Мои понедельники в тюрьме

— Будучи пьяным, вы оскорбляли стражей Булонского леса, которые подобрали вас в зарослях, а имя Сардина, которым вы называетесь, вовсе не ваше, господин Р… де ла Г…?

— Я действительно принадлежу к этому великому дворянскому роду, ставшему смешным в нынешнее время, когда все люди равны. Я проел своё состояние, вернее, чтобы быть точным, пропил его; а теперь странствую по жизни как философ.

— Как бродяга, вооружённый беззубой расчёской, кусочком мыла в форме кошачьего язычка и маленьким осколком зеркала — принадлежностями странствующих бездомных.

— Позвольте напомнить вам, что общество делится на четыре категории: собственников, квартиросъёмщиков, людей, находящихся в поисках жилья, и консьержей. Я прошёл три первых разряда, и мне остаётся лишь воссесть на трон в каморке консьержа, а чтобы приступить к исполнению обязанностей, я дожидаюсь смерти кузины, которая меньше привязана к своему дворянскому титулу, чем оба моих дяди. Она обещала завещать мне дом при условии, что я останусь его верным сторожем.

— У вас забавные мысли.

— В високосные годы.

— Кроме этой воображаемой кузины, ваши родственники и слышать о вас не желают.

— Это старые любители гербов, которые хотели бы отправить меня ко всем чертям с тех пор, как я добавил на их герб — золотые перевязи в червлёном поле — штопор на лазоревом фоне: «Бутылочное дворянство», — сказал я им. Назвав меня пьяницей, они грубо выставили меня за дверь.

— Какой же смысл был тогда скрывать вашу личность, назвавшись Сардиной?

— Никакого.

— Признайтесь же, что по приговору исправительного суда минувшего 29 февраля вы были осуждены на тринадцать месяцев тюремного заключения за мошенничество и что к этому первому приговору прибавился второй — за злоупотребление доверием и присвоение описанного имущества.

— Я намерен обжаловать эти приговоры, ещё не вступившие в законную силу.

— Я вам это советую, и не забудьте, что год високосный.

Осуждённый заочно, вместо того чтобы шутить, удалился, опустив голову, и разминулся с почти безбородым счетоводом, обвиняемым в злоупотреблении доверием.

— Вы впервые попадаете сюда?

— Да, сударь.

— Каким образом вы истратили триста франков, похищенных у вашего хозяина?

— С прислужницами из пивных.

— Вам хватило одной ночи.

— Я угощал выпивкой всех, кто просил.

— Так поступает начинающий вор: деньги тяготят его, и он тратит их по-глупому. Первым делом он нанимает экипаж; вторым — подцепляет девушек; третьим — угощает женщин, кучера и завсегдатаев кабаков; четвёртым — даёт себя арестовать. Сколько вам лет?

— Девятнадцать с половиной.

— Постарайтесь избежать осуждения и с помощью семьи возместить убытки жалобщику, который после этого отзовёт свою жалобу. Ваши судьи примут во внимание вашу молодость и увлечение, сбившее вас с прямого пути; и, оказавшись на свободе, никогда не забывайте, что усердный труд позволяет избежать многих проступков, а после того как вы прошли под унизительным тюремным ростомером, существует другой, который должен стереть это тягостное воспоминание, позволив вам с гордостью разделить общую жизнь солдата, и если вам выпадет такая честь, будьте достойны её своим поведением и поступками.

Провинившийся служащий достал платок, вытер глаза и попросил меня вмешаться в дело, поговорив с его отцом, почтенным земледельцем из Эрмона.

— Обещаю вам, — сказал я, — агент сейчас отправится к нему и привезёт его в течение дня.

Человеку, сменившему этого юношу, было тридцать пять лет; у него были широкие плечи, толстая короткая шея, на которой поворачивалась голова с резкими, энергичными чертами.

Он вошёл с яростным видом.

— Скажите мне ваше настоящее имя.

— Ну уж нет… никогда.

— Ваша профессия?

— Вор.

— Кажется, вы счастливы быть вором.

— Не жалуюсь.

— У вас нет постоянного жилища, и я считаю вас готовым на любые дурные дела.

