Сборник философских исследований XIX–XX веков: Фихте, Мах, Фолькельт, Либман, Шлик, Фреге

14. Если фантазия дополняет и модифицирует уже отдельное наблюдение, то она не щадит и весь комплекс исторического сообщения. С некоторой осторожностью можно, однако, вылущить фактическое ядро из поэтической оболочки, и его не нужно выбрасывать вместе с ней как бесполезное. В качестве примера приведём предание одного центральноамериканского племени о переселении с севера (22):

«Они двинулись от восхода солнца. Но не ясно, как они перешли море; они шли вперёд, как будто моря не было, ибо шли по разбросанным скалам, и эти скалы были накатаны на песок. Поэтому они назвали место: выстроенные в ряд камни и взрытый песок, каковое имя дали ему во время перехода по морю, когда вода была разделена, пока они проходили. Затем народ собрался на горе, называемой Чи Пиксаб, и там они постились в темноте и ночи. Затем сообщается, что они удалились и ожидали приближающегося рассвета. Теперь же, вот, наши предки и наши отцы стали господами и обрели свой рассвет. Мы хотим также сообщить о приходе рассвета и появлении солнца, луны и звёзд. Велика была радость, когда они увидели утреннюю звезду, которая со своим сияющим ликом появилась первой перед солнцем. Наконец начало появляться само солнце; животные, большие и малые, были полны радости; они поднялись из речных долин и ущелий и встали на вершинах гор, обратив головы к приближающемуся солнцу. Там было бесчисленное множество людей, и рассвет бросал свой свет на все эти народы сразу. Наконец поверхность земли была осушена солнцем; как муж явилось солнце, и его присутствие согрело и осушило поверхность земли. Прежде чем появилось солнце, поверхность земли была илистой и влажной, и это было прежде, чем появилось солнце, и тогда лишь поднялось солнце как муж. Но его жар не имел силы, и оно показалось лишь, когда поднялось, оно осталось лишь как (образ в) зеркале, и это в действительности не то же солнце, которое является теперь, как сообщают в сказаниях».

— Сообщение не очень ясно, но характерное для арктической области — долгая зимняя ночь, замёрзшее, покрытое льдинами море, бессильное при новом появлении солнце — неопознаваемо.

15. Из фантастически переплетённых наблюдений природы и исторических традиций возникают представления первобытного человека о его происхождении, о его отношении к духам, о жизни после смерти, словом, воззрения, которые обычно называют религиозными или мифологическими. Какое значение они имеют как поэтическое возвышение, уже было рассмотрено. Уже тем, что человек надеется на помощь от своих богов и демонов, он легче переносит многие бедственные положения, и тем, что в счастье он также опасается дурного, его высокомерие может часто полезным образом умеряться. Эти воззрения не должны здесь далее обсуждаться. Наблюдателю, знающему современные религии, во всех этих первобытных системах бросается в глаза, что они, и в особенности представления о жизни после смерти, не имеют ничего общего с наградой и наказанием, ничего с возмездием и вообще ничего с этикой.

16. Этика первобытного человека, которая, правда, весьма отлична от современной, соответственно неравным условиям жизни, но оттого не менее строга, предписывается ему общественным мнением, которое хорошо распознаёт, что служит общине и что ей не полезно. При нарушениях этой этики он должен примириться с этим общественным мнением и его последствиями. Его поведение регулируется естественным образом по обстоятельствам настоящей жизни. Конечно, неразумно ставить этику на основания, неконтролируемые в отношении их правильности. Но там, где часть народа осуждена на постоянное рабство, а другая часть стремится присвоить себе всё хорошее посюсторонней жизни, там этика, которая рассчитывает на возмездие после смерти, для первой части — утешение, которое нельзя недооценивать, для последней — весьма удобна. Здоровее, однако, этика, которая, как высокоразвитая китайская, основывается только на фактическом. Этика и право принадлежат к социальной культурной технике и стоят тем выше, чем более обыденное мышление вытеснено из обеих областей научным мышлением.

