Праздник Жизни и Смерти

– Ты видел эти сметы? – проворчал один из рабочих, старик с татуировкой на шее и жёлтым платком вместо каски. – Строим мост, а сами в глине по колено. Ага, логистика… Зато срать иду в канаву третий день – это тоже, видать, логистика.

– Молчи, дед, – усмехнулся другой. – Сейчас ещё скажешь, что деньги пилят.

– Пилят?! Да тут уже весь лес снесли на одни отчёты.

Старик хохотнул, сплюнул в сторону и продолжил укладывать доски, будто его ворчание было просто фоновым шумом работы.

– Скоро мост этот к чёрту рухнет. Бумаги на него больше ушло, чем арматуры.

Смех покатился между бетонными плитами.

– А девчонке-то повезло, – бросил кто-то из тени. – Хоть стройка, хоть склад. Найдём, как согреться.

Пара человек хрюкнули в ладонь. Мейсса сделала вид, что не слышала.

Гард их игнорировал. Вид у него был такой, будто каждый день он ест гвозди и закусывает шестернями. Особенно он не любил здесь женщин, считая их силу бесполезной. Но Мейссу это вполне устраивало.

Она отвечала за склад, выдавала необходимые инструменты. Три гвоздя на пост, один ломик, пять метров верёвки. Сидела на ящиках, лениво отмечая, кто что взял. Конечно, по её записям потом никто ничего найти не мог.

Пусть орёт. В таких местах выживают не те, кто пашет, а те, кто вовремя замирает. Старая школа.

Прораб подошёл с недоверием, будто она вот-вот совершит преступление государственной важности.

– Дай-ка глянуть. – Он вырвал у неё записи, рабочие перчатки оставили пыльные следы и вмятины на чистом листе и казалось, всё, к чему он прикасался становилось чуть уродливее. – Это что ещё за каракули? Кто тебя вообще сюда пустил?

– Выбора особо не было, – ответил его помощник, скребя затылок. – Эта хоть не пьёт и считает более-менее. Ну, если не глядеть на почерк.

– Выбор… Да мой пятилетний сын справился бы лучше.

А то ты здесь чем-то полезен, таская свой набитый брюшной живот… – с ядом подумала Мейсса, но вежливо улыбнулась. Эффект вышел жутковатый.

Прораб пошатнулся.

– Значит так. Вставай. Есть у меня к тебе дельце. Уж тут справишься лучше.

Она не двинулась. Тогда он схватил её за плечо, как мешок картошки.

– Отвезёшь документы в шестой сектор. Заодно разомнёшься.

Он вынул из потайных карманов куртки несколько плотных конвертов, аккуратно перевязанных бечёвкой и бросил их Мейссе, как нечто неважное.

– Передашь лесничему. Пусть ознакомится.

Она нахмурилась.

– На бумаге? Разве такие вещи не решаются через резонит5?

5 Резонит – устройство для передачи звуковых сообщений на расстоянии; в Уюне его используют для мгновенной связи между секторами и отдалёнными постами.

– С резонитами сейчас строго, – буркнул он. – Проверки, отчёт к отчёту, печать к печати. Не твоего ума дело.

– Что в них?

– Ещё и любопытная? Глянь ты, героиня! – Прораб щёлкнул пыльной перчаткой прямо перед носом Мейссы. – Документы по древесине и поставкам. Только попробуй не отнести – ноги отрублю. Ясно тебе?

На деле он просто не хотел больше видеть её. Ещё тогда, когда она впервые пыталась пробиться в списки помощников, он застал Мейссу спящей на куче досок с украденной лепёшкой и с тех пор с удовольствием вспоминал, как гнал её с позором. Но та снова и снова возвращалась – упорная, как гвоздь в каменной стене. Не потому что смелая – просто слишком ленива, чтобы искать новое место.

Чтоб язык твой отсох, – подумала она.

– Поняла, добрейший. Да славит тебя Лемира, – с усмешкой ответила она, не меняя выражения лица.

– Да заткнись ты уже и ступай с миром! И чтоб я тебя тут больше не видел… хотя, кого я обманываю – ты всё равно припрёшься.

Отто хмыкнул, всё это время наблюдая за фарсом, скосив глаза на Гарда:

– Удивительно, как в одном человеке помещается столько шума.

Он сказал это себе под нос, но громкости хватило, чтобы тот услышал – а сделал вид, что нет.

