Мои понедельники в тюрьме

— Ну что ж, всё искусно подготовлено, но как вы узнали, что ваша жена находится в обществе постороннего мужчины?

— У меня есть своя полиция.

— Которая не имеет отношения к нашей?

— Разумеется, поскольку моя жена успешно пользуется ею против меня.

— Вы меня заинтриговали. Войдём.

И, когда я вставил наконечник трости в замочную скважину, дверь без труда отворилась и впустила достаточно дневного света, чтобы можно было увидеть двух человек, лежавших на большой кровати.

— Вы не могли бы получить более убедительных доказательств!

— Я это знал. Эта женщина — моя жена; исполняйте свой долг, а поскольку моё присутствие становится излишним, я удаляюсь.

— Ещё нет, нужно, чтобы она, в свою очередь, узнала вас.

В тот момент, когда я собирался назвать своё звание и причину моего посещения, пара проснулась.

Мужчина, не меньше моего удивлённый тем, что узнал во мне коллегу, произнёс моё имя, а женщина сказала только: «Мой муж!»

Прежде чем он удалился, я попросил друга префекта прислать мне экипаж.

Оставшись с любовником и его возлюбленной, я услышал, как тот обратился ко мне тоном одновременно ироническим и печальным: «Вы должны были меня предупредить, и если ваше рвение побуждает вас застигать товарища на тайной вылазке, то такой приём совершенно лишён деликатности, и меня это тем более удивляет, что прежде вы не давали мне повода судить о вас подобным образом. Я не жалею об утрате своего положения: я молод и холост и сумею восстановить его, но меня охватывает волнение при мысли, что мадам может счесть меня вашим сообщником, хотя я остаюсь её сообщником».

— Избавьте меня от нравоучения, к которому располагают обстоятельства: наш начальник сам этим займётся, а моё поведение оставьте в покое, оно столь же безупречно, сколь мало безупречно ваше. Что же касается моей деликатности, судить о ней вы будете впоследствии, а поскольку вы заговорили со мной в таком тоне, добавлю, что я нахожусь здесь на основании надлежащего судебного распоряжения и получил предписание установить в этой лавке, превращённой в спальню, факт супружеской неверности. Неужели вы станете оспаривать вещественные доказательства?

Судебное распоряжение не называет никаких имён, а в ордере, касающемся соучастника, стоит пометка: «Неизвестный». Этот неизвестный оказался коллегой; как, по-вашему, я мог это предугадать?

— Я попался вдвойне: вместо того чтобы ловить, поймали меня.

— Не понимаю.

— Уже шесть недель у меня имеется такое же распоряжение, как это, датированное вчерашним днём…

— И которое заявитель только что передал мне, когда мы выходили из экипажа.

Искусно задуманная комбинация была исполнена во всей полноте.

— Вы знаете мужа?

— Очень мало.

— Он близкий друг префекта. Они обращаются друг к другу на «ты».

— Ещё со времён адвокатской практики.

— Когда вы познакомились с мадам?

— Два месяца назад.

— Где, когда и каким образом?

— В комиссариате, куда она пришла рассказать мне, что муж велел следить за ней людям из частных агентств. «Вот уже пять раз, — уверяла она меня, — я ухожу от него, а он принимает меня обратно; я больше не желаю с ним жить и решилась покончить с собой, если меня заставят вернуться в супружеский дом».

В тот вечер я дежурил в Опера-Комик и из галантности предложил ей свою ложу; она согласилась, и вы видите последствия.

Я был знаком с мадам восемь дней, когда получил уведомление явиться в прокуратуру. Помощник прокурора первого отделения передал мне касавшееся её судебное распоряжение, к которому прилагались два ордера.

Желая избавить нас от затруднений, я посоветовал мадам вернуться к своей семье. Она должна была отправиться туда завтра.

— Что вы намерены теперь делать?

— Отвести вас к префекту полиции.

— В ордерах на привод не указано ни одного имени.

— Впишите в них сведения о своей личности и исполните их.

— Вы шутите, дорогой друг, но моё увольнение, несомненно, неизбежно.

— Может быть?

