Сборник философских исследований XIX–XX веков: Фихте, Мах, Фолькельт, Либман, Шлик, Фреге

Задачу философии можно прямо определить так: по возможности ограничивать само собой разумеющееся. Никогда не дошло бы до прогресса в познании вообще, если бы то, что до сих пор представлялось человеку бесспорным, свободным от всех трудностей и необъяснимостей, во всё возрастающем объёме не утрачивало для него этого характера само собой разумеющегося и так на место простого, спокойного принятия всё более не выступала бы острая тревога теоретического вопрошания и искания. Так и для философии главное условие её продвижения состояло в том, что те общие отношения опытного мира, при которых интеллект до сих пор успокаивался как при простом таком-то и не ином бытии, всё более предлагали поводы к вопросам, альтернативам и различным возможностям решения. Поскольку же над философией не лежит более никакая наука, которая могла бы перенять не поставленные ею проблемы, то от неё можно ожидать, что она со своими вопросами остановится лишь перед абсолютно само собой разумеющимся. Чтобы исполнить это ожидание, она должна будет тщательно следить за тем, чтобы многое невольно и без того, чтобы объявить его явно чем-то абсолютно само собой разумеющимся, всё же трактовать так, как будто оно разумеется, само собой. Вся современная теория познания возникла из такого обострения философского сознания. Всё яснее понимали, что познание отнюдь не принадлежит к области абсолютно само собой разумеющегося, что, сколь наивно и уверенно оно сначала даже осуществляется наукой, оно всё же таит в себе трудности самого тревожного рода и что эти трудности прежде всего проистекают из его субъективной природы сознания. Тем самым непосредственно было дано требование сделать возможность познания проблемой философии. Лишь в большинстве случаев не хватало достаточно мужества и последовательности мышления, чтобы решительно распространить недостаток само собой разумеющегося на объективное познание во всём его объёме (т. е. поскольку оно вообще притязает на общезначимость и хочет обозначать нечто лежащее за пределами сознания познающего субъекта) и — что с этим связано — также втянуть объективное познание во всём его объёме в гносеологическую постановку вопроса.

4. Теория познания как доказанно беспредпосылочная. Итак, доказано, что должна существовать наука, которая делает возможность и правомерность познания во всём его объёме и от основания проблемой. И эта наука обычно носит имя теории познания. Тем самым, конечно, не возбраняется сделать познание научной проблемой и в совсем ином смысле. Так, и психология, и метафизика естественным образом приведут к тому, чтобы рассматривать процесс познания по его психическому возникновению и по его лежащим в общих мировых принципах предпосылкам. Напротив, позже обнаружится, что признанием теории познания в нашем смысле отдельная трактовка познания в логике исключена и упразднена. Но пока отношение той теории познания к логике нас ещё не касается. Мы знаем лишь, что не можем уклониться от требования теории познания в изложенном смысле.

Не может быть сомнения, какое место в построении наук подобает этой так понятой теории познания. Теория познания должна предшествовать всем другим наукам; она никоим образом не смеет класть в основу положения из других наук; в своих основополагающих рассуждениях она должна рассматривать все другие науки как несуществующие; она есть в строжайшем смысле наука без предпосылок. Кто начинает философское познание с другой науки, тот может, пожалуй, также дать известную теорию познания. Он может в каком-либо месте своих познавательных предприятий, например где-либо в психологии, или логике, или метафизике, также посвятить обстоятельному ответу вопросы о том, в какой мере возможно познание, в чём его условия и границы, и т. п. И это будет без вопроса полезно для безупречного построения и укрепления его позиции; да из такой теории познания, построенной на основе многообразных результатов познания, может как дальнейшее приобретение получиться ценное insight, что в мире, устроенном так, как это явно или имплицитно установили предшествующие положения знания, познание известного характера действительно было бы возможно. Но совершенно нерешённым при этом остаётся, возможно ли такое познание вообще. Ибо на чём основано для такой догматической теории познания insight, что действительность обладает той предположенной природой? Очевидно, уже на предпосылке, что лишь после оправданному познанию присуща значимость. Но как я хочу оправдать объект, если все или хотя бы некоторые положения, на основании которых происходит это оправдание, сами уже обязаны своей значимостью лишь предпосылке, что этот объект уже стоит оправданным?