17. Утверждают также, что некоторым племенам недостаёт всяких религиозных или мифологических представлений. В качестве примера может быть упомянуто следующее сообщение. (23)

«Не подлежит никакому сомнению, что арафуры из Воркая, одного из более южных островов Ару, не обладают ни малейшей религией... О бессмертии души они не имеют ни малейшего представления. Когда я осведомлялся об этом, они всегда отвечали: ещё никогда ни один арафура после своей смерти не возвращался к нам, поэтому мы ничего не знаем о будущей жизни; сегодня мы слышим о ней впервые. Их исповедание веры гласило: Mati, Mati sudah, т. е. когда ты мёртв, тогда с тобой покончено. О сотворении мира они также никогда не задумывались. Чтобы убедиться, действительно ли они ничего не знают о высшем существе, я спросил их, к кому они взывают о помощи, когда находятся в нужде и их корабли захвачены силой жестокой бури? Старейшина держал совет со своими товарищами, затем ответил: мы не знаем, к кому нам взывать о помощи; но если ты знаешь, то будь так добр и скажи нам».

Сначала мы как будто слышим из этих слов превосходную иронию свободомыслящего, который должным образом отклоняет мнимое высшее прозрение назойливого европейца, обращающего в свою веру. Однако такого рода сообщения следует принимать с величайшей осторожностью. Мы знаем, сколь всеобща у диких племён вера в духи и демонов и сколь сильно они ими мучимы. Если бы, следовательно, сообщение всё же не основывалось на каком-либо недоразумении, а было ясным, чистым выражением положения вещей, то его следовало бы рассматривать как исключение, как редкий случай.

18. Религия, философия и понимание природы на первобытной ступени развития неразрывно связаны между собой. Там, где, как в древней Греции, отсутствует замкнутая каста жрецов, которая могла бы энергично отстаивать свои интересы, легче развивается более свободная философия, прорывающая границы традиционных религиозно-мифологических представлений. Фантастична и авантюристична и эта первая философия, как мы видим по попыткам ионийцев и пифагорейцев. И как могло быть иначе. Ведь речь идёт прежде всего о том, чтобы вообще обрести мировоззрение, и критика может начаться лишь тогда, когда несколько попыток, несколько кажущихся неравноценными воззрений требуют сравнения, противоречия или согласия. Философия и естествознание здесь ещё одно. Первые философы суть также астрономы, геометры, физики, словом: естествоиспытатели. Если же им удаётся наряду со своим мировоззрением сомнительной ценности закрепить также картины меньших отрезков природы способом, лучше выдерживающим критику, то эти картины накапливаются, получают более общее признание и образуют начала особой естественной науки. Вспомним хотя бы геометрические находки ФАЛЕСА и ПИФАГОРА, акустические наблюдения последнего. И это начинающее естествознание содержит ещё обильно фантастические элементы. Мы можем без колебаний обозначить его по большей части как натурмифологию. Поскольку теперь делается весьма разумная попытка понять всю природу через более легко понятную исследователю часть, постепенно анимистически-демонологическая натурмифология вытесняется мифологией веществ или сил, механически-атомистической или динамической натурмифологией. Часто эти различные понимания существуют и рядом, и их следы восходят до нового времени. Вспомним световые частицы НЬЮТОНА, атомы ДЕМОКРИТА и ДАЛЬТОНА, теории современных химиков, клеточные молекулы и гиростатические [вращательный момент — прим.] системы, наконец, современные ионы и электроны. Многообразные физические гипотезы о веществах, вихри ДЕКАРТА и ЭЙЛЕРА, которые вновь оживают в новых электромагнитных теориях течений и вихрей, стоки и источники, ведущие в четвёртое измерение пространства, ультрамировые частицы, порождающие гравитацию, и т. д. и т. п. — да будут ещё упомянуты. Я думаю, это внушающий уважение шабаш ведьм из авантюрных современных представлений. Эти порождения фантазии борются за своё существование, стараясь взаимно разрастись. Бесчисленные из этих побегов и цветов фантазии должны быть уничтожены неумолимой критикой перед лицом фактов, прежде чем один сможет развиваться далее и иметь более длительное существование. Чтобы оценить этот процесс, примем во внимание, что речь идёт о сведении природных процессов к простейшим понятийным элементам. Но пониманию природы должно предшествовать постижение через фантазию, чтобы сообщить понятиям живое наглядное содержание. И тем более живая фантазия требуется, чем дальше решаемая задача лежит от непосредственного биологического интереса.

