Сборник философских исследований XIX–XX веков: Фихте, Мах, Фолькельт, Либман, Шлик, Фреге

Позвольте нам проникнуть во всё это ещё глубже, поднявшись от определённой внешней формы здесь приобретённой свободы к внутренней форме её. Я говорю:

1. Во внешнем восприятии жизнь (знания) через своё простое бытие имеет причинность: сверх того, ещё определённую причинность, так как причинность вообще не есть нечто действительное, а лишь простая мысль. (Тем самым она именно поднимается над объектом; она не есть, как этот, просто мёртвое покоящееся бытие, а есть живое причинное бытие.) К этому же, к этому обладанию причинностью, она в этот момент восприятия связана, и так как она не может быть связана вообще, то связана с определённой причинностью.

2. Ближайшее высшее развитие жизни освобождается от этой связанности, означает поэтому: жизнь поднимается над причинностью через непосредственное бытие; она приостанавливает поэтому непосредственное излияние жизни. Но при этом она всё же не уничтожается здесь вообще, как жизнь; что же остаётся она? Очевидно, принцип, который не есть причина непосредственно через своё существование, а который может стать ею лишь через возникшую в этом самом жизненном развитии свободную деятельность. Короче, она становится принципом, который как таковой имеет своё особое, самостоятельное существование; тогда как прежде она имела существование лишь как действительная причинность. Она действительно и realiter привела свою причинность, которая прежде не была в её власти, в эту теперь впервые развитую форму. Она вместо своего прежнего простого бытия приобрела здесь двойное: второе бытие, парящее над тем первым и простым бытием. Бытие как покоящийся принцип или, что зависит от его свободы, как изливающаяся причина.

3. Всякое бытие определённой свободы даёт определённое знание; возникает сообразно этому, поскольку жизнь сделала себя принципом, необходимо непосредственное сознание о себе как о таком принципе. Как можно ближе охарактеризовать это нововозникшее сознание? Сначала оно освободилось также от знания, с которым было прежде связано, от знания об объекте. Также через это освобождение возникает для него знание, а именно знание о знании. Теперь с этим одновременно в этом неразделённом жизненном моменте возникает знание о принципе, и так знание об этом принципе совпадает с тем знанием о знании в субстанциальный носитель знания, в знающего, который един с принципом и есть то же самое, — короче, в Я. Я, знающий, есмь одновременно освобождённый от непосредственной причинности принцип. Сознание: Я, идёт от рефлексии на знание к принципу, и оба становятся одним через своё нераздельное соединение в состоянии рефлексии.

4. Это теперь впервые созданное через свободное развитие жизни (как и вступающее в сознание) Я может теперь либо пребывать в этом приостановлении своего жизненного развития, либо предаваться свободному конструированию через силу воображения и следовать за этим конструированием своим восприятием, либо предаваться также внешнему восприятию.

5. Если теперь на этой ступени жизни внешнее восприятие по своей внутренней форме совершенно таково, каким оно было прежде, или оно не совсем таково? Я утверждаю, оно не совсем таково, и на усмотрение этого различия здесь всё дело.

a) Через новое развитие произошло полное изменение и преобразование в жизни сознания. Прежде оно имело причинность через своё простое бытие, теперь отнюдь уже нет, а лишь через собственный свободный акт может нечто возникнуть в нём. К тому первому состоянию оно отнюдь не может снова опуститься, раз оно раз поднялось над ним.

b) Но теперь сущность внешнего восприятия состоит в том, что сознание имеет причинность через своё простое бытие. Как же может, следовательно, такое сознание, которое уже не есть причинность через своё бытие, внешне воспринимать?

c) Решение вопроса: несмотря на то что оно уже не замкнуто в том первом состоянии, оно всё же может со свободой снова предаться ему. Оно может сделать себя тем, что имеет причинность через своё простое бытие. Предание, известное каждому под именем внимания. К первому бытию, которое всё же постоянно остаётся, в котором лишь бытие сознания не исчерпывается, приступило второе, которое имеет первое в своей власти. Это второе никогда не может быть уничтожено, раз оно есть, но оно может с сохраняющейся свободой снова предаться первому.

Пример.