– Будь аккуратна, – добавил Отто уже тише, обращаясь к Мейссе. – По сектору расставлены посты стражей после вчерашнего. Путь к шестому сейчас вообще через пересадку в пятом. А там… сама знаешь. Одни праздные извращенцы. Борделей больше, чем лекарских.

Он выдержал паузу и с легкой усмешкой добавил:

– Один плюс – живописно.

Мейсса криво усмехнулась, закидывая документы в сумку.

– А ещё полно взглядов в спину, слащавых голосов и липких ладоней. Обожаю.

– Не нарывайся.

Отто смотрел ей вслед, пока та скрывалась за поворотом, сдерживая смешанные чувства. Он не любил, когда она уходила куда-то одна.

Пробежав несколько сотен шагов по пыльной дороге, ведущей к старой межсекторальной капсуле, Мейсса резко остановилась. У самой кромки очереди стояли они.

Шакалы…

Троица казалась непривычно молчаливой. Ни вам насмешек, ни грозных выкриков, ни обычной бравады. Лица – сосредоточенные, хмурые.

Холод пробежал по позвоночнику, будто ей вылили на спину ведро лемирской воды.

Если увидят – догонят. Если догонят – всё начнётся снова.

Бежать?

Бежать.

Она сделала резкий шаг в сторону и свернула влево, туда, где дорога терялась в рощице у границы. Глубоко вдохнув, прижалась спиной к стволу дерева, пытаясь замереть в собственной тени. Пульс рвался наружу, виски стучали, как кузнечные молоты. Она прикусила губу до крови.

Если бы задержалась ещё на пару секунд…

Она достала из сумки стопку конвертов, покрутила в руках. Ни печати, ни символа – ничего.

Не похожи на официальные документы. Хотя моё ли это дело? Передам – и всё на этом.

Пальцы дрогнули: захотелось вскрыть, заглянуть внутрь.

Но что-то внутри остановило её; кожу обдало ветром. Она спрятала письма обратно и быстро пошла вперёд.

Тропа становилась всё глуше. Здесь, в зарослях между секторами, не было ни стражей, ни рабочих. Только редкие птичьи вскрики да шелест ветра в листве.

Слишком спокойно.

Мейсса вдруг остановилась. Послышался шорох слева, словно кто-то хрустнул веткой, не рассчитав вес. Она резко обернулась.

Тишина.

Пальцы сжались в кулаки. Снова шаг. Снова шорох – теперь сзади.

Кто-то следит за мной?

Сердце выдало лишний удар. И ещё.

Она развернулась и побежала, не оглядываясь, петляя между деревьями. Капли пота обжигали кожу, удары сердца отдавали в уши. Страх снова начал окутывать сознание, превращая его в раскалённую вату.

Бежала, игнорируя боль в лодыжке, лишь изредка прерываясь на отдышку, – пока роща не стала редеть, а за деревьями не забрезжил каменный изгиб шестого сектора.

Район, в который направили Мейссу, оказался на удивление ухоженным – чистые улицы, свежевыбеленные стены. Тут не пахло ни плесенью, ни потом, ни пылью – казалось, сюда не заходила сама жизнь.

Дом лесничего она приметила почти сразу – одноэтажный, с увитым лозой навесом. Но дойти до двери так и не смогла.

Её внимание перехватило зрелище у беседки в обратной стороне: толстый мальчишка лет двенадцати, с налитыми щеками, обгладывал кость так, будто это был пир великого полководца. Он восседал в кресле, вальяжно откинувшись, как сытый вельможа. Под его ногами валялись остатки мяса – объедки, хрящи, жир – всё, что не пошло в дело. Широкогрудые мирхонды с мягким дымчатым мехом застыли в ожидании, захлёбываясь слюной.

Живот болезненно скрутило, забывая о недавнем ужине. Мясной дух ударил в нос – резкий, почти непереносимый. Память о голоде всплыла, как издёвка: те дни, когда вместо хлеба во рту стояла пустота. Она застыла, не в силах отвернуться. Дома ждала еда, оставленная Эльазаром, но тело не верило в «после» – опыт говорил в ней своим голосом.

– Чего уставилась? – Мальчишка дернул подбородком, не прерывая трапезы.

На днях в девятом кого-то убили за мешок картошки. Вот она, цена жизни.

Мейсса отвернулась, хотела уйти. Но ноги не послушались, вростая в землю. Горло сжалось, взгляд снова скользнул на ошмётки, раскиданные по земле.

Бульон, если отварить медленно… Я бы могла растянуть его на несколько дней.

– Давай, шевелись! – рявкнул мальчишка. – Только аппетит портишь, ну!

