Мои понедельники в тюрьме

Гюстав Масе

Мои понедельники в тюрьме

ПАРИЖСКАЯ ПОЛИЦИЯ

МОИ ПОНЕДЕЛЬНИКИ

В ТЮРЬМЕ

ПАРИЖСКАЯ ПОЛИЦИЯ

МОИ ПОНЕДЕЛЬНИКИ

В ТЮРЬМЕ

Г. МАСЕ

БЫВШИЙ НАЧАЛЬНИК СЫСКНОЙ СЛУЖБЫ

ПАРИЖ

Г. ШАРПАНТЬЕ И К°, ИЗДАТЕЛИ

УЛИЦА ГРЕНЕЛЬ, 11

1889

Все права сохранены

Вам, криминалистам, историкам, физиологам, моралистам, филантропам, врачам, я предлагаю эти исследования. Они принадлежат вам по полному праву. Какие выводы, какие законы, какие средства против зла сможете вы из них извлечь?

Г. МАСЕ

МОИ ПОНЕДЕЛЬНИКИ В ТЮРЬМЕ

I

МЫШЕЛОВКА

Друг префекта. — Тюремный ключник. — Конфликт. — Министерство внутренних дел и префектура полиции. — Тюремный мир. — Публичное нарушение благопристойности. — Пьяный обвиняемый. — Мышеловка. — Тридцать шесть стёкол. — Самоубийство ребёнка. — Ответственность. — Мемеш-пьерёз. — Труп неизвестного. — Устройство тюрем. — Лазарет. — Пища. — Врачи. — Аптекари. — Абсент. — Вор, германский подданный. — Ни побега, ни самоубийства. — Летняя жара. — Директора. — Поклон ниже поясницы. — Избитый осуждённый. — Полицейских — в берлогу. — Мои понедельники в тюрьме. — «Приятное общество» в камере. — Патологический случай. — Два комиссара полиции лицом к лицу. — Орден за супружескую неверность. — Парижане и виновные женщины. — Серьёзные и нравственные магистраты. — Несовершеннолетняя танцовщица Оперы. — Психологический момент. — Откровения.

Около двух часов ночи, разбуженный сильным звонком, я поспешно оделся. Посланец префекта явился за мной; я откликнулся на этот вызов и застал главного начальника за доверительной беседой с человеком, который был мне не совсем незнаком.

— Узнаёте моего друга? — спросил меня префект, указывая рукой на этого бывшего чиновника.

— Несмотря на его недолгое пребывание в Управлении, я его не забыл.

— Ему необходимо ваше официальное содействие, чтобы положить конец положению, в котором он постоянно пребывает, и на месте он передаст вам судебные документы, необходимые для ваших действий. Вы задержите, каковы бы ни были их звания, лиц, указанных в ордерах, приложенных к постановлению судьи, и прежде всего не проявляйте никакого снисхождения.

Когда вы закончите установление обстоятельств, вам следует отправиться в комиссариат квартала… и сказать вашему коллеге, что я его жду; это письмо на его имя упростит дело.

Префект взял со своего стола конверт без надписи, запечатанный красным сургучом, и протянул мне.

— Присядьте до самого отъезда, время которого я оставляю за собой право назначить.

Затем он обратился к своему другу с вопросом:

— Ты разрешил разногласие, существующее между министерством и моей префектурой?

— Да, и в твою пользу, только посоветуй директору Ла-Рокетт быть поменьше тюремным ключником. Он оценил это дело по собственной мерке, и ты согласишься со мной, между нами говоря, что из этого маленького человека нельзя извлечь ничего великого.

— Разве что крепкую хватку.

— Если бы она ещё была разумной, осмысленной; но он, по своей печальной привычке, грубо поднял вопрос о первенстве, который уже в различные времена и в административной сфере становился источником конфликтов. Признаюсь, что в качестве арбитра мне пришлось, чтобы решить дело в твою пользу, рассматривать практику, которой следовали до сих пор, скорее как полезное беззаконие, нежели как установленное законом право.

— Напротив, я утверждаю, что среди моих полномочий нет ни одного более прочно установленного. Незаконные средства, о которых ты говоришь, свойственны полиции и не могут быть подробно изложены в текстах законов.