ЛИТЕРАТУРА: Ernst Mach, Erkenntnis und Irrtum, Leipzig 1905

Примечания

1. Tylor, Urgeschichte, Seite 173

2. Ennemoser, Geschichte der Magie, Leipzig, 1844. — Roskoff, Geschichte des Teufels, Leipzig 1869. — Soldan, Geschichte der Hexenprozesse, Stuttgart 1843. — Кто при этом чтении должен потерять юмор, пусть прочтёт для отдыха статьи Вольтера: «Bekker, Incubes, Magie, Superstition» в его Dictionaire philosophique, а для полного увеселения — Mises (Gustav Theodor Fechner), Vier Paradoxen, Leipzig 1846, а именно: «Es gibt Hexerei».

3. Tylor, Urgeschichte, Seite 159.

4. Наряду с представлением о теневой душе из легко понятных, взятых из бодрствующей жизни оснований развивается мысль о душе-дыхании и душе-крови (ср. Одиссея, G XI, V. 33–154). Теневые души обретают память, выпивая кровь.

5. Tylor, Anfänge der Kultur, Bd. 2, Seite 49.

6. Tylor, a. a. O., Bd. 1, Seite 474.

7. Tylor, a. a. O., Bd. 2, Seite 159

8. Tylor, a. a. O., Bd. 1, Seite 451.

9. Tylor, a. a. O., Bd. 2, Seite 405. Фактическое находится у Диодора XX, 14. — У него же другие сообщения о человеческих жертвоприношениях.

10. Herodot, VII, C. 113, 114.

11. Tylor, a. a. O., Bd. 1, Seite 106 и следующие.

12. Fridolin Hoffmann, Geschichte der Inquisition, Bonn 1878. — Henry Charles Lea, A history of the inquisition, New York, 1888.

13. Tylor, Urgeschichte, Seite 104–112. Tylor, Anfänge der Kultur, Bd. 1, Seite 288, 289.

14. Tylor, Urgeschichte, Seite 409f. — Я сам однажды при пребывании на Гардском озере услышал от одного крестьянина мнение, что озеро некогда стояло гораздо выше и Монте Брионе между Ривой и Торболе был островом, потому что наверху находят раковины.

15. Tylor, Urgeschichte, Seite 411

16. John Wesley Powell, Truth and Error, Chicago 1898, Seite 348.

17. a. a. O., Seite 384

18. Strabon, III. Iberia, 1.

19. Я сам ещё ребёнком 4 или 5 лет слышал, как солнце шипит, когда оно, казалось, погружалось в большой пруд, и за это надо мной смеялись взрослые. Воспоминание мне очень ценно.

20. Я тоже ребёнком бегал за заходящим солнцем от холма к холму.

21. Tylor, Urgeschichte, Seite 436f и 443f.

22. Tylor, Urgeschichte, Seite 387.

23. Lubbock, Entstehung der Zivilisation, Jena 1875, Seite 175

ИОГАННЕС ФОЛЬКЕЛЬТ. ОПЫТ И МЫШЛЕНИЕ.

Предисловие.

Когда шесть лет назад я опубликовал свои исследования по теории познания КАНТА, это произошло с намерением сделать систематическое проведение того основополагающего гносеологического понимания, с которого я предпринял анализ кантовской критики разума, предметом моей следующей более крупной работы. С одной стороны, меня побуждала к этому субъективная потребность. Из года в год мне всё отчётливее навязывался определяющий, основополагающий характер, который теория познания имеет для всех остальных ветвей философии. Поскольку я в то же время находился посреди работы над обоснованием и оформлением новых точек зрения, посредством которых я подвергал глубокому преобразованию философские круги мыслей моей юности, мне, понятно, ничто не было так дорого, как под обретёнными новыми точками зрения развить именно теорию познания. Благодаря этому мой преобразованный образ мыслей должен был получить в моих собственных глазах незыблемое основание. К этому присоединилось как более объективное побуждение всё крепнувшее убеждение, что начатые мной ходы мыслей пригодны, с одной стороны, продолжить гносеологические усилия современности в избранном ими направлении, а с другой стороны, всё же надёжным образом избежать некоторых чреватых последствиями односторонностей и заблуждений.