Она обернулась.

– Господин… – начала, но голос предал её. Мягкий, осторожный, почти неслышный.

Как бы я ни твердила себе, что статус не имеет значения – перед чужим жиром хочется исчезнуть. Особенно когда сама стоишь в одежде, впитавшей каждый дождь.

– На самом деле… – повторила, чуть тверже.

– Да ты достала! МАААМ?! – взвыл он, забрызгав всё вокруг слюнями.

– Могу я… – торопливо выдохнула она. – Забрать то, что вы бросили?

Он уставился на неё, как на явление.

– Зачем тебе мусор??

– Я… – Мейсса замялась. – Работаю в мастерской. Украшения делаем к Празднику. Подумала, из них может выйти что-то… необычное. Если хотите – сделаю и вам.

Мальчишка вскинул брови, расплылся в довольной ухмылке.

– Из костей? Да ты чокнутая. Хочешь сделать из этого что-то красивое?

– Хочу удивить, – сдержанно ответила она, сглатывая унижение.

Он рассмеялся – глухо, с торжествующим блеском в глазах.

– Ну давай, собирай. Посмотрим, как ты скребёшься в пыли. Это… смешно.

Одна из костей прилетела ей в плечо. Мирхонды зарычали, взвились с места на гибких лапах и бросились с цепей, едва не сбив девушку с ног. Один рывок – и она упала спиной в пыль. Сердце грохотало, руки в панике цеплялись за землю.

– Если сделаешь мне браслет – дам ещё. – Он с видом добродетеля метнул ей под ноги… картофелину. Крупную, ещё не тронутую. У Мейссы перехватило дыхание.

Всё внутри кричало: гордость! достоинство!

Но рука уже тянулась к земле.

Поваляться в грязи – не страшно. Страшно – умереть.

Она молча собрала кости, не встречаясь с его взглядом, сложила всё прямо в сумку, вынув связку и убежала прочь под хохот мальчишки.

– В следующий раз не подходи так близко, мои ласточки испугались. Могут и покусать.

Ласточки???

Мирхонды хищно наблюдали за ней, прижимая к земле гибкие лапы с втянутыми когтями. Их длинные полупрозрачные хвосты нервно подрагивали, как дым. Густая слюна медленно стекала из пасти, глаза поблёскивали. Ни капли ласки – только инстинкт, натянутые жилы, готовые сорваться вслед.

Её пальцы дрожали от стыда. От того, как сильно ей хотелось жить.

Когда она уже приближалась к нужному дому, ей показалось – в окне мелькнул силуэт.

Смотрят? Наверное, показалось.

Она шла молча.

Пыль от шагов ещё не осела, а сердце всё так же бухало, как в миг, когда звери рванулись с цепей. Мейсса не обернулась. Всё в ней сейчас отзывалось пустотой. Смех, плевки, грязь – всё это, она знала, можно пережить.

Дом стоял недалеко от границы – скромное строение из бледного камня с облупленной краской на косяке. Мейсса увидела его ещё издали.

Просто отдам связку и дело с концом. Главное – не задерживаться. Не нравится мне тут…

Мейсса постучала – раз, второй. Ничего.

Слегка помедлив, заглянула через мутное стекло. Внутри пусто. И всё же дверь оказалась не заперта. Чуть скрипнув, она поддалась под лёгкое нажатие.

– Здесь есть кто-нибудь?.. – Мейсса шагнула в полумрак.

Адрес, дом – всё сходится. Но почему тогда никого?

Она прислонилась к косяку, силясь не слушать, как живот сжимается в тугой узел.

Я не обязана туда лезть. Просто передать – и всё. Но если он где-то внутри?.. Если письма срочные? С меня и спросят. Скажут: никто не приходил – и считай, весь день работы насмарку. Про оплату можно забыть.

Мысль не отпускала; в голове всплыло перекошенное лицо прораба с его «ноги отрублю». Тело само шагнуло вперёд.

Быстрее разберусь – быстрее забуду.

Тишина обняла её чужим одеялом. Внутри зала – стол, несколько стульев, полка с каким-то инвентарём. Пахло древесиной, пылью и чем-то странно металлическим. Девушка прижала стопку писем к груди, нерешительно двинулась вперёд.

– Мне сказали передать…

Никто не отозвался.

Сквозняк слегка хлопнул дверь за спиной, и сердце её всколыхнулось

Он, наверное, неподалеку. Просто подожду… – попыталась она убедить себя, но даже собственные мысли звучали глухо, сквозь вату.