Итак, всякая теория познания, которая предполагает логические, психологические, метафизические допущения, — короче, всякая догматическая теория познания — как раз оставила бы неудовлетворённой ту потребность, которая заставила нас выставить требование теории познания. Основание, по которому мы сочли необходимым отдать себе отчёт о возможности познания, состояло в том, что познание сначала есть лишь субъективный процесс сознания, следовательно, его объективная значимость кажется сомнительной в глубочайшем ядре. Итак, требуется оправдание, которое не предполагает познание уже как какой-либо неоспоримый факт. Мы хотим посмотреть познанию непосредственно в лицо, исследовать его во всей его наготе и многообразии. Мы не хотим внушать себе обманчивую веру, будто познание для цели своего оправдания может ссылаться на само себя как на одновременно стоящую над ним инстанцию; — вера, напоминающая историю о МЮНХГАУЗЕНЕ, вытаскивающем себя за косу вверх. Итак, вопрос должен гласить не о том, какую гарантию познание в силу некоторых уже рассматриваемых как установленные результатов познания предоставляет для остальных познавательных стремлений; напротив, все возможные результаты познания должны быть поставлены на одну сторону, тогда как на другую сторону должно встать познание как таковое, т. е. как та потенция, которая притязает нести и держать всю первую сторону. И теперь к этому оторванному от всех результатов познания, нагому познанию должен быть обращён вопрос, какие средства и поручительства оно имеет выставить, чтобы оправдать значимость не только тех или иных, но результатов познания вообще. Мы можем поэтому уже здесь сказать: теория познания должна входить в индивидуальное сознание, в котором познание сначала наличествует и совершается, и спрашивать, из каких осознанных источников для сознания возникает убеждение в объективной значимости познания. Итак, должны быть раскрыты фактически предшествующие всем познаниям истоки достоверности и проверены на предмет того, гарантируют ли они и в какой мере значимость познания.

Пока такая теория познания не существует, наука просто не исполнила своего долга. Пока познание для своего оправдания снова и снова ссылается уже на известные результаты познания как на стоящую над ним инстанцию, наука должна принять упрёк, что она не смеет безжалостно подступиться к своему собственному элементу и органу, познанию, что она избегает проверять его притязания до последней глубины, да что она, хотя и делает вид, будто исследует познание на его правомерность, играет комедию перед самой собой. И что же при отсутствии беспредпосылочного оправдания познания хочет наука противопоставить различным сомнениям, которые подозревают познание в том, что оно есть фикция, бессмысленный мыльный пузырь, в обоснованной и успокаивающей манере ответить? Да ещё более: не грозит ли науке, пока такая критическая теория познания отсутствует, опасность питать смутные и ошибочные представления о значении, работоспособности, границах и критериях познания и впадать то в переоценку, то в недооценку? Наука, которая не даёт беспредпосылочного отчёта о собственных основаниях достоверности, о решающем и несущем в значимости познания, и в совершенно конкретных случаях и специальных вопросах, как только речь идёт об установлении границ и критериев познания, слишком легко впадёт в тёмное, инстинктообразное ощупывание.

Если требование беспредпосылочности понимается в этом смысле, то оно, как обнаружится, вполне осуществимо. Абсурдностью оно стало бы лишь тогда, если бы его захотели понять в психологическом смысле. Само собой разумеется, что я, чтобы вообще только быть в состоянии высказать требование теории познания как науки без предпосылок, должен обладать всякого рода знанием. Лишь тот, кто знает, что означают познание, истина, наука, и лишь тот, кто многообразно работал на поле науки, в состоянии предпринять те рефлексии, которые ведут к вышеизложенной формулировке проблемы. Короче, предполагается весьма запутанный образовательный путь, восхождение от наивного принятия впечатлений до в высокой степени утончённой их переработки, если выставляется требование беспредпосылочной теории познания. Но те предпосылки для этого требования совершенно безвредны. Моим требованием запрещены лишь те предпосылки, в которых нуждаются положения теории познания для своей значимости, которые должны быть признаны истинными, если положения теории познания должны обладать истиной. Одним словом, логические, научные предпосылки не должны лежать в основе теории познания. Те же упомянутые предпосылки суть психологической или фактической природы и потому дозволены в любом объёме. Они не стоят в необходимом отношении к вопросу об основании значимости тех положений, которым они, правда, служат психологической предпосылкой. Если я, например, говорю: моё познание есть процесс в моём сознании, то это положение логически или научно беспредпосылочно; ибо если я спрашиваю, на каких основаниях оно истинно, то ответ может состоять лишь в указании на его самоочевидность, оно не нуждается ни в основаниях, ни в доказательствах, и такие и нельзя было бы привести; кто понимает слова положения, должен без дальнейшего с ним согласиться. И всё же, чтобы кто-либо оказался в состоянии высказать это положение, должны быть выполнены весьма многочисленные и запутанные психологические условия. (2) — Я вскоре заговорю об одной весьма важной для нашей проблемы стороне этих психологических предпосылок.