(Так отличается восприятие растения ребёнком до развития самосознания в нём от внимания естествоиспытателя к тому же растению: ребёнок, когда бодрствует, не может не видеть это растение, если оно попадает в его круг зрения: ибо его сознание совершенно неспособно к заполнению другим рядом. Естествоиспытатель может то же растение, хотя оно попадает в его круг зрения, также не видеть: ибо он может то же время заполнить свободным образованием и размышлением. Если он всё же решается видеть и наблюдать его, то это происходит через отрывание себя от того свободного хода его мышления, быть может, с усилием против склонности продолжать фантазировать; он собирается, чтобы воспринимать, — что всё не имеет места у ребёнка, так как у него невозможно рассеяние, ибо он не обладает рассеивающим, силой воображения. Далее ребёнок вынужден брать явление растения, как оно ему даётся, особо выдвигая в своём восприятии части, бросающиеся в глаза по непривычности или силе выражения; другие, впечатление которых слабее или к восприятию которых его орган чувства ещё недостаточно развит, совсем пропуская. Напротив, свободное восприятие естествоиспытателя видит под руководством целевого понятия. Он может производить наблюдение по известному порядку, на отдельных частях по желанию задерживаться так долго, пока не сознаёт, что действительно увидел их: короче, его восприятие получает своё существование, как и своё направление, через обдуманную свободу; ребёнку и то и другое даётся через его простое существование на этой ступени чувственного развития.)

Примечание.

Я описал внешнее восприятие так, что в нём сознание есть причина через своё простое существование и что произведённое через рефлексию новое состоит в том, что через неё излияние причинности приостанавливается и жизнь становится принципом через возможный свободный акт. Как образ первого состояния я представил ребёнка в первые моменты его жизни. У взрослого человека при духовном здоровье это состояние не должно уже наступать, а также не должно быть им самим наблюдаемо. Но подобное, которым мы можем воспользоваться для уяснения, наступает в болезненном состоянии духа, которое как таковое нас не касалось бы, а принадлежит области психологии. А именно человек может так привыкнуть к свободному и бесцельному фантазированию (конструированиям через описанную выше свободную силу воображения), особенно если он ещё к тому же гоним сильными страстями, что тот поток фантазии течёт совершенно сам собой без дальнейшего прибавления свободы и сам себя делает; и так его болезненное состояние через своё простое бытие имеет причинность в силе воображения, как естественное состояние описанного ребёнка в восприятии. (Если болезнь укореняется так глубоко, что при продолжении того потока обращение внимания на внешнее восприятие и противопоставление ему воображения совершенно уже невозможно, то она называется безумием.) Положим же, что такой человек всё же обрёл бы власть над собой, чтобы приостановить тот свободный ход воображений отныне навсегда, то он сделал бы себя свободным принципом в отношении к самодеятельной, всё его бытие в себя втягивающей силе воображения, как в нашем описании естественное сознание сделало себя свободным принципом над самодеятельным, прежде всё его бытие втягивавшим внешним восприятием.

Теперь ещё следующее пояснение о различии свободного внимания от навязывающегося внешнего восприятия! — Для цели последнего сознание имеет причинность через своё простое бытие. Эту причинность оно сохраняет непрестанно, и она сама по себе не снимается никакой свободой. Поток течёт дальше и для свободного, и у него чувства остаются открытыми. Та причинность лишь на его сознание не имеет непосредственного влияния; поток, как бы он ни тёк, не захватывает его необходимо. Если он должен захватить его, то свободный должен предаться ему, он должен со свободой поставить своё сознание на ту причинность. Назови внешнее восприятие x. В первом состоянии это x есть вершина, средоточие и конец всего сознания; оно не может не быть: в состоянии внимания это x всецело проникнуто свободой; его существование есть продукт свободы, его пребывание, покуда оно пребывает, есть продукт свободы.

ЛИТЕРАТУРА — Johann Gottlieb Fichte, Tatsachen des Bewußtseins in Beziehung auf das theoretische Vermögen, Sämtliche Werke 2, Berlin 1845

ЭРНСТ МАХ. ПОЗНАНИЕ И ЗАБЛУЖДЕНИЕ

[Наброски по психологии исследования]