И вдруг — звук.

За одной из дверей в глубине дома что-то зашуршало. Ритмично, навязчиво, словно когти царапали пол.

Мейсса замерла. Напряглась.

– Это что, крысы? – прошептала она.

Она сделала полшага назад, хотела выйти.

Зачем я вообще зашла внутрь? Надо выйти. Сейчас.

Но в тот самый миг донёсся еще один звук – за дверью в комнате что-то посыпалось.

А следом – резкий щелчок. Дверь, за которой доносился скрежет, чуть приоткрылась.

Мейсса отшатнулась – и тогда за её спиной, у самого входа, вспыхнул свет.

В проёме стояла тёмная фигура. Высокая, неподвижная. В одной руке – громоздкое оружие, силуэт которого казался слишком угрожающим.

Тьма плотно сжалась вокруг.

Голос раздался низко, хрипло, с ленивой уверенностью охотника, что уже прижал добычу:

– Попалась. Или ты думала, никто не заметит?

Глава 3. Туман Забвения

18+ Сцены сексуального характера, элементы жестокости

«Под маской веселья всегда прячется чья-то тень. И чем громче музыка, тем тише шаги тех, кто идёт за тобой.»

Дом правителя Уюна стоял в самом сердце первого сектора – строгий, выверенный, лишённый вычурности, но внушительный массой и тишиной. Здесь не было кричащего богатства – только порядок. Чистая власть, не требующая подтверждений.

Посреди просторной гостиной, где стены отливали серебром, возвышался герб нового Уюна. Чёрный ромбовидный щит с фиолетовым отсветом поддерживал металлические крылья рисара1, сомкнутые над весами – символом справедливости и порядка. Всё здесь казалось высеченным из одного холодного блока, неподвластного времени. Ни тканей, ни украшений, ни цвета – только свет и глухая, напряжённая тишина. В ней даже шаг отзывался эхом, как ошибка, а сквозняки звучали как прошение.

1 Рисар – величественная птица рода Морведов, почти полностью истреблённый вид в войне. Он олицетворяет надежду и возрождение, несмотря на глубокие раны прошлого.

В этом пространстве всё говорило одно: ты здесь не дома.

Эльазар стоял у окна, примериваясь к бегству. Взгляд скользил по аллее у ворот, где слуги сменяли друг друга, не поднимая глаз. Он искал там хоть что-то, что помогло бы перенести это молчание – один-единственный звук, способный его заглушить.

Пальцы с ленцой коснулись стекла и сразу отдёрнулись.

Он был здесь не по своей воле – и не скрывал этого. Или делал вид, что не скрывает.

За его спиной шелестели документы – ритмично, как капли воды. Септар Лукрециан медленно перелистывал отчёты, не поднимая взгляда. Вслушивался в то, чего не было сказано. Плечи – прямые, как у воина на посту, пальцы постукивали по столу с такой методичной неторопливостью, что от звука хотелось зажмуриться.

Молчание между ними длилось достаточно долго, чтобы стать вопросом.

Наконец Лукрециан его нарушил.

– Одиннадцатый… – произнёс негромко, будто читая с бумажной вырезки. – Удивительное направление. Особенно в часы, когда всё живое ещё дремлет.

Эльазар молчал, лишь слегка приподнял бровь, не оборачиваясь:

– Природа, свежий воздух, чудесный юг. Говорят, хорошо влияет на кровообращение, – отозвался он, не меняя позы. – Прогулка выдалась что надо.

– В гравитолете? – уточнил Лукрециан, не меняя интонации.

Эльазар чуть дёрнул плечом – ни согласие, ни отрицание.

– Мы живём в эпоху стремительных решений.

– Ты путаешь стремительность с самоуправством, – ответил Лукрециан, впервые подняв глаза. В голосе не было гнева, только усталость, накопленная годами. – И, боюсь, тебе это очень нравится.

Эльазар развернулся. Их взгляды пересеклись – воздух между ними загустел.

– Я закрыл глаза на твой затянувшийся загул в пятом, – тихо начал Лукрециан. – Даже не хочу знать, чем ты там занимался.

– Может, всем нам нужно иногда… снимать напряжение? – Эльазар лениво растянул губы в улыбке. – У кого как получается, отец.

Лукрециан не отреагировал. Лишь выпрямился и подошёл к сыну.

– Сегодня ко мне явились трое. Грязные, напуганные. Заявили, что ты угрожал, связал магическими прутьями, а в довершение, швырнул в них мешок с серебром.