Предлагаемая книга есть результат размышлений, предпринятых вследствие этих побуждений и с тех пор непрерывно продолжаемых. Я намеренно и по основательной причине ограничился изложением основополагающей части теории познания и соответственно строго оставил в стороне все исследования, относящиеся к её особым частям. Поэтому читатель должен примириться с тем, что часто указывается на вопросы и трудности, которые в этой книге не получают разрешения.

Когда я окидываю взглядом свои исследования, после того как они доведены до завершения, я не скрываю от себя, что в них труд искания и работы иногда, быть может, слишком сильно выступает наружу. У читателя, возможно, иногда будет впечатление, что я слишком часто и слишком мучительно ставлю себе на пути известные трудности, что я слишком основательно берусь за устранение некоторых возражений, что я слишком часто возвращаюсь к известным фундаментальным точкам зрения и что я слишком много занимаюсь рефлексией и отдаванием себе отчёта о способе моего действия. Нельзя ли, — так можно будет с известным правом спросить, — изложить тот же предмет без ущерба для научности менее утомительно, развить привлекательнее и заманчивее? Однако не следует забывать следующего.

Эта работа занимается элементарнейшими, наиболее основополагающими вопросами философии и знания вообще. От их решения зависит суждение о ценности, работоспособности и методах познания и всё построение остальных наук. Если поэтому где-либо настоятельно необходимо точное, даже мучительное внимание к каждому шагу метода, исчерпывающе основательное вхождение во все сколько-нибудь достойные внимания трудности и возражения, то это именно в этой области. Да, избыток тернистой основательности, какой я охотно признаю за своей книгой, здесь гораздо скорее будет извинителен, чем преимущественное стремление к гладкому и удобному течению рядов мыслей.

Далее же следует иметь в виду, что те книги, которые дают читателю почувствовать труд и напряжение автора, также гораздо более вводят его в мыслительную работу последнего, гораздо более позволяют ему заглянуть в становление и развитие того, как он пытается овладеть предметом, и таким образом гораздо энергичнее принуждают его к со-мышлению. Быть может, и для иного читателя последующих исследований это усиленное выступление логической работы станет источником побуждения и удовлетворения.

Кто завершил гносеологическую работу, не может наслаждаться возвышающим и ободряющим чувством, что совершил нечто непосредственно связанное с ценностями и благами человечества. Его работа по отношению к тому, в чём заключается счастье и благо человечества, носит характер всецело издалека подготовляющего и в высшей степени косвенно опосредствующего. Поэтому не замедлит иногда охватить гносеолога известное чувство неудовлетворённости. Если он сравнит свою работу с работой морального философа, психолога или также историка: сколь нежизненной и искусственной должна ему показаться его собственная! Против таких настроений он должен укрепиться в уверенности, что трактуемые им вопросы составляют первейшую и необходимейшую задачу познания и что решение этой задачи и для конкретного познания великолепной полноты мирового содержания, хотя и в высшей степени косвенным образом, должно стать неисчислимо полезным. К этому присоединится дальнейшая ободряющая мысль, что события теории познания перед событиями остальных философских наук обладают немалым преимуществом большей очевидности и ясности.

Первый раздел. Научная необходимость теории познания.

Первая глава. Теория познания как наука без предпосылок.

1. Хорошо обоснованное сомнение в возможности познания. Всякая наука — за единственным исключением той, которая как раз этими рассуждениями должна обнаружиться как необходимая, — делает известное предположение о возможности познания. По крайней мере наличествует молчаливое допущение, что вообще существует объективное познание; в большинстве же случаев присоединяется ещё дальнейшее предположение, что, помимо познания вообще, просто установлена и возможность особой науки, о которой как раз идёт речь. Ибо лишь редко науки бывают настолько осторожны, чтобы, прежде чем приступить к исследованию своего предмета, поставить вопрос о границах, которые, быть может, специально в их области противостоят человеческому познанию. Но никогда им не приходит в голову сомневаться в возможности познания вообще и проверять её. И это вполне в порядке вещей; ибо если бы каждая наука захотела начать ab ovo [с самого начала — прим.], с ответа на вопрос о возможности познания вообще, то она навлекла бы на себя исследования, совершенно отличные по предмету и методу от того, что она собственно хочет делать. Тогда и каждая наука должна была бы начинать с точно тех же и притом в высшей степени пространных и запутанных рассуждений. Поэтому, если такие рассуждения вообще необходимы, делом особой науки будет их вести.