Предисловие

Не будучи в малейшей степени философом и даже не желая называться таковым, естествоиспытатель испытывает настоятельную потребность уяснить себе те процессы, посредством которых он приобретает и расширяет свои знания. Ближайший путь к этому — внимательное наблюдение роста познания в собственной области и в соседних, более доступных ему областях, и прежде всего — улавливание отдельных мотивов. Они, конечно, легче видны ему, который стоял так близко к проблемам, так часто переживал вместе с другими напряжение перед решением и разрядку после него. Систематизирование и схематизирование представляется ему, который почти в каждом крупном решении проблемы всегда усматривает ещё нечто новое, более трудным, кажется ему преждевременным, и он охотно предоставляет его более искушённым в этом философам. Естествоиспытатель может быть удовлетворён, если узнает в сознательной психической деятельности исследователя методически прояснённую, обострённую и утончённую разновидность инстинктивной деятельности животных и людей, ежедневно упражняемой в природной и культурной жизни.

Работу схематизирования и упорядочения методологических знаний, если она выполняется в подходящей стадии развития знания и надлежащим образом, мы не должны недооценивать (1). Но следует подчеркнуть, что упражнение в исследовании, поскольку оно вообще может быть приобретено, гораздо более поощряется отдельными живыми примерами, нежели поблёкшими абстрактными формулами, которые опять-таки лишь через примеры обретают конкретное, понятное содержание. Поэтому именно естествоиспытатели, как КОПЕРНИК, ГИЛЬБЕРТ, КЕПЛЕР, ГАЛИЛЕЙ, ГЮЙГЕНС, НЬЮТОН, а из новейших Дж. Ф. В. ГЕРШЕЛЬ, ФАРАДЕЙ, УЭВЕЛЛ, МАКСВЕЛЛ, ДЖЕВОНС и др., оказали ученику естествознания своими наставлениями действительные услуги. Высокозаслуженным мужам, как И. Ф. ФРИЗ и Э. Ф. АПЕЛЬТ, которым обязаны столь обильным содействием многие части естественнонаучной методологии, не удалось полностью освободиться от предвзятых философских воззрений. Эти философы, как и сам естествоиспытатель УЭВЕЛЛ, из-за своей приверженности кантовским идеям были вынуждены прийти к весьма странным представлениям о весьма простых естественнонаучных вопросах. Последующие страницы вернутся к этому. Среди старших немецких философов, пожалуй, следует назвать Ф. Э. БЕНЕКЕ как того, кто сумел полностью освободиться от таких предвзятых мнений. Безоговорочно он признаёт свой долг благодарности английским естествоиспытателям.

Зимой 1895/96 г. я читал курс «Психология и логика исследования», в котором предпринял попытку по возможности свести психологию исследования к автохтонным мыслям естествознания. Предлагаемые страницы содержат по существу избранный материал из этого курса в свободной переработке. Я надеюсь этим принести младшим коллегам по специальности, в особенности физикам, немало побуждений к дальнейшим мыслям и одновременно указать им на мало культивируемые ими соседние области, внимание к которым всё же даёт каждому исследователю богатое разъяснение относительно его собственного мышления.

Осуществление, разумеется, будет сопряжено с разного рода недостатками. Ибо хотя я всегда живо интересовался соседними областями моей специальности, а также философией, я, само собой разумеется, мог некоторые из этих областей, и особенно последнюю, обходить лишь как воскресный охотник. Если при этом мне посчастливилось с моей естественнонаучной точки зрения довольно близко сойтись с видными философами, как АВЕНАРИУС, ШУППЕ, ЦИГЕН и др., их младшими соратниками КОРНЕЛИУСОМ, ПЕЦОЛЬДТОМ, фон ШУБЕРТ-ЗОЛЬДЕРНОМ и др., а также с отдельными выдающимися естествоиспытателями, то от других значительных философов я должен был при этом снова весьма отдалиться, как это необходимо влечёт за собой природа современной философии. (2) Я должен сказать вместе с ШУППЕ: страна трансцендентного мне закрыта. И если я добавлю ещё открытое признание, что её обитатели вовсе не возбуждают моего любопытства, то можно измерить ту широкую пропасть, которая существует между многими философами и мной. Уже поэтому я определённо заявил, что я вовсе не философ, а только естествоиспытатель. Если меня тем не менее иногда, и довольно громогласно, причисляли к первым, то я за это не ответствен. Само собой разумеется, я не хочу быть и естествоиспытателем, который слепо доверяется руководству отдельного философа, как этого ожидает и требует от своего пациента мольеровский врач.