— Я это отлично знаю, чёрт возьми! Потому-то я и не выходил за пределы принципиальных вопросов. Поверь мне, не слишком полагайся на этот успех; за тобой следят, Министерство внутренних дел хочет изменить общий дух, с которым префектура полиции подходит к управлению тюрьмами департамента Сены. Оно желает завладеть этой службой, и под миролюбивой видимостью замысел скрывают, одновременно набивая дела исправительных учреждений документами, предоставляемыми некоторыми директорами, которые тайно содействовали бы этому предприятию.

— С какой целью?

— Избавиться от твоего невыносимого ига, иметь только одного хозяина: министра.

— Мне была неизвестна эта подробность.

— Так ты ничего не знаешь?

— Я префект полиции.

— Этого достаточно.

— Я признаю, что тюремный мир переживает череду тревожных происшествий, а высшая комиссия, подкомиссия и генеральные инспекторы, неизменно находящиеся начеку, всё ещё ищут средство, которое положило бы им конец. Персонал до сих пор казался мне преданным делу; он, как и все прочие мои службы, находится под постоянным наблюдением, сопровождаемым серьёзным контролем. Я пытаюсь выяснить, происходит ли нынешнее зло от нового внутреннего устройства, от вынужденного совместного содержания заключённых или от смягчений, предоставленных арестантам. Никогда, ты это знаешь, у нас не было столько заседаний, докладов, введённых улучшений, принятых решений, высказанных пожеланий, и вместо появления нравственно исправляющей идеи мы видим, как постыдный тюремный порок бесстыдно выставляет себя напоказ. Восемь дней назад в общей зале Депо трое человек были застигнуты при совершении публичного нарушения благопристойности, и то же самое происходит в других тюрьмах.1

Обвиняемые обычно бывают взволнованы, но это волнение, как правило, вызвано приближением судебных прений, в которых им отведена главная роль. В прошлый понедельник один из них, сильно возбуждённый своим состоянием, близким к опьянению, не смог выдержать заседания суда присяжных. Председатель был вынужден отложить дело до следующей сессии.

И после этого ещё утверждают, будто было бы бесчеловечно отказывать в вине людям, лишённым воздуха и свободы.

Директор уверял меня, что видел, как обвиняемый вышел из своей камеры, и последовал за ним по лестнице, ведущей из Консьержери в залы судебных заседаний. Ты знаешь эту лестницу с каменными ступенями, узкую, извилистую, без площадок для отдыха? Так вот! Заключённый поднялся по ней без малейшего колебания. Чем же объяснить его опьянение перед присяжными?

Сегодня мне сообщают о двух самоубийствах: неизвестного в Депо и ребёнка в отделении того же Депо.

— Ты хочешь сказать, в мышеловке?

— Или в «тридцати шести стёклах».

— Я никогда не понимал, почему оба эти названия применяются к этому транзитному помещению, предназначенному исключительно для заключённых, ожидающих явки либо к следственным судьям, либо на скамьи исправительного суда?

— Это по вашей части, господин начальник Сыскной службы, просветите нас:

— С удовольствием. Камеры этой маленькой тюрьмы, о которой публика не знает, расположены под помещениями исправительного суда. Воздух и дневной свет проникают в них через отдушины, искусно скрытые в стенах, выходящих фасадом во двор и на улицу Сент-Шапель. Это отделение Депо построено на том месте, где в 1560 году находилась темница, вырытая ниже уровня Сены, и в которой, согласно преданию, мыши заживо грызли заключённых. Отсюда и её название — «мышеловка».

Из-за скудного света, проникающего внутрь камер, двери застеклены тридцатью шестью маленькими стёклами. На арестантском жаргоне «выйти из тридцати шести стёкол» означает: «Я видел „любопытного“ (судью)» или «Меня приговорили к одному или двум годкам» (годам тюремного заключения).

— Сколько лет было ребёнку, покончившему с собой? — снова спросил друг префекта начальника Сыскной службы.

— Двенадцать лет.

— Известно ли, какая главная мысль внушила ему этот отчаянный поступок?

— Страх смерти. Это был пегрио (маленький воришка), пойманный под прилавком, где он спрятался, намереваясь взять деньги из кассового ящика.

Сообщники и содержавшиеся вместе с ним арестанты, задержанные по его показаниям, поразили его воображение, передав ему записку приблизительно следующего содержания: «Ты предал товарищей и нарушил своё слово, свои клятвы, ты должен умереть, и мы придём посмотреть, как твоя голова упадёт под ножом гильотины». Эта записка была найдена у его ног; она была датирована тем же днём, и заключённый, должно быть, получил её утром, когда поступил в мышеловку.

