Праздник Жизни и Смерти

Девушка шагнула обратно в зал – резко, суетливо. Она ненавидела, когда её тело выдавало нервозность.

Только бы он не заметил… У меня уже почти не осталось причин лгать.

Следы побоев ещё можно смыть, припухлости – скрыть. Но взгляд… Взгляд её всегда предавал.

– Стой.

В комнате стоял полумрак, но ему хватило и тусклого света лампы, чтобы увидеть: кровь под носом, ссадины, чужая ярость, отпечатавшаяся на коже. И то, что пугало сильнее – её внутреннее напряжение. Оно било по нему сильнее, чем любые слова.

– Кто это сделал?

Если сказать правду – растревожу его. Совру – не поверит.

– На улице морось. Я поскользнулась, когда торопилась домой.

Он молча вглядывался. Пытался дотянуться до неё. В глазах застыло что-то тяжёлое – почти слезы. Укор.

Мейсса подняла руку, чтобы прикрыть щеку, но тут же передумала.

Поздно. Ты уже всё сказал. Без слов.

– Я умоюсь, – выдохнула она и отвернулась.

Но не сделала шаг. Упрямый голос настиг её сзади:

– Тебе двадцать. В твоём возрасте я не вылезал из драк. Сбегал и возвращался с разбитыми губами и глазами навыкате. Но каждый раз, глядя в глаза родителям, отвечал то же, что и ты.

Он помолчал, а потом почти устало добавил:

– Мейсса… Обидно слышать от тебя эту ложь.

Она тепло улыбнулась и чуть склонила голову, затаившись в своей маленькой радости. По щеке скатилась одна-единственная слеза – тихая, облегчённая.

– Я люблю тебя, – прошептала она неслышно. И, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты, растворяясь в полосах утреннего света, что просачивались сквозь пыльные стёкла.

Отец впервые за долгое время вышел к столу сам. Слишком хрупкой и зыбкой была надежда. Мейсса знала: радость – это ловушка, у которой всегда ядовитые зубы.

– Я точно не в раю? – Попытался отшутиться отец, вдыхая запах еды. – Пахнет так… аж не верится, что всё это правда.

Он улыбался – устало, натянуто. В его движениях была неловкость, тело уже не подчинялось желаниям. Пытался жить, но знал – времени почти не осталось.

Мейсса отвечала подбадривающе, нарочито легко.

Пусть думает, что всё хорошо. Пусть поверит в это хотя бы сейчас.

Они ели тихо, стараясь не спугнуть покой. Старик потянулся за ломтем мяса – рука дрожала чуть сильнее, чем обычно, но на полпути замерла.

– Откуда… всё это?

Он не смотрел на неё, но голос стал глухим. Лицо побледнело до цвета золы.

– В восьмом секторе перебои с поставками… В дальних – голод. Такой стол себе не каждый может позволить.

Она не ответила. Только медленно опустила голову.

Он почувствует, если снова совру.

– Приятного аппетита, – ответила она.

Никто больше не заговорил.

Они сидели почти в совершенной тишине, лишь изредка нарушаемой уличными звуками. Опустевшие тарелки остывали на столе, а двое за ним боялись спугнуть это хрупкое ощущение – быть сытыми, живыми, вместе.

– В это трудно поверить, – сказала Мейсса, – но я встретила человека. Он увидел, что мне не хватает на порцию каши, и… просто купил еды. Кажется, он из стражей. У них с деньгами проще.

Сухой, отчуждённый тон. Слишком выверенный. Мейсса крутила в руках салфетку, пряча в ней собственные мысли.

Если не перестану, он поймёт. Нужно успокоиться. Посмотреть в глаза.

– Вот оно как, – отец кивнул, не отрывая взгляда. – Добрый простак. Сейчас каждый спасается, как может. Такая забота – роскошь.

– Да…

– Дочь, спасибо.