— Я ночую в карре.

— Что это значит?

— Там, где нахожусь, когда меня видят.

— Вы хотите сказать: скрываетесь.

— Нет, ведь вот я перед вами.

— Поневоле, поскольку понадобилось четверо стражей порядка, чтобы доставить вас в участок после покушения на убийство мадемуазель Лазариль, служащей у супругов Толубати на улице Байиф.

— Увидев меня в своей пикюль16, она завопила, а поскольку я не люблю шума17, то, чтобы больше не слышать её голоса, я набросил ей на голову покрывало с её постели.

— К счастью для неё, сосед по комнате, чернорабочий, услышал её, прибежал и оказал ей помощь, пока вы, оседлав перила, с головокружительной быстротой спускались по лестнице. На втором этаже одна из ваших ног задела газовый светильник, и стеклянный шар, сорвавшись, разбился об пол, привлёк внимание консьержки и тем самым позволил вас схватить. Это было тем труднее, что, желая отвести подозрения жильцов и внушить им доверие, вы несли под мышкой адвокатский портфель, содержавший вместо судебных дел набор отмычек и ломиков «монсеньор».

— Этот портфель не мой.

— Почему же в момент ареста вы хвастливо заявили: «Похищая понемногу около ста тысяч франков из сундуков прислуги, эти инструменты, мои драгоценности, заставили плакать больше людей, чем Гиньоль сумел рассмешить»?

— Это я сказал, чтобы посмеяться над болваном-привратником, хвастливым болтуном и краснобаем, который, дожидаясь полиции, показывал на меня издали любопытным и повторял: «Мы держим его, этого зверя с человеческим лицом; он жаждет нашей крови!» Кретин прочитал эту фразу в тот же день утром в романе с продолжением, печатавшемся в «Пти журналь».

Взломщик дверей отверг определение «убийца» и ушёл, переваливаясь на ногах, таких же крепких, как его плечи.

В комнату для допросов, в свою очередь, вошёл молодой человек двадцати четырёх лет с удлинённым, выразительным и благородным лицом.

— А! Вот вы и здесь, — сказал я ему, не называя по имени.

— Да, сударь, и я счастлив, что могу вас поблагодарить.

— В котором часу закончился спектакль?

— Около часа ночи, но ваши агенты снова водворили меня в Депо. Господин Балланд придёт в Малый паркет, чтобы потребовать моего освобождения. Человек, из-за которого меня арестовали, совершил большую ошибку, о которой, я уверен, он ещё пожалеет.

— Какую? — спросил заинтригованный префект.

Лауреат Консерватории рассказал следующее:

— Вчера после полудня я рассматривал в галерее Вивьен фотографии артистов, когда какой-то человек с розеткой офицера ордена Почётного легиона в петлице обратился ко мне с обвинением, будто я следовал за ним и неоднократно позволял себе непристойно прикасаться к нему. «Я старый комендант, — кричал он, — и терпеть не могу грязных людей». Мне показалось, что этот человек не вполне владеет своими умственными способностями; между тем собиралась толпа, вмешалась полиция, и меня отвели в комиссариат на улице Ришельё, где я совершил ошибку, скрыв своё имя; но я видел, что моё призвание погублено, а жизнь разрушена.

Вечером в Третьем Французском театре, с которым я связан контрактом, должно было состояться необычное представление, и мне предстояло играть в «Горациях» вместе с талантливой трагической актрисой. Из Депо я написал господину Балланду, который после многочисленных хлопот сумел наконец к восьми часам вечера добиться моего выхода… под охраной двух агентов. Я надел костюм римского воина и вышел на сцену. Вместо публики перед глазами у меня стоял образ тюрьмы, а жестяной шлем, несмотря на свою лёгкость, казался тяжёлым на моей больной голове. Я чувствовал, что силы оставляют меня. Аплодисменты вернули меня к действительности. Тогда я забыл о своём тягостном положении и, посвятив себя искусству, отдал зрителям всё, на что был способен мой талант. В пятой сцене четвёртого действия меня ждал триумф; я придал рельефность и глубину роли молодого Горация и, с пламенем во взгляде, со шпагой в руке, преследовал свою сестру Камиллу, которая только что была возвышенна, произнося проклятия Риму. Повторяющиеся крики «браво» заглушили эту главную сцену, а когда занавес опустился, великая артистка обняла меня и сказала: «Дом Мольера откроет вам свои двери». Переодевшись в гражданское платье, я вернулся провести остаток ночи в камере.