Эльазар едва заметно вздохнул. Повернулся медленно – во взгляде зияла скука, тонко прикрывающая раздражение.

– Мелкие доносчики, – скользко усмехнулся он. – Я выбрал мирный путь. Иногда проще бросить косточку, чем возиться с блохами. Но, кажется, ты больше склонен верить падальщикам, чем собственному сыну?

Лукрециан смотрел долго, без слов.

– Тебе всё равно, что наследника будут обсуждать, как пособника какой-то воровки?

– Проявление щедрости, – Эльазар пожал плечами. – А не признание сомнительной вины.

– Ты даже не попытался выяснить, кто она, – в спокойном тоне Лукрециана сочилась угроза. – Просто швырнул деньги в грязь, будто серебро способно искупить твоё легкомыслие.

Он тихо встал ближе, двигаясь не по полу, а по собственной мысли. Склонился к очередному документу в руках – но больше не читал. Свет из узких окон очерчивал его профиль, делая лицо похожим на вырезанный силуэт.

Пауза затянулась.

– Или ты намеренно отводишь от неё внимание? – Голос стал почти мягким. Опасно мягким. – Я лишь пытаюсь понять, глуп ты… или стал излишне осторожным.

Эльазар оттолкнулся от стены и сделал пару шагов вглубь зала. Пожал плечами, скидывая с них ответственность.

– Кто-то врёт – вот и всё. Если она действительно была виновна, эти трое не ушли бы оттуда с серебром в карманах. Много шума из ничего: девчонка едва стояла на ногах, когда я увидел её.

– «Если», – тихо повторил Лукрециан, выпрямляясь. – Ты часто стал прятаться за этим словом. Ты служишь не «если», а фактам. Ты – мой сын, и пока носишь наш герб на шее, каждое твоё слово звучит, как продолжение моей власти.

Эльазар едва закатил глаза. У него никогда не было привычки оправдываться.

– Не думал, что теперь мы обсуждаем каждую случайную встречу.

Лукрециан всматривался в лицо сына… потом едва заметно склонил голову, улавливая ноту в общем хоре запахов.

Тёплый, приторный. Слишком знакомый шлейф.

– Снова вино.

Эльазар не ответил. Только чуть отвернул голову, глядя в сторону.

– Сколько ещё ты собираешься блуждать по борделям и пьянствовать, пока я держу твоё имя на весу? – голос Лукрециана стал резким. – Я не могу полагаться на того, кто каждую ночь забывает, кто он. Забыл – напомню.

Он вновь настиг сына, медленно поднял руку и постучал пальцами по груди – чуть выше сердца.

– Там, где должна быть ответственность, – тихо сказал он, – у тебя пустота.

Несколько секунд он смотрел на Эльазара сверху вниз, прикидывая, стоит ли говорить больше. Не стоило.

У Эльазара дёрнулась скула. Он встретил взгляд – уверенно.

– Найди то, о чём они умолчали, – Лукрециан говорил уже отстранённо, деловито. – Или приведи её сам. Тихо. Вечер следующего дня – крайний срок.

Эльазар взглянул на него с лёгкой, почти насмешливой иронией.

– Иначе?

– Это уже станет твоей проблемой.

***

Внутри дома лесничего витал запах сырого дерева, прелой листвы и чего-то тяжёлого, металлического. Сквозь щели в стенах тянуло холодом. Мейсса стояла посреди залы, как вбитая колышком, не решаясь сдвинуться. Тень сливалась с темнотой, и каждый шорох отдавался в сердце лишним ударом.

– Я… – Мейсса сделала глубокий вздох, чтобы привести чувства в порядок, – я ждала снаружи, но вас долго не было, и…

– И решила зайти без приглашения? – голос лесничего был ровным, почти равнодушным. – Не дрожи так. Я сам ждал тебя. Выходил за ужином.

Он толкнул плечом тяжёлую дверь, и туша какого-то животного бессильно шлёпнулась на каменные плиты. Мейсса отпрянула, когда увидела, как по шерсти скользнула полоса крови.

Лесничий подошёл к низкому столу, исполосованному следами от ножей. Рядом – инструменты: одни тускло поблёскивали, другие выглядели так, будто ими не пользовались годами. Он взял один из самых крупных – и медленно, со скрипом провёл по нему точильным камнем.

Металл зазвенел.

– Письма – на стол, связку с краю отдашь Гарду… и проваливай, – бросил он, даже не взглянув на неё.