Она едва улыбнулась – неуверенно, боялась лишнего движения. Но на душе… сквозило тепло. Настоящее. Они сидели за одним столом, как раньше. В те времена, когда их дом ещё пах хлебом и уютом, а не болезнями и лекарствами.

Впервые за долгое время это утро казалось живым, почти счастливым.

Отец посуровел, уткнулся куда-то в пространство за её спиной.

– Мы оба понимаем, что…

– Нет, – осекла Мейсса. Она испугалась силы собственного голоса. Но не отступила.

– … мне осталось недолго. Это так.

– Нет. Точно нет. Не сейчас. Не сегодня.

Отец медленно потянулся к её руке. Она отшатнулась, взглянула в упор.

– Я найду способ вылечить тебя. Отвезу в Такталир2.

2 Такталир – живое сердце Йонукхара. Столица, в чьих владениях лечили не только тело – но и душу. Сюда везли обречённых, в знак последней надежды. Город роскоши, исцеления и… непосильной для бедняков цены.

На его лице мелькнуло то, чего Мейсса не видела уже много лет.

Вера.

– Ты – лучшее, что могло случиться со мной, – прошептал он, поднимаясь из-за стола. – Прости никчёмного старика.

И медленно, неуверенно побрёл к себе, неся на плечах тяжесть куда больше телесной боли.

Она слишком привязана. Потому что я – всё, что у неё есть. Но это не навсегда.

– Хватит. За что мне тебя прощать? – Отозвалась Мейсса, вставая следом.

Почему-то именно в этот момент ей отчаянно захотелось докопаться до сути, зацепиться за каждое слово.

– Ты выросла, – с трудом проговорил он, не оборачиваясь. – И больше не можешь верить в сказки, золото моё…

– Сказки?! Какие, к чёрту, сказки? Разве я похожа на ребёнка? Или когда-то им была?! Посмотри на меня!

Она метнулась вперёд, будто могла встряхнуть и пробудить. Защипало в глазах, в носу – тот самый жгут, в груди сдавило.

– Я клянусь, я сделаю всё, чтобы спасти тебя. Всё. А ты… не смей…

Слёзы так и не упали, но голос сорвался.

– Не смей оставлять меня…

Он остановился у двери и посмотрел через плечо.

– Я лишь желаю тебе счастья.

– Ты моё счастье, – выдохнула она. – Не станет тебя – я не справлюсь.

Он всматривался в лицо дочери долго, как если бы решался на последние слова.

– У тебя не было детства, – сказал он, едва слышно. – Я не смог тебе его дать.

Он отвернулся. Плечи вздрогнули – от усталости или чего-то другого.

Мейсса не сразу ответила. Лишь подошла и молча села рядом.

– Ты моя семья. В радости, в горе, я здесь – рядом.

– Ты ошибаешься.

– В чём?..

Он накрыл её ладонь своей – холодной, дрожащей. Погладил несмело. Словно боялся, что это прикосновение может быть последним.

– Прости меня, – прошептал он. – Я всё-таки смог полюбить тебя, как родную.

Что?..

Имя его – Тадеуш. Когда-то, двадцать с лишним лет назад, у него уже была семья. Дочь… Её нашли повешенной в заброшенном храме. На теле – следы жестокого надругательства. То, что произошло с ней, он не называл словами. Жена сошла с ума от горя и вскоре ушла следом. Он пил. Много. И если бы не случай…

– Я нашёл тебя на обочине. Совсем крохой. – Он говорил, делая короткие паузы, чтобы набрать воздух. – На дворе стоял жуткий мороз. Я уж подумал, ты мертва. Но ты дышала. Едва. Я просто… не мог пройти мимо…

Голос оборвался. Грудь свело спазмом, Тадеуш закашлялся, прижимая ладонь ко рту. Он доковылял до постели и откинулся на подушки, закрыв глаза.

– Зачем ты говоришь мне это? – сдерживая себя, спросила Мейсса. – Почему сейчас?