Решающее для признания необходимости особой науки о возможности познания, или теории познания, состоит в том, что против возможности объективного познания возникают весомые и хорошо обоснованные сомнения. Это просто следует из неоспоримого соображения, что все акты, притязающие быть объективным познанием, неотделимо связаны с познающим индивидуальным сознанием, что они совершаются сначала и непосредственно нигде более, как в сознании индивида, и что они совершенно не в состоянии выйти за пределы сознания индивида и постичь или вступить в область лежащего вовне реального. Может быть, эти акты суть больше, чем просто индивидуальные процессы сознания, да, может быть, даже абсурдно и выглядит как невменяемость, если кто-либо всерьёз полагает, что им не присуще никакое дальнейшее бытие и значимость. Но сначала, т. е. до всякого исследования о познании и его возможности, навязывается вопрос: как же достичь уверенности в том, что акты сознания, из которых состоит познание, суть больше, чем всецело индивидуальные, объективно ничего не значащие процессы; как мы можем полагаться на то, что эти акты могут рассчитывать на согласие других индивидов и притязать на значимость для объективной действительности. Прежде чем особое исследование ответило на этот вопрос, с каждым актом познания, который хочет быть объективно значимым, как неоспоримое высказано лишь то, что мы представляем себе объективную значимость его содержания, а не то, что содержание действительно обладает объективным существованием. И это сомнение основано отнюдь не на пустой придирчивости; напротив, здесь речь идёт о трудности, которая поражает познание в самом его корне. Познание есть насквозь субъективный акт: поэтому им непосредственно и без дальнейшего нам не поручается более того, что его содержание присутствует в моём сознании. Поэтому потребуются особые рассуждения о том, действительно ли познание в отношении своей значимости качественно и принципиально отличается от субъективных чувств удовольствия и неудовольствия. До такого исследования познанию грозит опасность быть не более чем индивидуальным процессом сознания, как моё чувство усталости или уюта.

2. Наивные возражения против этого сомнения. Было бы превратно возражать, что и без особого исследования, посвящённого возможности познания, уже один факт эмпирических наук, которые ведь содержат множество общепризнанных или почти общепризнанных положений, заставляет то сомнение исчезнуть или всё же предстать не заслуживающим внимания. Я хочу принять без возражений утверждение, что существует множество научных познаний, с которыми согласен каждый или почти каждый нормально мыслящий. Но спрашивается, может ли всеобщее признание, которым пользуется большое число суждений и учений у нормально мыслящих нашего времени, само по себе возвести объективное познание в ранг факта, в котором разумно уже нельзя сомневаться? Против этого уже сначала можно было бы выдвинуть соображение, что всеобщее распространение механизма представлений, который неодолимо запутывает людей в известные совпадающие иллюзии, отнюдь не есть с самого начала исключённая невозможность. Ведь, по КАНТУ, человек действительно обладает по крайней мере в части своего мышления, в теоретическом «разуме», такой способностью, которая неодолимо ввергает его в видимость и ослепление! Но и без помощи такого соображения, совершенно непосредственно, очевидно, что утверждение о всеобщем признании, которым пользуется столь много положений, сколь бы многими доказательствами оно ни подкреплялось, подвержено тому фундаментальному сомнению точно так же, как любое другое суждение, которое хочет быть объективно значимым. Свою предпосылку утверждение о всеобщем признании имеет в допущении, что вне меня существует неопределённое число мыслящих субъектов. Уже эта предпосылка перед тем фундаментальным сомнением стоит совершенно беззащитной. Выше всякого сомнения лишь то, что я имею представление о большом множестве мыслящих субъектов, что среди моих восприятий, особенно зрительных и слуховых, встречаются и такие, которые я непроизвольно истолковываю как непосредственные проявления других мыслящих субъектов. Но что это истолкование правомерно, не защищено от того фундаментального сомнения. Это сомнение было бы подавлено лишь в том случае, если бы ему было посвящено особое исследование и при этом был достигнут счастливый результат, что наличествуют известные основания, которым оно ничего не может сделать. Пока же это сомнение просто оставляют в стороне и рассматривают как несуществующее, его сила сколь угодно многими доказательствами общепризнанных научных истин никоим образом не поколеблется.