Поскольку следственный судья его не допрашивал, до пяти часов вечера он никого не видел. Одиночество, нарисованная красными чернилами гильотина на письме с угрозами, крики «смерть коровам», которые он слышал среди непрерывного шума замков и засовов, должны были потрясти эту хрупкую натуру и вызвать сильное расстройство рассудка, и тогда он повесился, воспользовавшись тесьмой, которой был обшит его сюртук.2

— Можешь сказать мне, на ком лежит ответственность за это самоубийство? — спросил префект своего друга.

После минутного молчания тот ответил:

— На судье, который должен был заняться этим ребёнком, вместо того чтобы оставлять его семь часов подряд в таком месте, а затем на надзирателе — за его небрежность. Оба виновны в одинаковой степени.

— Какое обстоятельство послужило причиной другой смерти?

— Вечная история о незнакомцах, совокупляющихся, словно собаки, в общественных местах для прогулок. Я жду результатов контрольного расследования.

В этот момент вмешался начальник Сыскной службы:

— Если мужчина неизвестен, — сказал он, — то женщину вы знаете, это «пьерёз», и эта пьерёз не кто иная, как «Мемеш», посетительница папаши Люнетта, более готовая к смерти, чем к любви. Вы видели её пьяной, лежащей вдоль сточной канавы на улице Труа-Порт. Во время моего посещения Депо я выслушал её; она, как, впрочем, и всегда, не смогла сообщить никаких сведений о человеке, которого завлекла в окрестностях Люксембургского сада; она только и умеет, что показывать пятифранковую монету и повторять: «Посмотрите на прекрасную луну, это для папаши Люнетта», а затем, тяжело вздохнув, добавляет: «Здесь не продают водки».

Протоколом установлено, что городовые, укрывшись за статуей маршала Нея на перекрёстке Обсерватуар, увидели и засвидетельствовали недвусмысленные действия, совершавшиеся над человеком, которого она называет «своим богатеем».

Я захотел увидеть этого возлюбленного Мемеш, который, не произнеся ни слова, сумел сразу по прибытии в Депо нанести себе смертельную рану тонким острым лезвием маленького перочинного ножа американского производства с рукояткой из слоновой кости.

У этого человека не было при себе документов, но он мог быть известен нашей службе, и я захотел это выяснить. Директор отказал мне в осмотре трупа без распоряжения, подписанного вами.

— Значит, вы не пользуетесь правом ни большого, ни малого доступа в тюрьмы департамента Сены?

— Двери передо мной едва приоткрывают, а на сей раз их упорно держали запертыми.

Чтобы оправдать своё присутствие во владениях господ директоров, я предусмотрительно запасаюсь административными и судебными документами, дающими мне право видеть и выслушивать обвиняемых; таким образом я избегаю споров.

— Я узнаю, что в этих учреждениях действительно царит брожение, которое всё более усиливается как в Париже, так и в провинции. Повсюду сообщают о происшествиях самого разного рода: это угрозы, отказы повиноваться и, к несчастью, бунты, сопровождающиеся покушениями на убийство надзирателей. Следует ли приписывать это неповиновение недостаткам, присущим устройству тюремной системы, или особенно серьёзной небрежности? Во всяком случае, настало время изучить средства, способные прекратить это брожение.

— Раз уж мы говорим откровенно, позвольте указать вам один путь.

— С удовольствием.

Вступая в должность, всякий префект полиции посвящает свои первые посещения заключённым; поступая иначе, он не исполнил бы своего долга. По примеру ваших предшественников, и даже чаще их, вы старались разобраться во внутреннем устройстве тюрем; вы полагали, что постигли его тайну, поскольку в вашем присутствии двери легко открываются. Осмотрев всё, вы не узнали того, что вам было бы полезно знать, и не увидели того, что должны были увидеть. Так бывает и с государями, и с министрами во время поездок, которым показывают вещи и людей, всегда принаряженных по случаю. Высшим должностным лицам, как и вам самому, тюрьмы показывают в благоприятном свете, а об их посещениях, как и о ваших, неизменно деловых, слишком поспешных и, как правило, сопровождаемых свитой, известно заранее. Внешний вид здания не оставляет желать лучшего; дворы, камеры, лестницы, столовые и коридоры подметены, проветрены и имеют удовлетворительный вид. Положенные по уставу постельные принадлежности содержатся в образцовом порядке, а лазарет, натёртый, вычищенный и блестящий, заставляет вас признать, что гигиенические и санитарные условия в нём хороши. На кухнях вам докажут, что как следует приготовленная пища легко усваивается, и вы добросовестно проглатываете обязательную ложку супа. Вы пробуете такой аппетитный хлеб, кусок которого начальник ваших административных тюремных бюро велит ежедневно подавать себе; правда, он размачивает его в хорошем крепком бульоне или бордоском вине. При выходе вы пожимаете директору руку, поздравляя его с превосходным содержанием учреждения и с тем, как оно управляется. Разве не предоставил он вам все сведения после приёма, лишь с виду неожиданного, а в действительности подготовленного?