– Потому что… не знаю, дотяну ли до завтра. Я чувствую смерть. Она рядом, – губы дрогнули, он снова закашлялся, проглатывая боль, – стоит у дверей. Если я уйду молча, это всё останется на тебе грузом. А ты и так слишком много тащишь. Должна знать правду.

Он говорил медленно, каждое слово резало его самого.

– Ты должна постараться найти свою кровь. Себя. Уезжай отсюда, прошу. Это место… тебя погубит.

– Зачем? – выдохнула она. – Зачем говорить, что ты мне не родной? После всего? Сейчас?

Он… не любит меня? Что я сделала не так? Зачем отмахивается?

Тадеуш улыбнулся. Грустно, почти с облегчением.

– Потому что ты – моё сокровище. Я полюбил тебя в тот самый день. Не я спас тебя – ты меня. Как только укуталась в моих руках. Никому бы не отдал. Но сейчас я – обуза. А ты… должна жить.

Мейсса смотрела в пустоту. Губы сжались в ниточку. Глаза – стеклянные. Мир вокруг звенел гулом, разрушая что-то основополагающее.

– Значит, всё это время… – её голос был почти беззвучен. – Значит, я чужая? Почему боль такая… если ты меня любишь?

Она резко встала.

– Ты нарочно это говоришь, да? Но знай: если ты сдашься – то и я…

Он встал. С усилием. Тело колотило.

– Прекрати.

Она поддалась вперёд, а он – поднял руку. Пощёчина пришлась неожиданно – не сильно, но звонко. Он никогда не поднимал на неё руку. Мир на миг смолк.

Тадеуш опустил руку слишком быстро, обжёгся о собственный поступок.

Мейсса застыла. Как во сне, развернулась и ушла в свою комнату. Просто рухнула на кровать – одетая, опустошённая. Только одинокая капля на щеке выдавала: она ещё жива. Но сил больше не было.

Сон накрыл её вязкой, тяжёлой волной. Глаза закрылись незаметно, но внутри что-то тревожно дёрнулось – сердце не было уверено, стоит ли продолжать биться.

Порыв ветра рванул в лицо. Он тянул волосы назад, гудел в ушах, и всё вокруг было залито ослепительно ярким светом. Простор, бескрайний и невозможный – она парила над ним, так высоко, словно сама стала птицей. И не было страха. Только странное, сладкое чувство лёгкости.

Это место казалось ей знакомым. Не тем, что ждёт её за дверью дома. Ярким, живым. Деревья казались выше, вода – прозрачнее. Лемира гналась за солнцем, и каждая вспышка света, каждая линия архитектуры дышала чем-то… родным?

Я уже была здесь раньше?.. Нет. Это сон.

Но ощущение под кожей – как царапина от истины.

Она взмыла ещё выше, расправив руки, – и в тот момент сердце подпрыгнуло. Чей-то липкий, поистальный взгляд со спины она почувствовала нутром.

Мейсса не успела обернуться. Один толчок.

И в следующую секунду – падение.

Мгновенное, сокрушительное. Небо исчезло. Она летела вниз, навстречу земле, с такой скоростью, что крик застрял в горле.

– Мейсса. Мейсса, очнись!

Всё перемешалось. Воздуха не хватало, влажные пальцы дрожали, но голос звучал совсем рядом…

Она открыла глаза. Над ней склонилось обеспокоенное лицо. Такое знакомое. Пепельные пряди спадали на лоб, затемняя обеспокоенный взгляд.

– Отто… – выдохнула она.

– Прости. Ты вся горела. Всё тело билось в судорогах. Мне стало тревожно за тебя.

Он сидел на краю кровати, дотронувшись до её плеча. В его прикосновении крылась искренность. Почти навязчивая забота.

– Ты здесь… – она прошептала, всё ещё проверяя реальность на прочность.

Друг Мейссы заходил к ним так часто, что давно стал частью их маленькой семьи. Отец уже не удивлялся, когда Отто появлялся в доме без стука.