— Это «может быть» предполагает серьёзное сомнение.

— Которое может разрешиться в вашу пользу, если вы сумеете правильно себя повести. Дайте мне вашу карточку, я напишу на ней одну дату и три имени. Преступное деяние, совершённое в этот день первыми двумя названными лицами, похоже на то, ради которого я нахожусь здесь. Тогда крест на груди человека, имя которого стоит третьим, перестанет вас удивлять.

— Это орден за супружескую неверность.

— Никогда не говорите, откуда получили эти сведения, и постарайтесь воспользоваться ими осторожно, в подходящий момент.

Пока шёл этот разговор, нарушительница закона поспешно привела себя в порядок и, усевшись на диван, стала дожидаться окончания происшествия, к которому, судя по её равнодушному виду, её можно было счесть совершенно непричастной.

Когда обычный протокол был составлен, мой коллега попросил свою любовницу поставить под ним подпись.

Она отказалась исполнить эту формальность, сказав: «Мой муж — лучший из людей, но он ничего не понимает в натуралистической супружеской неверности».

— Я тоже ничего в ней не понимаю, мадам, и добавлю: ваш муж прав, называя вас невменяемой, ибо вы, по-видимому, утратили нравственное чувство.

— В известные периоды, — живо ответила она.

Это были последние слова, которыми мы обменялись.

Когда мы прибыли в префектуру, я вспомнил о пакете, который префект поручил мне вручить сразу после исполнения моего поручения комиссару полиции квартала… Этим должностным лицом был не кто иной, как мой арестант. Он вскрыл конверт, в котором находилось письмо с приглашением немедленно явиться в кабинет префекта.

— Можете ли вы по-прежнему сомневаться во мне? — сказал я ему. — Взгляните на конверт: на нём нет адреса, а на листе бумаги указаны дата и час его передачи мне, то есть сегодня на рассвете.

Мой коллега протянул мне руку, и я оставил его вместе с соучастницей в кабинете секретаря префекта, которому передал относящиеся к ним процессуальные документы. Меня вызывали телеграммой прокурора Республики, и мне пришлось отправиться в Вильтанёз, чтобы встретиться со следственным судьёй, которому поручили разыскать виновников таинственного преступления.

Когда я вернулся в одиннадцать часов вечера, меня ожидало письмо, в котором мой коллега среди выражений благодарности рассказывал мне о своём разговоре с префектом.

Вот приблизительное содержание этого письма:

«Приняв меня, высокий начальник без всякого вступления потребовал объяснений моего поведения, которое он предусмотрительно не стал никак характеризовать.

— Оно, — ответил я, — изложено в протоколе моего коллеги, который я подтверждаю как соответствующий истине… Я смиренно ожидаю своего приговора.

Я думал, что, сразу перейдя к делу, избавлю себя от неизбежной проповеди. Она оказалась короткой, изобиловала блестящими риторическими фигурами и закончилась словами: „Характер ваших обязанностей заставляет вас защищать честных людей от воровства и несправедливости, и я сожалею, что судебный чиновник, которому предстоит будущее, на время забыл об этом“.

Как человек выдающийся, гибкий, ловкий и проницательный, он сумел вплести намёки в свою остроумную тираду.

Я воспользовался этим, чтобы намекнуть, что в наше время супружеская неверность рассматривается скорее как преступление против оскорблённого супруга, нежели против общества. Более того, в Англии присяжные уже ставят виновных в довольно приятное положение; они полагают, что супружеская неверность наносит мужу материальный ущерб и что он вправе получить возмещение, более или менее… почтенное по величине, но неизменно принимаемое. „Последнее моё вмешательство, — сказал я ему, — произошло восемнадцать месяцев назад и касалось шестнадцатилетнего мальчика, застигнутого в постели с женой своего хозяина, у которого он учился ремеслу. Этому очевидному преступлению не дали никакого хода. Между тем юноша был несовершеннолетним, а женщине исполнилось сорок шесть лет“.