Но во время ваших сочувственных посещений, когда до вас не доходит ни одна жалоба, обнаруживали ли вы скрытые злоупотребления, порочные порядки, предосудительные поступки или хотя бы получали ли указания на их существование?

— Никогда.

— Между тем в некоторые дни суп отвратителен, хлеб сомнителен, а недостаточно проваренная пища позволяет заключённым осыпать головы надзирателей градом чечевицы и фасоли.

В лазаретах врачи не отличаются пунктуальностью, особенно по воскресеньям, и, чтобы их поощрить, один из них, несмотря на свою судимость, получил крест Почётного легиона. Большинство аптекарей не имеют дипломов, а заключённые, произвольно выбранные для работы помощниками, вместо того чтобы облегчать труд врачей, невольно отравляют больных.3

Вы, казалось, удивились, узнав, что обвиняемый мог явиться пьяным на заседание суда присяжных; случай этот не редок, поскольку абсент проникает и в тюрьму. Я несколько раз видел в руках заключённых флаконы, наполненные этим напитком, и, чтобы удостовериться, пробовал его.

Кстати о самоубийствах, напомню вам один случай с германским подданным, арестованным в гостинице «Континенталь» в тот момент, когда он похитил бумажник у секретаря посольства, проезжавшего через Париж. В бумажнике находились документы, имевшие дипломатическое значение. Вор попытался бежать; потерпев неудачу, он попробовал задушить себя, и по указанию прокуратуры я обратил на него внимание директора. — Вашим надзирателям, — сказал я ему, — не мешало бы установить за этим человеком тщательное наблюдение.

— Знайте, — ответил он мне назидательным тоном, — что из моей тюрьмы не убегают, и я ещё жду первого самоубийства.

— Вы могли бы ещё добавить, что ваши постояльцы так счастливы, что даже просят оставить их здесь, — и, поклонившись, я удалился.

Три недели спустя я узнал о самоубийстве обвиняемого, за которым вскоре последовали ещё две подобные смерти.

Письмо, написанное директором по этому поводу, было удручающим; он просил меня ходатайствовать перед следственными судьями, а из самолюбия, чтобы оправдать небрежность своего персонала и смягчить собственную ответственность, закончил следующими словами: «Что поделаешь, главная вина лежит на летней жаре!»

Большинство директоров ведут себя и важничают как мелкие самодержцы; даже их подписи претенциозны из-за чрезмерного обилия украшающих их росчерков. Один берёт заключённых и приспосабливает их к собственным нуждам. Это человек мягкий. Другой снабжает репортёров заметками и, чтобы облегчить себе доступ в театры, где ставят народные драмы, устраивает в своей канцелярии смотр заключённых. Актёры выбирают себе типажи. Это артист.

Третий, чтобы выставить перед высшим начальством свою энергию, выдумывает мнимые бунты, провоцирует неповиновение, оскорбляя своих постояльцев. Это человек пылкий, весьма суровый, которому недостаёт способности осознать собственное несравненное тщеславие, и это дерзкое тщеславие навлекло на него со стороны моего покойного предшественника, господина Клода, такой удар пониже спины, что несколько дней ему пришлось избегать сидячего положения.

Вместо частного административного расследования, настоящего поединка перьями, бывший начальник Сыскной службы, мало склонный к парламентским приёмам, но сугубо практичный, предпочёл это средство, тем более быстрое, что оно убедительно и остаётся тайной.

Но и это ещё не всё: я присутствовал при отвратительной сцене, разыгравшейся в кабинете одного из таких чиновников.

