единого общего знания должны распадаться как прямо противоположные.

6. Идея известной ограниченности и освобождения: например, как пятеричность и бесконечность.

Применим эти принципы сначала вообще к рефлексии! Во внешнем восприятии совершенно простое, ещё никаким образом не поднимающееся над собой сознание, чья жизнь не развита ни на малейшее сверх того, поскольку она должна быть образована, чтобы быть хотя бы только сознанием, связано с определённым образованием. Свободу, в которой оно нуждается, чтобы нести хотя бы только форму знания, оно получает через объективирующее мышление, через что сознание, хотя и связанное с этим определённым образованием, по крайней мере поставлено над бытием и сделано свободным от него. Так в этом сознании соединена связанная и освобождённая свобода; связано сознание с образованием, свободно оно от бытия, которое именно поэтому через мышление переносится на внешний объект. (Поэтому наше знание необходимо начинается с сознания внешнего объекта, так как глубже оно и не могло бы начаться, если оно всё же должно остаться знанием.) В этом сознании свобода есть единственно в бытии, и это есть глубочайшая и последняя степень свободы.

1. Над этой определённой, имеющей место во внешнем восприятии связанностью знание должно теперь подняться через рефлексию. Оно было связано с образованием; оно должно было бы поэтому освободиться и стать индифферентным точно так же в отношении к этому образованию, как прежде оно было свободно и индифферентно в отношении к бытию.

Через бытие определённой свободы возникает определённое знание. Здесь свобода от образования, поэтому должно было бы возникнуть знание об образовании как таковом, тогда как прежде в простом внешнем восприятии имело место лишь знание о вещи и решительно ничего более. Здесь впервые становится совершенно ясно то, что я сказал выше: определённое сознание есть бытие определённой свободы.

А именно то, в отношении к чему свобода свободна, есть каждый раз предмет этого определённого сознания. Так во внешнем восприятии свобода была единственно в отношении к бытию, и так возникло сознание бытия и решительно ничего более. В рефлексии свобода в отношении к образованию, и потому к тому первому сознанию бытия здесь прибавляется сознание образования. В восприятии сознание высказывало: вещь есть, и тем хорошо. Здесь нововозникшее сознание говорит: есть также образ, представление вещи. Так как далее это сознание есть реализованная свобода образования, то в отношении к себе самому знание говорит: я могу ту вещь образовать и представлять или также нет.

2. Здесь имеют место многие новые творения сознания. Сначала нововозникшему сознанию образа лежит в основе реальное освобождение себя, освобождение себя жизни знания самого. Определённое сознание, здесь образа, как бытие определённой свободы есть лишь результат вырывающейся из сначала несённых оков свободной жизни, результат этого определённого высшего жизненного развития самой свободы. Постоянное и длящееся бытие свободы, что теперь именно есть сознание, делается через свободу. Этот акт является даже в сознании как собирание себя и напряжение. Затем: возникает, сказал я, знание образа как нового. Было ли же теперь в предшествующем рефлексии чистом восприятии также образ или не было в нём образа? Если жизнь сознания совершенно свободна, как мы уже мимоходом видели, то восприятие могло войти в неё, конечно, лишь через её собственную свободу; и так сама вещь всё же всегда должна была бы признаваться лишь за образ, созданный через свободу. Каким образом это теперь можно помыслить, для этого у нас здесь недостаёт даже выражения. Столько ясно, что через свободу действительного знания восприятие не было создано, так как при нём всё действительное знание лишь начинается; что поэтому надо сказать: в восприятии, правда, не было образа, а была вещь.

Всё это лишь предварительно! Перейдём теперь к более глубокому изображению возникшей через это новое жизненное развитие свободы в отношении к образу. В восприятии было сначала ограничение внешнего чувства определённым качеством, например, качеством красного цвета, и здесь было единственно восприятие собственного состояния, которое именно есть. Противоположная ему свобода, разрешение из той связанности, должна была бы потому состоять сначала в том, чтобы свободно производить из себя самих такие образы качеств: образ также жёлтого цвета и т. д., без ограничения внешнего чувства этим цветом. Свободная сила воображения, сила воображения в отношении чувственного качества. (Так как образа какого-либо качества решительно не может быть без предшествовавшей действительной аффекции через внешнее чувство, так как далее для свободного противопоставления нескольких таких образов нужно уже хорошего запаса: то отсюда следует, что жизнь уже значительное время должна была пребывать в состоянии чистого восприятия, чтобы подняться до той свободы силы воображения.) Далее в восприятии встречается созерцание протяжения, и притом созерцание тела, ограниченное как раз этой фигурой, этой величиной, этим местом вообще. Освобождение от этого рода ограничения должно было бы сообразно этому состоять в том, чтобы сила воображения, хотя всегда связанная с протяжением вообще, свободно образовала фигуру, величину и место. Наконец, в восприятии лежало объективирующее мышление. Оно оставалось бы в целом, так что продукт силы воображения хотя и полагался бы из нас, но, поскольку ограничение чувства вообще отпало, не как действительно и в самом деле наличный, а явно как нами лишь воображённый и свободно мыслимый.

Эта свобода силы воображения есть теперь действительно реальное освобождение и развязывание духовной жизни. Наше внешнее чувство ведь, по крайней мере пока мы бодрствуем, непрестанно определяется и аффицируется ещё неизвестной нам силой. Одна лишь сила воображения есть то, что ставит нас над этой аффекцией через чувство и делает нас способными закрыться от впечатлений его, отвлекая от них наше восприятие, чтобы предаться единственно творчеству через силу воображения и тем создать совершенно иной временной ряд, совершенно свободный от временного ряда хода чувственного развития. (У детей в первые годы их жизни без сомнения нет этой способности абстрагирования от чувственного впечатления, потому и нет способности свободной силы воображения. У взрослых сила способности абстракции по мере их духовного образования имеет очень различные степени. АРХИМЕД не был потревожен в своих геометрических построениях шумом взятого штурмом города; был ли бы он потревожен, если бы рядом с ним ударила молния, — другой вопрос.)