Сегодня формальности, которые необходимо соблюсти, требуют множества хлопот, вынуждая мужа… удручённого мужа разносить своё несчастье из одного учреждения в другое. Прокуратура требует расследования за расследованием, и комиссар, которого наконец привлекают к делу и который может действовать лишь в установленные законом часы, то есть после восхода и до захода солнца, прибегает к таким мерам только в крайнем случае, отчего установление подобных преступлений становится всё более редким. Само правосудие последовательно смягчает наказания за супружескую неверность, и семейные несчастья никого не интересуют, а уж тем более парижан, которые не любят мужей, отправляющихся застигать своих жён при содействии судебной полиции.

„Парижане, — ответил префект, — слишком благосклонны к виновным женщинам. Что касается последовательных смягчений, то и у них должны быть пределы, и никто до вас не позволял себе заходить так далеко. Ваш случай, к счастью, единичен, я бы даже сказал — единственный“.

Припомнив карточку, на которой вы написали дату и три имени, я ответил:

— Я не смею утверждать, что память господина префекта в эту минуту ему изменяет.

— Продолжайте.

Я повиновался, рассказав историю того префекта, которого собственный комиссар полиции застиг на месте преступления супружеской неверности.

— Я об этом не знал, — сухо сказал высокий сановник.

Этот вопрос протягивал мне спасительную верёвку. Я за неё ухватился.

— Главное управление полиции безопасности, — сказал я, — вместо того чтобы затаить на него обиду, способствовало его продвижению по службе, назначив его центральным комиссаром.

— Стало быть, дело произошло в провинции?

— Я полагал, что уже указал место.

— Вы, оказывается, остроумны, господин комиссар?

— О, лишь в затруднительных обстоятельствах.

— Вроде нынешних, не так ли? Покончим с этим. Отныне вы прекратите всякие, прямые или косвенные, отношения с семьёй господина Икс…, не станете напоминать своим начальникам историю этого провинциального префекта и отправитесь в свой комиссариат ожидать моего решения.

— Какую линию поведения мне следует избрать по отношению к прокуратуре?

— Я сам повидаюсь с прокурором Республики вместе с моим другом, который должен отозвать свою жалобу, когда его жена прибудет к родителям».

В конце письма мой коллега сообщал, что навестит меня на следующий день.

В семь часов утра он явился ко мне домой.

Поговорив о событиях предыдущего дня, он рассказал мне, чтобы дополнить троицу серьёзных и нравственных судебных чиновников, что ему поручено преследовать известную сводницу, обвиняемую в систематическом склонении несовершеннолетних к разврату. Следствие, сказал он мне, поручено судье, которому предстоит вести дело против жены друга префекта, и этот судья только что оказался застигнутым при весьма странных обстоятельствах. Я знаю об этом от единственной свидетельницы, несовершеннолетней девушки, танцовщицы Оперы.

Она по меньшей мере в десятый раз явилась во Дворец правосудия, чтобы дополнить свои показания об активной роли, которую она играла в доме сводницы. Следственный судья велел своему секретарю выйти и попросил юную танцовщицу вместе с ним осмотреть вещественные доказательства — письма, портреты, находившиеся под печатями, а также альбомы непристойных фотографий, изъятых в доме сводницы.

Опечатанные вещи находились в маленькой комнате рядом с кабинетом следователя, куда несовершеннолетняя без труда позволила себя отвести. Беседа была продолжительной и настолько интимной, что глава прокуратуры застал их в самый пикантный момент. Он принёс якобы особое дело, требовавшее срочного ознакомления, а в действительности был предупреждён о поведении этого судьи. Положив дело на стол, он сказал:

«Право же, сударь, вам следовало бы соблюдать осторожность и задвигать засов».

Не растерявшись, тот будто бы ответил: «Это упущение позволило вам прервать откровения. Мадемуазель сообщала мне, что собирается получить ангажемент в Брюсселе, чтобы избежать всякого рода неприятностей».

«Чтобы вывести меня из затруднения и облегчить задачу префекта, который обещал походатайствовать за меня перед прокурором Республики, я был бы вам очень обязан, если бы вы повидались с ним до полудня и побудили его выслушать юную танцовщицу. Она подробно подтвердит ему историю, приключившуюся с моим судьёй».4

Провожая коллегу, я посоветовал ему надеяться: непогрешимости не существует ни у людей, ни у вещей, и все мы подвластны влиянию человеческих страстей и порывов.