Работа, которую я попытался выполнить в интересах естественнонаучной методологии и психологии познания, состоит в следующем: прежде всего я стремился не ввести в естествознание какую-либо новую философию, а удалить из него старую, выдохшуюся, — стремление, которое, впрочем, некоторые естествоиспытатели принимают весьма неблагосклонно. Ибо среди многих философем, выступавших с течением времени, есть некоторые, которые сами философы признали заблуждениями или же изложили столь прозрачно, что они могли быть легко опознаны как таковые каждым непредубеждённым. В естествознании, где они встречали менее внимательную критику, они дольше сохраняли жизненность, подобно тому как беззащитный вид животных на отдалённом острове остаётся пощажённым от врагов. Такие философемы, которые в естествознании не только бесполезны, но порождают вредные праздные псевдопроблемы, заслуживают, пожалуй, не чего иного, как быть устранёнными. Если я этим сделал нечто хорошее, то это, собственно, заслуга философов. Если они станут это отвергать, то будущее поколение, быть может, будет к ним справедливее, чем они сами хотели быть. Далее, на протяжении более чем 40 лет, как наивный наблюдатель, не связанный никакой системой, я имел в лаборатории и аудитории возможность узреть пути, по которым продвигается познание. Я попытался изложить их в различных сочинениях. Но и то, что я там узрел, не является моей исключительной собственностью. Другие внимательные исследователи часто замечали то же самое или весьма близкое к этому. Если бы внимание естествоиспытателей не было столь сильно поглощено теснящимися отдельными задачами исследования, так что многие методологические находки могли снова впасть в забвение, то то, что я могу предложить по психологии познания, уже давно должно было бы находиться в прочном обладании естествоиспытателей. Именно поэтому я полагаю, что моя работа не будет потеряна. Быть может, даже философы когда-нибудь усмотрят в моём предприятии философское очищение естественнонаучной методологии и пойдут со своей стороны навстречу. Если же этого и не произойдёт, я всё же надеюсь принести пользу естествоиспытателям.

Философское и естественнонаучное мышление

1. Низшие животные, живущие в простых, постоянных, благоприятных условиях, приспосабливаются к наличным обстоятельствам посредством врождённых рефлексов. Этого обычно достаточно для сохранения индивида и вида. Более сложным и менее постоянным условиям животное может противостоять лишь в том случае, если оно способно приспосабливаться к пространственно и временно более обширному многообразию окружающей среды. Для этого необходима пространственная и временная дальнозоркость, которой сначала соответствует посредством более совершенных органов чувств, а при дальнейшем возрастании требований — посредством развития жизни представлений. Действительно, существо, наделённое памятью, имеет в психическом поле зрения более обширное пространственное и временное окружение, чем то, которого оно может достичь своими чувствами. Оно воспринимает, так сказать, и те части окружения, которые граничат с непосредственно видимым, видит приближение добычи или врагов, о которых ещё не возвещает ни один орган чувств. То, что обеспечивает первобытному человеку количественное преимущество перед его животными собратьями, есть, пожалуй, лишь сила его индивидуальной памяти, которая постепенно поддерживается передаваемой памятью предков и племени. И прогресс культуры вообще существенно характеризуется тем, что всё большее пространственные и временные области втягиваются в сферу попечения человека. С частичным облегчением жизни, которое при растущей культуре наступает сначала благодаря разделению труда, развитию ремёсел и т. д., жизнь представлений отдельного человека, направленная на более узкую область фактов, приобретает силу, без того чтобы жизнь представлений всего народа теряла в объёме. Так окрепшее мышление может теперь само постепенно стать его призванием. Научное мышление происходит из народного мышления. Так научное мышление замыкает непрерывный биологический ряд развития, который начинается с первых простых проявлений жизни.