5. История знания как свидетельница необходимости беспредпосылочной теории познания. Я доказал необходимость теории познания с принципиальнейшей точки зрения, и при этом сам собой был приведён к дальнейшему требованию, чтобы эта наука трактовалась в строжайшем смысле беспредпосылочно. Но та принципиальнейшая точка — субъективная природа каждого акта познания — представляется тем большего веса, что, по опыту и по общему признанию, неуверенность познания простирается на почти устрашающе широкий объём. Если бы человеческое знание повсюду или почти повсюду приобреталось с сознанием незыблемости и если бы то, что одному кажется незыблемым, всегда также встречало признание всех остальных, тогда можно было бы с известной видимостью права заподозрить то указание на исключительно сознательное существование познания как хитроумное мудрствование; можно было бы спросить: к чему во всём мире серьёзно заниматься недостатком, который в теории, пожалуй, наличествует, но не сопровождается никакими практическими следствиями. Однако и беглый обзор в истории человеческого знания показывает, что, куда ни посмотри, почти повсюду примешивается неуверенность, то подтачивая, то подрывая, то полностью опрокидывая. Несмотря на основательнейшее, напряжённейшее и добросовестнейшее исследование, почти во всех областях, даже в так называемых точных науках, господствуют принципиальные разногласия в большом количестве. Рассмотрим, что каждый раз наиболее продвинутым и признанным мыслителям кажется установленным и непреходящим, — и нам встретится поистине обескураживающий подъём и падение, неустанная смена построения, перестроения и разрушения. Особенно удручающе действует, однако, восприятие того, что нам часто, даже при наилучшей идущей навстречу воле, невозможно убедиться в столь многом, да часто, быть может, в большей части того, что мы находим выставленным как доказанное у серьёзных и способных мыслителей. Если отвлечься от констатирования фактического, хотя и здесь встречается в изобилии неуверенность и смена воззрений, то среди того, что каждый со своей точки зрения считает установленным, наверняка есть лишь немногое, что не было бы уже совершенно серьёзно и вполне разумными мыслителями подвергнуто сомнению, как, с другой стороны, едва ли можно помыслить нечто столь абсурдно кажущееся, что не нашло бы уже своих защитников. Ввиду этого опыта не могло не быть, чтобы и относительно объёма и границ познаваемости господствовали и ещё господствуют самые различные воззрения. Более или менее во все времена были радикальные скептики, решительные защитники абсолютного знания и осторожные представители всех возможных промежуточных позиций. То человеческое знание объявляло себя правомочным с гордым челом и решительной рукой совлечь покров с мастерской творящей первоосновы; то оно, обескураженное и разочарованное, отказывалось от всех позиций в царстве сверхчувственного и безусловного и в холодном самосознании отступало в непосредственно доступные области чувственных явлений; да иногда, как в софистике и скепсисе греческой древности, безусловное отрицание возможности всякого познания провозглашалось лозунгом и пробным камнем зрелейшей мудрости.

Когда мы обозреваем это зрелище, наша научная совесть должна выставить громкое требование, чтобы о границах, условиях и возможности познания велись исследования связным и принципиальным образом. И чтобы наше познание оставалось защищённым от ложной уверенности и опрометчивого доверия к себе, мы должны приступить к этим исследованиям с намерением, чтобы лишь то знание рассматривалось как не нуждающееся в оправдании, которое и самому острому глазу, и самой неверующей критике не предлагает никаких точек для сомнения. Следуя же этому намерению, обнаруживается, что все акты объективного познания, какое бы содержание они ни имели, показывают критике уязвимое место; ибо все они насквозь суть лишь процессы внутри индивидуального сознания и всё же притязают на более или менее далеко за его пределы простирающуюся значимость. Так, следовательно, исполнение того намерения ведёт к предприятию беспредпосылочного оправдания объективного познания во всём его объёме. Итак, видно: те общеизвестные и бросающиеся в глаза особенности в развитии наук, которые я в совокупности обозначил, сами по себе хотя и не в состоянии доказать беспредпосылочную теорию познания в нашем смысле как необходимую, но всё же знаменательным образом ведут к ней. Иными словами, те исторические опыты о неуверенности человеческого знания настоятельно призывают нас серьёзно отнестись к той фундаментальной трудности познания, которая связана с его субъективным способом существования, и дать этой точке зрения, которая сама по себе у всех, кто не расположен к гносеологическим исследованиям, легко может вызвать видимость хитроумной выдумки, принципиально решающее значение для формирования теории познания.