— Величие и падение, — сказал улыбаясь префект и добавил: — Если ваш директор согласится взять на себя обязательство представлять вас по первому требованию правосудия, вас сегодня же освободят предварительно, и уже сегодня вечером вы сможете снискать новые лавры. Но впредь избегайте слишком долгих остановок перед витринами торговцев гравюрами; там можно встретить больше людей с болезненными страстями, чем отставных старших офицеров.

И шествие продолжилось. Это была настоящая процессия людей с характерными лицами, различными нравами и противоположным воспитанием; большинство старалось придать себе значительности особым способом объяснять, подробно излагать и подчёркивать поступки, ставшие причиной их заключения. Другие утверждали, что не имеют никакого отношения к различным приключениям, из-за которых их отправили в Депо; однако среди них находились профессиональные воры вперемешку с теми, кто сделал ремеслом попрошайничество и бродяжничество и кто составляет обычную мелочь в обращении пенитенциарных заведений. Там можно было увидеть и неисправимых пьяниц, подобных тому, который несколько раз выстрелил из револьвера в собственную тень, приняв её за злодея. Отскочившая пуля смертельно ранила сторожа одного из зданий на улице Сен-Жак, и этому рантье, ставшему убийцей, предстоит оплакивать свою вину в Маза.

Что касается лентяев, деклассированных людей без постоянного занятия, без определённого местожительства, без известных средств к существованию, неспособных совершить преступление или даже серьёзный проступок и предпочитающих есть и спать вместо того, чтобы трудиться, то они образуют целую армию, и эта зловредная армия насчитывает в департаменте Сены более пятидесяти тысяч человек. Половина происходит из провинции, а остальные двадцать пять тысяч родились в Париже и за границей. Во имя человечности они стучатся в двери благотворителей и остаются, словно имеют на это право, на дни, недели и месяцы в приютах. В конце концов им дают понять, что они беззаконно занимают место, предназначенное для рабочих, которых продолжительная безработица довела до нищеты. Тогда в силу обстоятельств они покидают благотворительные заведения и вновь начинают есть суп у входов в казармы18 и спать на скамейках прогулочных аллей или на откосах крепостных укреплений.

Самые дерзкие и наименее щепетильные укрываются в церквах, где, не испытывая уважения к святому месту, вольнодумцы обоих полов растягиваются на стульях, курят, плюют, справляют нужду и совокупляются19.

По слабоволию эта оборванная толпа, после того как она заполнила ночлежные дома и злоупотребила их гостеприимством, начинает влачить существование, переходя из тюрьмы в тюрьму, чтобы больше не заботиться о материальных нуждах жизни.

Полиция, подобно уличным подметальщикам, постоянно очищает улицы и каждый день, включая праздники и воскресенья, снова находит тот же сор, который отправляет в Депо, превратившееся в постоялый двор порока, разврата, нищеты и праздности20.

Нельзя допускать, чтобы благотворительные учреждения и заведения, предназначенные для охраны общества, служили убежищем для бездельников и чтобы негласное помещение в Депо придавало такому положению официальный характер. Состав заключённых обновляется каждые двадцать четыре часа; за ним всегда любопытно наблюдать благодаря разнообразию людей, совокупность которых образует ряд поразительно выразительных документов самой жизни. Одни смеются, другие плачут, душевнобольные обоих полов возбуждённо мечутся, а дети забавляются.

— То, что вы мне сообщаете, и то, что я вижу, — сказал префект, — даёт мне основание утверждать, что система облав ради очищения Парижа (система, столь усердно пропагандируемая начальником муниципальной полиции) представляется мне порочной и позволяет комиссарам полиции отправлять в Депо под предлогом проверки мужчин и женщин, не имеющих никакой судимости. Сам принцип дурен, и последствия могут оказаться гибельными. Вы только что допросили более сорока человек, захваченных во время облав, которые побывали здесь несчётное число раз, ни разу не подвергшись даже малейшему осуждению.