2. Цель обыденной жизни представлений — мысленное дополнение, восполнение частично наблюдаемого факта. Охотник представляет себе образ жизни только что выслеженного зверя, чтобы затем сообразно выбрать собственное поведение. Земледелец думает о подходящей почве, правильном посеве, времени созревания плодов растения, которое он намерен возделывать. Эту черту мысленного дополнения факта из данной части научное мышление разделяет с обыденным. И ГАЛИЛЕЙ хочет не чего иного, как представить себе весь ход движения, когда даны начальная скорость и направление брошенного камня. Однако другой чертой научное мышление часто весьма значительно отличается от обыденного. Обыденное мышление, по крайней мере в своих начатках, служит практическим целям, прежде всего удовлетворению телесных потребностей. Окрепшее научное мышление создаёт себе собственные цели, стремится само себя удовлетворить, устранить всякий интеллектуальный дискомфорт. Выросшее на службе практическим целям, оно становится своим собственным господином. Обыденное мышление не служит чистым целям познания и поэтому страдает разного рода недостатками, которые первоначально присущи и происходящему от него научному мышлению. От них последнее освобождается лишь весьма постепенно. Каждый взгляд на предшествующий период учит, что научное мышление в своём прогрессе состоит в непрестанной коррекции обыденного мышления. С ростом культуры научное мышление оказывает, однако, своё обратное воздействие и на то мышление, которое служит практическим целям. Всё более обыденное мышление ограничивается и вытесняется техническим мышлением, проникнутым научным.

3. Отображение фактов в мыслях, или приспособление мыслей к фактам, делает для мышления возможным мысленно дополнять частично наблюдаемые факты, поскольку дополнение определено наблюдаемой частью. Определение состоит в зависимости признаков фактов друг от друга, на которую, таким образом, и должно направляться мышление. Поскольку же обыденное и также начинающее научное мышление должны довольствоваться довольно грубым приспособлением мыслей к фактам, то и приспособленные к фактам мысли не вполне согласуются между собой. Приспособление мыслей друг к другу есть, следовательно, дальнейшая задача, которую мышление должно решить для своего полного удовлетворения. Это последнее стремление, которое обусловливает логическое очищение мышления, но далеко выходит за эту цель, преимущественно характеризует науку в противоположность обыденному мышлению. Последнее удовлетворяется, если лишь приблизительно служит осуществлению практических целей.

4. Научное мышление предстаёт нам в двух, по-видимому, весьма различных типах: мышление философа и мышление специалиста-исследователя. Первый ищет по возможности полной, объемлющей мир ориентации относительно совокупности фактов, причём он не может не возводить своё строение на основе заимствований из частных наук. Другому прежде всего важно ориентироваться и обозреть меньшую область фактов. Но поскольку факты всегда несколько произвольно и насильственно разграничиваются между собой ввиду намеченной на данный момент интеллектуальной цели, эти границы при прогрессе исследующего мышления сдвигаются всё дальше и дальше. Специалист-исследователь приходит в конце концов также к пониманию того, что результаты всех остальных специалистов должны учитываться для ориентации в его области. Так, следовательно, и совокупность специалистов-исследователей явно стремится к мировой ориентации через объединение специальных областей. При несовершенстве достижимого это стремление ведёт к открытым или более или менее скрытым заимствованиям у философского мышления. Конечная цель всякого исследования, следовательно, одна и та же. Это проявляется и в том, что величайшие философы, как ПЛАТОН, АРИСТОТЕЛЬ, ДЕКАРТ, ЛЕЙБНИЦ и др., одновременно открывали новые пути и для специального исследования, а с другой стороны, исследователи, как ГАЛИЛЕЙ, НЬЮТОН и ДАРВИН и др., не называясь философами, всё же мощно содействовали философскому мышлению.

Впрочем, верно: то, что философ считает возможным началом, естествоиспытателю видится лишь весьма отдалённым концом его работы. Но это разногласие не должно мешать исследователям — и фактически не мешает — учиться друг у друга. Благодаря многочисленным попыткам охватить общие черты больших областей философия приобрела в этом направлении богатый опыт; она постепенно даже отчасти познала и научилась избегать ошибок, в которые сама впадала и в которые философски необразованный естествоиспытатель со своей стороны и поныне почти наверняка впадает. Но и положительные ценные мысли, как, например, различные идеи сохранения, философское мышление доставило естествознанию. Философ, в свою очередь, заимствует у специального исследования более солидные основания, чем те, которые может предложить ему обыденное мышление. Естествознание для него, с одной стороны, есть пример осторожного, прочного и успешного научного строения, тогда как, с другой стороны, из чрезмерной односторонности естествоиспытателя он извлекает полезные уроки. Действительно, и у каждого философа есть своя частная естественная наука, и у каждого естествоиспытателя — своя частная философия. Только эти частные науки по большей части несколько отсталого рода. В редчайших случаях естествоиспытатель может принимать естественную науку философа, где она случайно проявляется, за нечто полноценное. Большинство же естествоиспытателей имеют обыкновение сегодня в качестве философов исповедовать материализм 150-летней давности, недостаточность которого, впрочем, давно уже поняли не только профессиональные философы, но и все, кто не слишком далёк от философского мышления. Лишь немногие философы сегодня участвуют в естественнонаучной работе, и лишь в виде исключения естествоиспытатель посвящает собственную мыслительную работу философским вопросам. Но для взаимопонимания это совершенно необходимо, ибо одно лишь чтение здесь не может помочь ни тому, ни другому.