– Ты пропала на несколько дней. Уже начал беспокоиться. Твои ссадины… Что случилось?

Мейсса качнула головой – не сейчас. Слишком рано. Да и как рассказать?

При виде друга, она отыскала в себе опору. Казалось, он вытащил её из вязкого кошмара, вернул обратно в мир, где было хоть что-то устойчивое. Кто-то.

Она села, потянулась к нему.

– Пойдём. У меня есть кое-что.

Мейсса босиком побрела на кухню, приоткрыла дверцу шкафа и вынула ёмкость с приготовленной едой.

– Это тебе, – сказала она, протягивая руки.

Свет в комнате моргнул, её собственная тень рванулась по полу, вытянулась вперёд быстрее её движения. Сердце Мейссы сбилось с ритма: показалось? Просто игра света. Она обошла Отто, направляясь к столу с видом, что ничего не случилось.

Он же уловил этот момент: его глаза едва заметно метнулись в пол, а затем так же быстро вернулись к ней. Ни одна мышца на лице не дёрнулась, только внимательность в глазах стала острее.

Он аккуратно поднял крышку, заглянув внутрь. Брови приподнялись.

– …Ты что, ограбила кого-то? – Улыбка мелькнула на его губах, но в глазах что-то другое – напоминающее беспокойство. – Откуда это?

– Это было однажды, – покачала она головой, с лёгкой обидой в голосе. – Ты знаешь… я не могла иначе.

Голос звучал осторожно, но настойчиво, словно она пыталась убедить и его, и саму себя.

Они стояли близко. Пространство между ними было наполнено чем-то неуловимым – памятью о детстве, голоде, тепле ладоней и череде бед.

– Ты ведь знаешь… я никогда бы не подставил тебя, – сказал он мягко, но глубже повис вопрос.

– Расскажу позже.

Друг не стал давить. Молча последовал за ней. Мейсса усадила его за стол, как делала это не раз – с той же заботой, которая всегда пряталась за внешней отстранённостью.

Он ел осторожно, почти не касаясь хлеба. Но глаза всё время были на ней. Ей даже было приятно, как он украдкой поглядывал, будто боялся, что она исчезнет.

– Тогда… – начал Отто, но не договорил. Пауза осталась висеть в воздухе.

– Слушай, – перебила она, – ты сегодня видел Эггмана и его дружков?

Он чуть напрягся, скрыв это в выдохе. Взгляд стал чуть внимательнее.

– Мельком, когда возвращался домой. Были непривычно молчаливыми. – слишком точный, выверенный ответ.

Мейсса чуть прищурилась.

– Правда?

Он кивнул.

– Так это они? – Отто провёл пальцем по своему лицу, указывая на её ссадины.

– Бери, – она протянула ему хлеб, но он не взял.

Хмурился глубже, чем раньше. Эмоции начинали закипать. Он знал. Догадывался. И это выбивало ему почву из-под ног.

– Кто заступился за тебя? – спросил он наконец. – Почему они выглядели, как побитые шакалы?

Этот вопрос – вот он, настоящий. То, что Отто действительно хотел знать. И что-то ей подсказывало – не только из любопытства.

– Подожди. – Она поднялась, осторожно подошла к двери отцовской комнаты, прижалась ухом. Тихо.

Вернулась и села ближе к другу. Их плечи почти соприкоснулись.

– Вчера ночью я возвращалась с подработки в восьмом… – начала она, слегка понизив голос. – Торопилась домой. Ты знаешь, как я боюсь темноты… Да и отец дома совсем один.

– Иногда мне кажется, ты боишься буквально всего, – Отто посмотрел на неё чуть насмешливо. – Разве это не так?

Мейсса остановилась. Слова, сказанные так легко, больно резанули. Она опустила взгляд, озябла внутри.

– Я не… уверена.