Столь же ошибочным было бы возражение, что познание уже одним согласием с действительностью может оправдаться перед тем сомнением. Ибо для этой цели должно было бы быть возможным сравнить познание с действительностью. Но когда я пытаюсь это сделать, я привлекаю для сравнения недействительность как таковую, а уже наличествующую для моего хотящего познавать сознания, принадлежащую к процессу познания действительность. То, что познание получает в свои руки, сначала и непосредственно всегда уже вошло в форму индивидуальных актов сознания. Поэтому совершенно невозможно сравнить содержание моих притязающих на объективное познание актов сознания с самим предметом, который должен быть познан.

Третье возражение могло бы состоять в том, что в подтверждении опытом, т. е. в действительном наступлении таких опытов, наступление которых было предсказано, заключается неоспоримое доказательство объективного значения познания. В этом случае повседневная жизнь и прежде всего естествознание содержали бы изобилие неопровержимых свидетельств объективности познания. Кто же, однако, раз и навсегда уяснил себе смысл и значение нашего положения, что каждый акт познания полностью совершается в индивидуальном сознании и ни на волос не выходит за его пределы, тот и на это возражение будет иметь лишь улыбку. Ибо и подтверждение через предсказанное наступление опыта само по себе не выводит за круг собственного сознания. Без предшествующего исследования и устранения того фундаментального сомнения оно означает лишь то, что, как в моём сознании предшествовало предвидение, так и в моём сознании следует наступление.

3. Познание как не само собой разумеющееся. Было бы тщетным трудом пускаться в опровержение других возможных возражений. Некритический человек, который не понял во всём его значении принципиальный водораздел, существующий между его сознанием и всем лежащим вовне, останется глух ко всем таким усилиям. Он уж не даст отнять у себя свою мистически-реалистическую веру, что его сознание непосредственно общается с реальными вещами как таковыми и, так сказать, обладает ими в их самобытности в своей области, и из этой веры будет считать основательное занятие тем фундаментальным сомнением праздной забавой нескольких хитроумных голов.

Очень часто также философы в значительной мере недооценивают эту сомнительность всякого объективного познания в её значении для науки о познании и для философии вообще. Полагают, что тот субъективистский недостаток есть уж раз общая судьба мышления, против которой нельзя бороться; но так как, вероятно, ещё никто на основании insight в тот недостаток серьёзно не отказался от всякой объективности познания и не исповедал солипсизм, то превратно делать из этого много шума в философии. И так ту субъективную природу сознания объективного познания то здесь, то там упоминают, но одновременно дают понять, что с этим ничего нельзя поделать и что с этим не связаны никакие дальнейшие следствия для познания. (1) В противоположность этому следует держаться insight, что если что-либо вообще способно доказать правомерность теории познания, то это неоспоримый опыт всецело субъективного исходного пункта, места действия и элементов существования всякого объективного познания. Я не знаю, какое соображение могло бы ближе подступить к познанию и сильнее навязаться ему, чем то, что во всех его объективных установлениях с самого начала грызёт происходящая из его субъективной природы неуверенность. Познание в своей собственной природе несёт постоянное напоминание о своей всецелой неуверенности, и оно должно бы равнодушно смотреть мимо этого и не находить в этом скорее тяжеловесный повод в добросовестной самопроверке отдать себе отчёт о правомерности того напоминания и преодолеть ту трудность — как чисто субъективные акты могут иметь обоснованное притязание означать нечто объективное, — исходя из достижимейшего последнего принципа. В дальнейшем повсюду будут находиться доказательства того, какое глубокое значение для всей оценки и оценки объективного познания имеет та подчёркнутая сомнительность.