Окинув взглядом тысячелетние пути, которыми шли философы и естествоиспытатели, мы находим их отчасти, пожалуй, проторёнными. В некоторых местах они, однако, кажутся загромождёнными весьма естественными, инстинктивными, философскими и естественнонаучными предрассудками, которые остались как щебень более старых попыток, неудавшейся работы. Было бы желательно время от времени убирать или обходить эти груды щебня.

5. Не только человечество, но и каждый отдельный человек при пробуждении к полному сознанию находит в себе готовое мировоззрение, к образованию которого он сознательно ничего не содействовал. Он принимает его как дар природы и культуры. Здесь должен начинать каждый. Ни один мыслитель не может сделать большего, как исходить из этого воззрения, далее развивать и исправлять его, пользоваться опытом предков, избегать их ошибок по своему крайнему разумению, — короче: ещё раз самостоятельно и осмотрительно пройти свой путь ориентации. В чём же состоит это мировоззрение? Я нахожу себя в пространстве окружённым различными подвижными в нём телами. Эти тела частью «неживые», частью растения, животные и люди. Моё тело для меня точно так же есть видимый, осязаемый, вообще чувственный объект, который занимает часть чувственного пространственного поля, находится рядом и вне остальных тел, как и эти последние. Моё тело отличается от тел остальных людей, наряду с индивидуальными признаками, тем, что при прикосновении к нему возникают своеобразные ощущения, которых я не наблюдаю при прикосновении к другим телам. Оно, далее, не столь полностью видимо моему глазу, как тело других людей. Я могу видеть свою голову, по крайней мере непосредственно, лишь в малейшей части. Вообще моё тело является под перспективой, совершенно отличной от перспективы всех остальных тел. Той же оптической точки зрения по отношению к другим телам я занять не могу. Аналогичное имеет силу в отношении осязания, но также и в отношении остальных чувств. Свой голос я слышу, например, совсем иначе, чем голос других людей. (3) Я нахожу далее воспоминания, надежды, опасения, влечения, желания, волю и т. д., в развитии которых я столь же неповинен, как и в наличии тел в окружении. К этой воле примыкают, однако, движения одного определённого тела, которое тем самым и тем самым отличает предшествующее как моё тело. — При наблюдении поведения остальных человеческих тел меня, наряду с практической потребностью, принуждает сильная аналогия, которой я не могу противиться, — даже против моей воли, — мыслить воспоминания, надежды, опасения, влечения, желания, волю, подобные связанным с моим телом, также привязанными к другим человеческим и животным телам. Поведение других людей принуждает меня далее предполагать, что моё тело и остальные тела столь же непосредственно наличествуют для них, как для меня их тела и остальные тела, что, напротив, мои воспоминания, желания и т. д. для них столь же существуют лишь как результат неодолимого аналогического вывода, как для меня их воспоминания, желания и т. д. Совокупность непосредственно наличествующего в пространстве для всех можно обозначить как физическое, напротив, лишь одному непосредственно данное, всем же остальным доступное лишь через аналогию — предварительно как психическое. Совокупность непосредственно данного лишь одному мы хотим также назвать его (более узким) Я. Обратим внимание на противопоставление ДЕКАРТА: «материя, дух — протяжение, мышление». В этом заключается естественное обоснование дуализма, который, впрочем, ещё может представлять все возможные переходы от голого материализма к чистому спиритуализму, смотря по оценке физического или психического, по пониманию одного как фундаментального, другого как производного. Понимание выраженной в дуализме противоположности может, однако, также возрасти до такой остроты, что о связи физического и психического — вопреки естественному воззрению — уже не может быть и речи, откуда возникают странные чудовищные теории «окказионализма» [теория случайных причин — прим.] и «предустановленной гармонии». (4)