В памяти пронеслись тени всех её тревог. Их было немало. Они были глубоки. Но, быстро собравшись, она вернулась к рассказу, стирая в себе трещину:

– Я уже почти добежала до капсулы3, шла вдоль торговых палат, как вдруг услышала сзади чьи-то крики о краже из главного амбара. Повернулась – и увидела их. Они заметили меня, будто сразу знали, кого искать. Я не думая, свернула с дороги и побежала в сторону леса…

3 Межсекторальная капсула – общественный транспорт Уюна: довоенная технология. Беспилотное средство передвижения вместимостью до 40 человек, курсирует низко над землёй, используется преимущественно рабочим классом. Быстро, бесплатно – но без роскоши.

Она стихла. Отто лишь сжал челюсти.

– Глупости. – Его голос срывался на грубость, тяжело выдохнув. – Сколько должно было исчезнуть, чтобы они так… бросились на тебя?

– Ты правда не понял? – её голосе зазвучала какая-то едкая усталость. – Им достаточно косого взгляда. Любой повод – и они сорвутся. Кто знает, что произошло на самом деле? Кто проверит? Слухи идут, а на месте как обычно никто ничего не видел.

– Думаешь, они всё выдумали? – Отто нахмурился. – Эти трое чокнутые, да. Но даже для них это… чересчур.

Она пожала плечами.

– Я просто оказалась не в то время, не в том месте.

Отто сжал губы, в глазах нарастало напряжение.

– Так как ты выбралась? – бросил он.

– Это… похоже на глупую шутку. Не знаю, поверишь ли ты.

Она чуть поддалась вперёд.

– Я уже была почти без сознания, – медленно произнесла она. – И вдруг… услышала чей-то голос. Мужской, певучий. И…

Она скосила взгляд, ещё не веря, что это произошло.

– И угадай, кто это оказался? – сухо усмехнулась. – Молодой господин. Он не позволил им добить меня.

Лицо Отто превратилось в камень, в глазах проскользнула опасная тень – еле уловимая. Мейсса заметила.

– Эльазар? Сын септара Лукрециана?

Молчание стало ответом.

Он отложил ложку. Смотрел на неё. На каждый её жест, на её губы, руки, синяк под глазом, на ту силу, с которой она всё это рассказывает. И на ту уязвимость, которую она прячет под слоем фраз.

Отто кивнул. Медленно. И отвернул голову.

– Ты думаешь, такие люди просто так помогают?

Мейсса не знала, что ответить. В глубине души у неё висел тот же вопрос. Ответа – не было.

– Ты ведь ему ничего не обещала? – бросил он небрежно. – Не обязалась за помощь?

Она резко повернулась к нему. Что-то встрепенулось внутри. Наконец, Мейсса глухо прошептала:

– Спасибо, что пришёл. Останешься на ночь? Мне не по себе одной.

– Конечно. – Отто ответил сразу, без тени удивления. Он едва заметно улыбнулся, глядя прямо вглубь неё – спокойно, как водная гладь. Уже давно решил для себя быть рядом. – Я собирался это предложить.

Некоторое время они просто сидели рядом без лишних слов. Слишком много пережитого, слишком мало сказанного. Мейсса поёжилась, потёрла ладонью плечо – ткань рубахи прилипала к коже.

– Я приберу…

Отто наблюдал, как она двигается – чуть скованно, неуклюже. В каждой её привычке сегодня чувствовалась осторожность, будто она возвращалась в мир после долгого сна.

Он чуть помедлил, затем встал вслед за ней и произнёс:

– Ты позволишь посмотреть на твои раны?

Мейсса вздохнула, молча стоя спиной к нему. Затем едва заметно кивнула. Этого было достаточно.

– Спать ты не собираешься, как я вижу, – негромко произнёс Отто, уже направляясь к тумбе с оставленными на ней кем-то дарованными бинтами и мазями. Он заметил их ещё у входа.

– Сложный день, – выдохнула Мейсса.