II

ДЕПО

Старое и новое Депо. — Пистоль. — Залы. — Камеры. — Умалишённые. — Численность заключённых. — Переходной мостик. — Скопления человеческой плоти. — Арестованные. — Этапы. — Полицейский комиссариат. — «Виолон». — «Салатная корзина». — Дежурная служба. — Поступление в тюрьму. — Канцелярия. — Ростомер. — Обыск. — Распределение. — Кажущаяся аристократия. — Зал «маленьких чёрных костюмов». — Режим питания. — Помощники. — Выкликальщики. — Подмены. — Удивительные сделки. — Полиция в казарме. — Белые лошади. — Безумная девственница. — Колибри и Портос. — Двоемужница. — Два мужа. — Мужчины и женщины у позорного столба с прялками и шляпами. — Дети, которых эксплуатируют. — Маленькая цветочница. — Сёстры Марии-Иосифа. — Соблазнительница с улицы Венеции. — Ирма-Беззубая. — Гулящая женщина из ночных ресторанов. — Следственный кабинет. — Вереница преступников. — Величие и падение. — Пьяница и убийца. — Облавы. — От пятидесяти до шестидесяти тысяч постояльцев. — Злоупотребления при отправке в Депо. — Мятежные выкрики. — Полицейские комиссары. — Тайные агенты. — Последствия заключения. — Полумрак. — Вечная ночь.

Между массивными, толстыми сводами, среди высоких стен, почерневших от времени и не допускавших побега через них, находились два зала, выходившие в тесные дворы, неподалёку от резиденции префекта полиции и составлявшие то, что называли старым Депо. До 1830 года эти два обширных прямоугольных помещения, холодные, тёмные, сырые, с каменными полами, противоречившие всяким требованиям гигиены и санитарии, служили местом временного содержания людей, задержанных во время обходов и патрулирования. По всему периметру в них стояли откидные нары, именовавшиеся «по образцу Файяра»; утром их поднимали и закрепляли рядом цепочек с висячими замками, так что они превращались в сиденья, на которых арестанты могли расположиться. За небольшое вознаграждение четверо заключённых очищали ночные судна и приносили миски, наполовину наполненные постным бульоном. Эта жидкость и чёрный хлеб составляли пищу арестантов. Платных отдельных камер было немного, и поэтому директору приходилось постоянно заполнять оба зала: один предназначался мужчинам, другой женщинам. Не делая никаких различий между разрядами арестованных, надзиратели набивали помещения заключёнными; людей, привлечённых к ответственности за оскорбления, брань и сопротивление полицейским, помещали вместе с бродягами, нищими и профессиональными ворами.

Если Шатобриану удалось избежать ужасов такого совместного содержания, то лишь потому, что при нём нашлись деньги, необходимые для получения преимуществ пистоли5. Сколько выдающихся людей, сколько политических деятелей прошло через это страшное место!

Начиная с 1850 года неудовлетворительное устройство Депо исчезает. Расширяясь, оно подвергается значительным преобразованиям: в него наконец проникают воздух и свет; однако, несмотря на все мыслимые усилия, тень от окружающих зданий навсегда помешает появлению там солнца. Для больных постояльцев и тех, у кого обнаруживаются признаки душевного расстройства, действует прекрасно оборудованный лазарет с отдельным входом. В камерах, расположенных на первом этаже, кровати установлены очень низко. Другие, более многочисленные камеры позволяют изолировать как опасных преступников, так и лиц, арестованных в административном порядке или по судебному предписанию.