Прокуратура и следственный судья, несмотря на огромную важность общественной безопасности, неизменно поступают к собственной чести, соблюдая закон. Поэтому судебные власти не могут преследовать людей, за которыми не числится ни преступления, ни определённого правонарушения. Теперь я не удивляюсь, что на другой день после облав три четверти задержанных отпускают на свободу. Несомненно, загородные дома, обчищенные лжеперевозчиками мебели, и кражи со взломом, совершённые с необычайной изобретательностью, — дело рук не этих людей. Я вынужден признать, что облава, это якобы средство против многочисленных преступлений, от которых страдают жители Парижа и его предместий, есть лишь временная мера. Следовательно, необходимо найти новый, более действенный способ действий, который успокоит жителей.

— Такой образ действий, — добавил директор, — лишь перемещает зло, отбрасывает его в другое место и без всякой пользы переполняет Депо, куда ежегодно поступает от 55 до 60 тысяч постояльцев обоих полов, а чтобы дать вам представление о повседневной работе, вот сведения о движении заключённых за первые семь дней месяца:

День

Принято

Освобождены Малым паркетом

Освобождены 2-м бюро и судьями

Переведено

Всего

1

186

56

29

126

211

2

134

66

20

50

136

3

192

67

38

108

213

4

197

45

52

78

175

5

219

62

25

91

178

6

233

53

37

105

195

7

215

66

24

110

200

Итог

1 376

415

225

668

1 308

Эта ведомость показывает, что из 1376 человек 640 вышли по распоряжению судебных властей и административной полиции, лишь 668 были переведены в Маза или Сен-Лазар, а над оставшимися 68 витает сомнение. Они составляют постоянный остаток этого склада.

— Злоупотребление отправкой в Депо без предварительного расследования, — сказал префект, — требует серьёзной реформы.

— Над этой реформой, — сказал я, — ваши предшественники трудились без успеха. То же произойдёт и с вашими преемниками, пока нынешняя организация предварительного заключения не изменит самых основ своего действия.

Если протокол полицейского комиссара служит отправной точкой судебного расследования, то можно сказать, что заключение в Депо становится первым серьёзным звеном неволи. Однако вы только что убедились, и не один, а двадцать раз, что пребывание в этом месте временного содержания и передача в распоряжение прокуратуры далеко не всегда предполагают тяжёлую вину задержанных.

В качестве примера я назову студентов, арестованных в день приведения в исполнение декретов против монашествующих; одних — за то, что они утром на улице Севр выкрикивали: «Да здравствует свобода! Долой тиранов!», других — за то, что в тот же день вечером на бульваре Сен-Мишель ради шутки провозглашали противоположные лозунги, а именно: «Долой свободу! Да здравствуют тираны!» Следуя обычному порядку, всех их отвели в Депо. Стоило ли в самом деле подвергать их участи преступников и нельзя ли было избавить их от этой череды физических и нравственных мучений, последствия которых могли оказаться плачевными?

Полицейские комиссары, исполняя свою охранительную миссию, несут большую ответственность и, чтобы не совершить ошибки, тщательно рассматривают серьёзность правонарушений, вменяемых лицам, доставленным к ним. Они отбрасывают предположения, чтобы избавить невиновных, оклеветанных людей от жестоких испытаний предварительного заключения, сравнимых с остановками крестного пути. Их усилия слишком часто разбиваются о давнее зло, которое будет продолжаться до тех пор, пока полицейская префектура станет отдавать политическим делам лучшую часть своих сил; пока находящиеся в её распоряжении секретные фонды будут служить содержанию тайных агентов, призванных лгать, предавать, чернить честных людей; пока, наконец, её начальник будет считать себя вправе по собственному усмотрению решать, следует ли передавать правонарушителей прокурору Республики, и будет обладать властью приказывать подчинённым ему магистратам подписывать постановления об отправке в тюрьму21, большей частью основанные на министерской прихоти и применяемые в зависимости от часа, случая и обстоятельств.