Мейсса не ответила. Рука невольно сжалась на конвертах. Она наблюдала за ним – слишком спокойно он водил камнем по лезвию. Тело работало автоматически, повторяя действия сотни раз… Тихо, привычно.

Она медленно подошла, положила документы и осторожно взяла те, что лежали с краю, стараясь не задеть остальные. Взгляд невольно скользнул по столу – на нём лежало с десяток писем. На некоторых – детские рисунки: солнце с кривой улыбкой, дом с перекошенными окнами. Один конверт был измазан чем-то тёмным, засохшим.

Как-то слишком мило для «обычного лесничего».

Всё в ней кричало: уйди. Но взгляд всё равно зацепился за открытый лист.

Она не удержалась. Наклонилась ближе.

«Папа, привет.

Сегодня было грустно.

Мы снова играли в мячик, и он опять улетел в овраг.

Я не смог достать.

Но друг обещал помочь…»

– Положи, – рыкнул лесничий, не поворачиваясь.

Сердце подпрыгнуло, пальцы сами выпустили лист.

Он даже не обернулся. Как заметил?..

Она медленно выпрямилась, воздух в комнате загустел, сдавливая грудь. Пальцы вцепились в край накидки – нелепый щит, но другого у неё не было.

– Милый рисунок, – тихо произнесла она, с трудом узнавая собственный голос.

Тот повернулся. В полутьме он казался чересчур крупным, плечи – непропорционально широкими. В руке всё ещё поблёскивало лезвие.

– Да, – бросил он глухо. – Эти письма дороги мне. Как и тот, кто их пишет.

Его голос смягчился – но от этого легче не стало. Слова прозвучали выверено, спокойно. Слишком.

– Поняла. Тогда… я пойду, – кивнула она, стараясь убрать дрожь в голосе.

Кто просил меня вмешиваться? Кто тянул за руку?

Мейсса почувствовала, как тонкая невидимая струна тянет её плечи назад, а напряжение ползёт вдоль позвоночника.

– Простите за вторжение. Мне нужно вернуться. – Она слегка склонила голову и начала отступать, шаг за шагом, как по тонкому льду.

В эту секунду её тень на стене вытянулась, расползлась выше и шире, и на миг шевельнулась отдельно от тела. Кожу прошиб ледяной холод, казалось, закоченели даже кости. Хотелось бежать. Смыть это липкое ощущение. Сейчас.

Нет… я схожу с ума. Схожу…

Она хотела закричать, лицо свело в гримасе первобытного ужаса – но Мейсса вросла в пол, стиснув зубы, боясь выдать хоть что-то.

– До встречи, – отозвался он.

Или прощай?

Чужой голос отрезвил её моментально. Она рванула к выходу, почти не дыша. За спиной хлопнула дверь, тело дёрнулось, скидывая напряжение.

Какое скользкое место…

Из дома лесничего Мейсса уже летела, не разбирая дороги. Воздух резал горло, под ногами хрустели сухие ветки. Позади – крики, хлопанье дверей, чей-то визг.

– Мам! Оно укусило меня! Это чудовище!

Мейсса обернулась, но лишь мельком – мальчишка, тот самый, что швырял в неё кости. У ворот мелькнули тени мирхондов.

Вот и получите. Она отвернулась, стараясь не вслушиваться.

Шаг ускорился, ноги сами вели её прочь. Руки дрожали, но она не ощущала этого. В голове всё ещё звучал скрежет лезвия по камню. Жуткая, давящая атмосфера, которую хотелось стереть из памяти. Грубый голос. Детский почерк. Письмо, в котором тьма кричала цветными мелками.

Выглядит, как детская записка. Но под ней – вопрос…

Мейсса не заметила, как оказалась в центре пятого сектора – среди ярких вывесок, переливающихся одежд и гулкой, безучастной суеты. Она очнулась только тогда, когда что-то массивное пронеслось мимо, задев плечо. Уже на коленях.

– Эй, ты! Вали с дороги!

Трейл-корт2 завизжал тормозами и вильнул, чуть не вывернув себе ось. Из него с руганью вывалился низкорослый тип в нарядной, мятой одежде. Его лицо блестело потом, а от тела шёл кисловатый перегар, заглушавший даже городскую гарь.

2 Трейл-корт – закрытый капсульный экипаж на четырёх магнитных опорах, роскошь в Уюне. Скользит по улицам почти бесшумно, питаясь энергией ветровых конденсаторов, ценится за комфорт и полную изоляцию от городского шума.