Кивнув, он вымыл руки и встал напротив, держа в ладонях влажную тряпицу.

– У тебя на щеке кровь подсохла. – Он сказал это буднично, как о погоде.

– Пустяки, – отмахнулась она.

Отто осторожно коснулся её лица. Движения были неторопливыми, почти медитативными. Молчал, но было ясно: думает. И это было красноречивее слов.

– Вот это странно…

– Что?

Отто колебался с ответом, но в итоге заговорил с той самой мягкой, чуть ироничной полуулыбкой, которой прикрывал любые острые мысли:

– Эти раны… Они выглядят так, будто им не меньше трёх дней. Возможно ли, что ты владеешь целительным искусством и всё это время скрывала от меня? Или мне стоит завидовать твоей регенерации?

Она пыталась понять – шутка ли это. Отто чуть отстранился.

– Я серьёзно. Даже синяки уже почти сошли. Остались лишь тени.

Она промолчала. Он не повторил вопрос.

– Просто любопытно, – добавил с лёгкой улыбкой. – Если мази и правда так быстро заживляют, мне бы тоже не помешало. После последней вылазки до сих пор плечо ноет.

Он прищурился, пробовал разглядеть в ней что-то под поверхностью. Мейсса отвернула голову.

– Наверное, просто повезло, – сказала она, и сразу поняла, насколько это прозвучало глупо.

– Или… – не выдержала она. – Ты думаешь, это ненормально?

– Я думаю, ты… никогда не была обычной. Даже если этого не замечаешь. – Он пожал плечами, хотел тут же отмахнуться от собственных слов. – Просто ты… по-другому чувствуешь этот мир. Я это всегда замечал.

Наступила пауза. Снаружи скрипнула дверь какого-то соседнего дома.

– Тогда почему я постоянно чувствую себя ничтожеством?

Отто подошёл чуть ближе. Его ладонь легла на её плечо – лёгкая, почти неощутимая.

– Потому что ты сильнее, чем думаешь. Поэтому сомневаешься в себе.

– Я не хочу быть сильной. Я хочу… – голос её дрогнул. – Просто жить.

Его рука чуть сжала плечо в знак поддержки.

– Тогда живи. А если когда-нибудь снова станет невыносимо – я рядом. Всегда.

Отто медленно отстранился и не находя больше слов, отнёс использованные мази и тряпки. Она проводила его взглядом. Всё в его движениях было лёгким, почти бесшумным. Он был тем, кто умел сливаться с пространством – но при этом всё слышал и знал. Даже то, что не было сказано вслух.

– Устроюсь в зале, – сказал он. – Если что – зови. Я не сплю крепко.

– Отто?

Он обернулся.

– Я рада, что ты здесь.

Он чуть улыбнулся, кивнул. И ушёл, не пророня больше ни слова.

Когда шаги его стихли, Мейсса всё ещё стояла на месте, сдавленно прижимая пальцы к своей щеке. Почему его слова оставили такой след в душе? Ощущение, что он знает больше, чем говорит.

Или я просто слишком мнительна? Даже к тем, кто мне дорог…

Ночь выдалась беспокойной. Даже в родных стенах Мейсса ощущала себя чужой – не могла найти себе места. Жизнь казалась враждебной, каждый раз подбрасывая новые испытания. Пока все спали, она бродила по комнате, то и дело заглядывая к отцу. Больше всего её терзало то, что она не могла быть рядом с ним всегда – с этим одновременно близким и непостижимо далёким человеком.

В голове вихрем проносились события последних дней, но ни за одно из них не получалось ухватиться. Лишь под утро, когда изнеможение вытеснило тревогу, пришёл тяжёлый, беспамятный сон.

Утро затянуло серым небом и плотным туманом. Мейсса укуталась в пальто и ускорила шаг, стараясь не оглядываться по сторонам – восьмой сектор она всегда ненавидела. Толпы рабочих, запах пыли и дешёвого масла, вечный шум лязгающих платформ и ржавых лестниц. Ощущение, что город вот-вот треснет по швам от перенапряжения.