Простите мою откровенность, господин префект, у неё есть весьма веские основания. За исключением завсегдатаев Депо, остальные заключённые, если только они не наделены удивительным душевным равновесием, в первые часы одиночества испытывают неопределённое ощущение. Слишком резкий переход от свободы к заточению, от шума к тишине действует на них. В камере, чей сводчатый потолок несколько напоминает крышку гроба, им кажется невозможным существовать, теснота заставляет их задыхаться, словно недостаёт воздуха; их мозг тяжелеет, зрение мутится, им чудится, будто они стали жертвами мрачной галлюцинации, и они испытывают смутный страх, удвоенный ужасной тоской. Как бы стойко они ни переносили боль и несчастья, редко случается, чтобы расстройство умственных способностей не вызвало возбуждения, толкающего их на крайнее решение; болезнь, безумие, самоубийство быстро делают своё дело.

Среди этих преждевременных могил я не собираюсь выставлять напоказ свою чувствительность; для полицейского место было бы выбрано неудачно, поскольку его неблагодарная роль состоит в том, чтобы очищать общество от всех вредных существ. Но всё же разве полиция не обязана застигать их, схватывать на месте преступления, чтобы затем бросать в первоначальное сцепление большой пенитенциарной машины, усложнённой многочисленными административными и судебными колёсами, которые действуют с бесстрастием механизма, устроенного так, чтобы заполнять скамьи исправительного суда и суда присяжных?

Вместе с личной свободой исчезает и широкий дневной свет, полное освещение, и заключённые постепенно, переходя от одного этапа к другому, привыкают жить и нравственно, и телесно в серой атмосфере: всё начинается с полумрака полицейских комиссариатов, вскоре ещё больше сгущённого полумраком временных камер. Мало-помалу тьма становится плотнее; следует пребывание в арестантской карете, переход в Депо, Маза или Сен-Лазар, в Мышеловку, в кабинеты судей, в исправительный суд, в суд присяжных. Говорят и действуют во мраке, и мне случалось видеть людей, которые после трёх дней заключения уже не могли припомнить причину своего пребывания в камерах; другие же в минуты ужаса признавали и исповедовали вымышленные проступки.

Для нарушителей дисциплины и бунтовщиков карцер остаётся погружённым во тьму. Что же касается приговорённых к смерти, то, покидая тюрьму Ла-Рокетт, они видят зарождающийся день лишь затем, чтобы вновь погрузиться в вечную ночь под ножом гильотины.

III

МАЗА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Образцовая тюрьма. Свобода, равенство, братство. Изысканная пища. Тюремная похлёбка. Официальная надпись. Стеклянная ротонда. Галереи. Камеры. Прогулочные дворики. Богослужения. Работа. План тюрьмы и её камерная система. Полковник Маза. Подследственные. Осуждённые. Библиотека. Мелкое мошенничество. Перчаточник. Золотые монеты в свёртках. Обед со скидкой. Птица-Муха и Портос. Зизи-Пампан, Бек-де-Муль, Марш-Вит, Лаветт, Блондин-ла-Кокёз, Гар-а-Пуаль, Грен-де-Сель. Запах полицейского. Прощание с Маза. Побег. Забавные воспоминания. Язык цветов. Призывная комиссия. «Бабочники». Торговля перепиской. Физиология сутенёров. Как ими становятся. «Рукены». Биби-Митё. Бывший префект. Королева феерий. Театральные грешницы. Племянник своего дяди. Сын из хорошей семьи. Английские проститутки. Звезда оперетты. Сводничество и политика. Семейство артистов. Бра-де-Сенду. Гро-Зефир. Содержанки. Искатели трюфелей. Откровения сутенёров. Провинциальные актёришки. Певцы. Гимнасты. Укротители. Парикмахеры. Биржевые маклеры. Деловые посредники. Лесбиянки. Писташ. Обманщики. Капсюль. Пороки. Мужской разврат. Газовый рожок. Пепетт. По-де-Сатен. Содомиты. Ла-Саки. Маленький Иисус. Шантаж. Носовой платок. Писсуары. Носки и чулки. Виконт и виконтесса. Драгоценность. Безумная. Маленькие семейства. Модисты-мужчины. Бани. Любопытные типы. Разоблачительные отверстия. Эксгибиционисты. Люди с болезненно извращёнными страстями. Башни Нотр-Дам. Ботанический сад. Настоящий граф между двумя служащими похоронного бюро. Ужасная смерть. Убийца-алкоголик. Мёртвая голова. Бумажные кокотки. Фальсификатор с орденом. Преступник или сумасшедший. Полковник браконьеров. Браконьерство и его уловки. Центральное общество охотников. Дичь господина Тьера.