6. Теория познания как теория достоверности. После предыдущих рассуждений я могу назвать беспредпосылочную теорию познания также теорией достоверности. Объективное познание присутствует для нас всецело лишь в образе индивидуального процесса сознания. Иными словами, мы имеем познание лишь постольку, поскольку мы уверены в том, что имеем таковое; мы познаём всегда лишь через посредство и в форме достоверности. Поэтому вопросы, которые сначала обращаются к познанию, могут относиться лишь к тому, как и чем познание поручается нашему сознанию как объективное, на чём основывается наше доверие к актам познания, что уполномочивает наше сознание считать известные акты более чем субъективными. Итак, должна быть оправдана достоверность, которая сопровождает наше познание. Лишь со стороны достоверности можно предпринять оправдание познания. Если достоверность, которой мы обладаем в познании, оправдана, то поручено и само познание. (3)

Но не только в начале, а и во всём дальнейшем ходе теории познания, т. е. пока речь идёт о вопросе возможности познания, исследование должно будет держаться достоверности, и лишь через посредство этой субъективной стороны можно будет решить, сколько объективности мы смеем приписывать познанию. Предположим случай, что объективное познание уже до известной степени оправдано и дело теперь в том, чтобы проверить новую сторону или форму познания на её объективное значение: то это сможет произойти лишь так, что при этом в первую очередь будет обращено внимание на процессы достоверности и недостоверности, которыми эта подлежащая новой проверке манера познания даёт о себе знать. Правда, эта новая манера познания может с необходимостью выводиться и доказываться из уже оправданных форм познания, и в этом выведении и доказательстве может лежать искомое оправдание: но всё же всегда лишь индивидуальный, субъективный голос достоверности и недостоверности есть то, чем это выведение и доказательство обнаруживает себя как заслуживающее доверия. Так, следовательно, все поручительства, которые теория познания выставляет для объективности познания, всегда будут в конце концов измеряться субъективной достоверностью и недостоверностью. — Этим, как здесь же следует предварительно заметить, отнюдь не исключено, что в форме субъективной достоверности нам даёт о себе знать предметная, объективная, сверхиндивидуальная необходимость.

Если бы теория познания была вправе перескочить через индивидуальную форму сознания и с самого начала орудовать объективными монетами, то наше познание должно было бы иметь от нынешнего на небесах отличную природу. Оно должно было бы либо тогда быть идентичным с порождением их через познание подразумеваемого существования; для познающего сознания не должно было бы быть никакого «вне», никакого потустороннего, к которому познание относилось бы; идеальный объект познания должен был бы eo ipso [тем самым — прим.] совпадать с его реальным существованием; короче, наше познание должно было бы быть творением в строжайшем смысле. Или же истина как таковая должна была бы совершенно сверхъестественным образом, т. е. без того, чтобы при этом достоверность выступала решающей инстанцией, быть выгравирована в нашем сознании. Но так как ни наш рассудок не в состоянии создавать познанные объекты, ни истина не возвещается нашему сознанию через магию и откровение, через пламенное и звёздное письмо, то всякое исследование, которое хочет оправдать познание, должно пуститься на субъективные феномены достоверности и опереть на них опыты оправдания. Не только, например, изложения логики ГЕГЕЛЯ и его школы, но и такие теории познания, которые принципиально признают субъективную природу существования познания, как правило, действуют недостаточно субъективно, слишком мало бросают свой якорь в субъективных явлениях достоверности, слишком само собой разумеющимся образом чеканят и строят с самого начала в субстанции объективного. Обозначая же теорию познания как учение о достоверности, я тем самым возвещаю сквозную черту в её формировании. — Впрочем, из всего изложения выясняется, что этот субъективный характер и та беспредпосылочность неразрывно связаны друг с другом и вытекают из одного и того же фундаментального insight.