Проклятое место… Кажется, весь район собрался строить этот чёртов мост, – мысленно процедила она, зябко вжимая подбородок в ворот пальто.

– Ты замёрзла? – спросил Отто, шагая рядом.

– Не больше, чем обычно, – буркнула она.

Работы здесь было много – в основном грязной, тяжёлой, унизительной. Девушек брали неохотно, платили ещё меньше. И всё же они возвращались сюда снова и снова. Альтернатива была куда хуже.

– Смотри, – кивнул он в сторону широкой улочки с террасой. – Кажется, у них завтрак по расписанию.

Дом удовольствий. Неплохой по здешним меркам. За стеклянной оградой, словно выставленные напоказ, сидели девушки в ярких платьях из тончайших полупрозрачных тканей, как крылья луминаров4 – кто-то зевал, кто-то пудрил нос, кто-то неспешно наслаждался едой. Они выглядели, как порочные ангелы, к ногам которым лёг весь новый мир. Не люди, а изваяния, созданные для восхищения.

4 Луминары – сумеречные проводники с тончайшими крыльями, сияюшими в темноте. Эти грациозные существа считаются символами надежды. Их свет ведёт путников, а пыльца обладает целебными свойствами.

– Ну и ну. Разве шастать в таком виде считается нормой? – В голосе одной из жриц звучало напускное изумление. – Меня сейчас стошнит, а я ведь только позавтракала!

– Чумазые оборванцы… А ну кыш отсюда! – Вторая хмыкнула и откинулась на спинку кресла.

Отто не отреагировал. Лишь уголок его губ дёрнулся, превращаясь в лёгкий оскал. Он смаковал паузу, прежде чем проговорить, глядя прямо перед собой:

– Столько жеманства – и всё ради скучающих стариков. Даже обидно, что такой талант пропадает впустую.

Сказано было тихо, почти лениво. Но в этом тоне ощущался яд – мягкий, хорошо отмеренный.

Глаза Мейссы предательски скользнули в сторону девушек. Шёлк, ленты, вырезы, нежные цвета, ухоженные руки. Такие недостижимые, лёгкие… Сколько раз она мечтала о чём-то подобном? Представляла, как однажды примерит подобное платье, и кто-то так же будет бросать кроткие взгляды.

Но мечты заканчивались утром – с кашей, разбавленной на три дня и очередным заштопанным пальто. Там, где нет места подобному изяществу.

Я лучше помру, чем выберу этот путь, – твёрдо подумала она.

После войны мир поднимался медленно – сам сомневался, стоило ли. Воспоминания о прошлом стирались, превращаясь в легенды. Но все мечтали хотя бы дотронуться до них, восстановить прошлое по голосам стариков, осевшим в языке памяти. Говорили, раньше Уюн был волшебным: неоновые проспекты, крылатые мосты над ущельями и парящие глайдеры – лёгкие, стремительные, как птицы. А главное – архитектура, как вздох природы, где всё существовало в изящной асимметрии: линии изгибались, как речные потоки, и оттого казались живыми. Мираж.

– Ну! Поторапливайтесь, олухи! Мне что, вас по одному на совесть переучивать?!

Громогласный вопль проехался по стройке, как плеть.

Это был старший по реконструкции сектора – человек с лицом, как медный поднос, и характером тухлой редьки. Его звали Гард Зейн, но рабочие между собой – прорабом с манией величия. Он любил расхаживать вдоль стройки, задрав подбородок к облакам. Пузат, угрюм, обладал особым талантом видеть грязь даже там, где её не было.

Он прошёлся мимо бригад, внимательно наблюдая, как кладут блоки, варят швы, тянут кабель. Рабочие при его приближении замирали, но стоило ему отойти – тут же отпускали шутки, не очень тонкие.