В 1838 году в Париже насчитывалось двадцать гражданских тюрем и две военные; большинство из них помещалось в старых монастырях, где заключённые содержались без различия категорий. Сегодня распределение их по категориям стало почти правильным. Обвиняемый, которого случайное отступление сбило с прямого пути, благодаря новой организации меньше соприкасается с закоренелыми и испорченными рецидивистами. Несмотря на этот прогресс, пенитенциарный вопрос остаётся и ещё долго будет оставаться великой задачей, которую предстоит решить. Не следует видеть в тюрьмах места, предназначенные лишь для наказания и изоляции; есть и главная нравственная идея: возвращать к добру, не давать злу повторяться. Именно поэтому нам показалось интересным представить положение карательных учреждений департамента Сены, на который приходится наибольшее число заключённых. В нём имеется восемь тюрем, способных вместить как в отдельных камерах, так и в общих спальнях от девяти до десяти тысяч обвиняемых, подследственных или осуждённых.

Мы описали Депо и его отделение, Мышеловку, которые можно считать прихожими тюремного заключения; нам остаётся проделать то же самое в отношении Маза, Ла-Санте, Сент-Пелажи, Сен-Лазара, Консьержери, Большой и Малой Рокетт.

У Маза были поклонники, называвшие её образцовой тюрьмой, но практика и опыт вскоре обнаружили её неисправимые недостатки.

Прежде чем войти внутрь, бросим взгляд на её наружный вид.

Первая стена из жернового камня имеет восемь метров в высоту, и её прочность выдержит любое испытание. Единственный вход на бульваре Дидро обращён к платформам отправления поездов железной дороги Париж — Лион — Средиземное море. Дубовая дверь, укреплённая железной арматурой, усеяна крупными гвоздями с широкими шляпками и обладает такой прочностью, что лишь пушка могла бы одолеть её. Над дверью, на арке свода, украшенной национальным флагом, красуется республиканский девиз: «Свобода, равенство, братство». Волшебная формула, с помощью которой французский народ вечно будет позволять вести себя за собой. В этом месте свобода оборачивается жестокой иронией: перед глазами заключённых только решётки, замки, окошечки и засовы.

Равенство — невинная приманка! Может ли существовать равенство в век, когда процветает покровительство? Короли денег, мошенники, фальсификаторы, нечистые на руку финансисты, сутенёры высокого полёта зимой носят в камерах штаны со ступнями и кутают свою драгоценную особу в мягкие домашние халаты. Эти обвиняемые заказывают с воли изысканные яства, среди которых устрицы, дыни и дичь, причём всё это запивается превосходными винами. Их стол сервирован полностью, кофе и сигары великолепны. Рядом с ними другие заключённые, которых дурная мысль, нередко порождённая нищетой, направила на путь зла, получают лишь тюремную баланду — таково принятое название. Миска, деревянная ложка, кружка и жестянка с водой заменяют им тарелку, вилку, стакан и бутылку вина.

Власть золота ощущается в тюрьме столь же сильно, как и в обыкновенной жизни; люди, располагающие средствами, пусть даже чужими, могут значительно смягчить строгости дисциплины; и только несчастных, у которых нет ничего, ни семьи, ни друзей, действительно приходится жалеть.

Что до братства, последнего слова девиза, то оно остаётся последним словом и ничем более, поскольку свобода и равенство здесь мёртвые буквы, и не в тюрьмах предстоит ещё встретить справедливость и истину восторженным почитателям республиканского строя.

Прохожие удивляются, читая эти три слова: «Свобода, равенство, братство», начертанные под дюжиной длинных узких отверстий, подобий бойниц, устроенных для того, чтобы из укрытия стрелять по нападающим.