Депо, построенное в пределах самого Дворца правосудия, занимает пространство между площадью Дофин и Сент-Шапель. Со стороны набережной Орлож находится мужское отделение, а со стороны набережной Орфевр — женское. Общие залы простираются по обе стороны большой каменной лестницы, обращённой к Новому мосту, и под нею; свет проникает туда через широкие застеклённые проёмы, образующие потолок, но не имеющие ни одной открывающейся створки. Воздух обновляется при помощи вентиляторов. Залы распределяются следующим образом:

ДЛЯ МУЖЧИН

Залы

По норме

Фактически

Нар

Общие

180 заключённых

250

44

Для стариков

50

70

44

«Маленькие чёрные костюмы»

50

70

28

Для больных

6

6

—

Для заблудившихся детей или детей на попечении

7

7

—

Всего

293 заключённых

403

116

ДЛЯ ЖЕНЩИН

Залы

По норме

Фактически

Для пропавших женщин

32 заключённые

40

Для «девиц»

28

50

Лазарет

8

8

Всего

68 заключённых

98

В мужском камерном отделении имеется десять двойных камер и семьдесят одиночных; в женском их девяносто шесть, из которых четырнадцать заняты сёстрами конгрегации Марии-Иосифа, исполняющими внутреннюю службу; всего получается сто семьдесят две чистые, проветриваемые камеры длиною три метра пятьдесят сантиметров и шириною два метра. Семьдесят восемь из них предназначены мужчинам, восемьдесят две — женщинам, а двенадцать отведены умалишённым обоего пола. Обстановка чрезвычайно скудна: железные кровати, откидные доски, деревянные табуреты, прикреплённые к стене цепью, чтобы у заключённых не возникло желания использовать их против надзирателей. Дневной свет поступает сверху через небольшое верхнее окно-люк. По углам можно увидеть маленькую уборную английского устройства и отопительный прибор, предназначенный зимой для обогрева, а летом — для подачи пригодного для дыхания воздуха. Над столами укреплена газовая горелка; из-за темноты она остаётся зажжённой, можно сказать, почти постоянно.

Обитатель камеры подвергается наблюдению через смотровое отверстие с линзой, расположенное на двери над окошечком.

Когда ему нужно связаться с надзирателем, он приводит в действие сигнал вызова — нечто вроде железной пластинки, которая, опускаясь, издаёт резкий стук, выступает наружу и указывает номер камеры.

Средняя ежедневная численность содержащихся в Депо составляет пятьсот человек; следовательно, невозможно предоставить каждому из них отдельную камеру, и приходится размещать их в общих залах, которые, как известно, вместо двухсот девяноста трёх мужчин вмещают более четырёхсот. В женском отделении переполнение относительно менее заметно. Вместо шестидесяти восьми подследственных женщин там содержат около сотни.

Депо напоминает дом, в котором останавливаются на ночь. Едва камера освобождается от одного жильца, как в неё вселяется другой. За мошенником следует фальсификатор, за фальсификатором — вор, за вором — убийца.

Два самых больших зала, ужасных на вид, особенно по утрам, снабжены переходным мостиком, на котором постоянно находится надзиратель. Защищённый от толчков и ударов, он возвышается над всем, наблюдает и следит за этими грудами испорченной человеческой плоти, живыми отбросами, собранными за вечер и ночь на мостовых Парижа и департамента Сены. Эти различные лица, воплощения нищеты и порока, представляют самое странное зрелище. Общий вид, весьма любопытный, поражает и приводит в уныние.

Депо, где никто не работает, служит прихожей для других тюрем; это печальная, но несомненная необходимость, вполне отвечающая смыслу и значению своего названия. Вот почему: если бы это была обычная, а не временная тюрьма, ни один обвиняемый не мог бы быть принят в неё и оставлен там иначе как на основании ордера на арест; но это лишь обширная темница, выстроенная так, чтобы исключить всякую возможность побега, и приспособленная для приёма лиц, временно взятых под стражу, которые в течение сорока восьми часов должны предстать перед следственным судьёй, чтобы либо выйти на свободу, либо быть направленными в одну из парижских тюрем, когда будет установлено их положение с точки зрения уголовного закона. Таким образом, обвиняемые находятся там на временном содержании.

Всякий человек, задержанный на улице, немедленно препровождается стражами порядка к полицейскому комиссару, который составляет обычный протокол со слов агентов. В нём должны содержаться ответ обвиняемого и краткие сведения, необходимые для формирования убеждения судей.

Этот документ составляет первую бумагу судебного производства. По исполнении этой формальности виновника правонарушения направляют в полицейский пост, снабжённый камерами для задержанных, или «виолонами»6, где он нередко по нескольку часов дожидается проезда арестантской кареты, известной под названием «салатной корзины»7; в полдень, в три часа, в шесть часов вечера и в полночь она перевозит заключённых, доставляя их на набережную Орлож, в Дежурную службу. Само название означает, что эта служба доступна публике днём и ночью. Действительно, там постоянно находится главный инспектор, которому подчинены агенты в штатском платье, и в его обязанности входит давать справки лицам, желающим узнать, заключён ли под стражу тот или иной человек. Только он может знать это с достоверностью, поскольку записывает в ведомость задержанных, которую каждое утро передают префекту полиции, имя и прочие сведения о задержанном, причину ареста и квартал, куда его доставили. По окончании этой работы протоколы и вещественные доказательства, которые можно перевезти, в срочном порядке направляются комиссарам, производящим допросы, а двое служащих ведут арестанта в Депо, передавая в канцелярию следующий документ:

Директор примет такого-то ........, в возрасте ........, родившегося в ........, департамент ........, и будет содержать его там до особого распоряжения.

Главный инспектор.

На полях предписания о приёме указывается правонарушение, послужившее причиной заключения. Делопроизводитель, действуя по доверенности директора, выдаёт инспекторам расписку и вступает во владение новым постояльцем, которого затем ставят к ростомеру, где тщательно измеряют его рост, записывают приметы лица, шрамы и особые признаки и заносят всё это в книгу заключённых, каждая страница которой заверена генеральным секретарём префектуры полиции. Генеральный прокурор подписывает только книги регистрации заключённых в следственных тюрьмах.

Когда эта формальность закончена, начинается работа надзирателей; постоялец переходит в их распоряжение, они внимательно осматривают его и заставляют раздеться для установленного обыска, чтобы выяснить, не было ли при осмотре одежды в полицейском посту допущено упущений, которые могли бы представлять опасность. Обувь, головные уборы и вещи подвергаются тщательному обыску, и всё, что могло бы причинить вред самому человеку или его товарищам, сдаётся в канцелярию, как и суммы свыше десяти франков.

После обыска подследственный снова надевает одежду и покидает комнату осмотра в сопровождении надзирателя, который помещает его в камеру или вталкивает в один из общих залов, поспешно захлопывая дверь, чтобы избежать жалоб.

Вновь прибывший пополняет толпу оборванцев, тесно прижатых друг к другу, и новые товарищи нередко встречают его непристойными шутками. Вокруг него собираются группы; через несколько минут происходит слияние с остальными.

В Депо прибывают вперемешку самые разные люди, особенно с полуденным обозом, более многочисленным и пёстрым, поскольку он представляет собой результат облав, проведённых вечером и ночью; в нём находятся люди, которые выходят на улицы и показываются там в часы, когда работающие возвращаются домой отдыхать. Забота о разумном распределении возлагается на директора, который один вправе судить о положении содержащихся под стражей. Если камер не хватает или человек боится тишины и одиночества, директор должен, из соображений приличия, выбрать для него самое чистое место и наиболее подходящую категорию в общих залах, где люди спят одетыми — либо на нарах, либо на соломенных тюфяках, брошенных на пол. Даже в Депо существует видимость аристократии, поскольку приходится разделять обвиняемых на категории по тому, насколько хорошо они одеты, и зал «маленьких чёрных костюмов» служит тем, кто заботится о своей опрятности.

После обыска вновь прибывший подчиняется режиму питания, одинаковому для всех тюрем департамента Сены. Ежедневно он получает 750 граммов серого хлеба, испечённого накануне в заведении Сен-Лазар. По понедельникам, вторникам, средам, пятницам и субботам ему дают пять децилитров постного бульона и четыре децилитра гороха, фасоли, чечевицы, картофеля или риса. По воскресеньям и четвергам полагается пять децилитров мясного бульона и 125 граммов варёной говядины, которую подают горячей.