— Объяснитесь, — живо сказал префект.

— На основании судебного поручения я допрашивал осуждённых, и, поскольку этот директор претендует на право присутствовать при допросах, он без всякой причины грубо обрушился на самого молодого и наименее виновного из заключённых, приведённых на очную ставку. Тот ответил, неправильно, я согласен: «Я так же невиновен, как ваша супруга».

— Ах ты, мерзавец! Негодяй, вор, разбойник, ты смеешь впутывать имя моей жены в свои грязные дела!.. На!.. На!.. И сильные удары ногами и кулаками повалили несчастного юношу на пол.

Потрясённый таким поведением, я поднялся, чтобы схватить этого кулачного бойца, чей гнев уже не знал границ. Внезапная, непредвиденная расправа, учинённая этим администратором над несчастным беззащитным человеком, произвела на меня одно из тех мучительных впечатлений, которые время не стирает; такое не забывается, и я не могу войти в эту тюрьму, не вспомнив страшной, живой картины, свидетелями которой были надзиратели и сотрудники Сыскной службы. Какой странный пример подавал этот начальник своим подчинённым, и без того столь склонным к злоупотреблениям всякого рода! Содрогаешься при мысли о том, какие беззакония могут твориться за мрачными стенами исправительных учреждений.

— Этот директор уволен?..

— Одним из утешений, которые я унесу с собой в отставку, будет то, что я никогда не доносил на сотрудников префектуры полиции и не составлял на них рапортов, если только меня не принуждала к этому дисциплина. Вы первый, кому я рассказываю об этом происшествии из моей судебной практики.

— У избитого оставались на ногах деревянные башмаки?

— Заговорить об этой обуви значило бы указать тюрьму, и вы простите мне молчание, которое я желаю сохранить по этому поводу.

— Вы сказали, что заключённые были осуждёнными, этого мне достаточно.

— Я позволю себе со всем уважением заметить господину префекту, что ввиду большого перемещения арестантов в Париже осуждённые, даже рецидивисты, всегда имеются и в Маза, и в Ла-Санте, и в Консьержери.

— Это верно, и я не настаиваю, но могу ли я спросить вас, каковы ваши личные отношения с директорами?

— Затруднённые, напряжённые. Обычно тюремные служащие проявляют по отношению к муниципальной полиции намеренную недоброжелательность при малейшем случае. Я слышал в тюремных канцеляриях разговоры, содержание которых можно свести к следующему: «Когда мы перейдём в ведение Министерства внутренних дел, мы отправим полицейских в берлогу».

Это даёт представление об их желаниях и отношении к делу.

Письма, адресованные мне заключёнными, перехватывают, читают, снова запечатывают, и они доходят до меня — когда вообще доходят — лишь после нескольких проверок.

Несмотря на моё звание и находящиеся у меня судебные документы, я встречаю такие трудности, что постоянно откладываю момент проведения некоторых проверок. Мне предстоит одна важная, решающая проверка, которая может пролить свет на исполнителей преступлений, недавно совершённых в Париже, и я переношу её с недели на неделю. Между тем прокуратура требует её проведения.

— Где именно?

— В Маза.

— Мы отправимся туда вместе. Назовите мне день и час?

— Каждый понедельник я посещаю тюрьмы, в особенности Маза, где допрашиваю обвиняемых, относительно которых необходимо провести расследования. Я выбрал этот день потому, что суды не заседают, а большинство следственных судей отдыхают или работают у себя дома. В понедельник родственникам разрешено посещать заключённых, и я могу, не теряя времени, расспросить и тех и других; я избавляю полицейских инспекторов и арестантов от расходов на экипажи и разъездов, а главное — предотвращаю побеги.

В Депо каждое утро некоторые агенты осматривают лиц, задержанных накануне, которым выгодно скрывать свои подлинные имена и гражданское состояние. Нередко я присутствую при кратком допросе заключённых, и это шествие напоминает волшебный фонарь с преступными физиономиями.

Что же касается той необычной проверки, о которой я вам говорил, то её можно провести лишь после того, как погасят огни, в глубочайшей ночной тишине. Итак, вечер, выбранный вами, станет и моим.

Заглянув в свой ежедневник, префект записал в нём несколько слов и сказал: «В следующий понедельник я буду свободен и неожиданно приеду в два часа, затем в девять, а до того рассчитываю как-нибудь утром застать вас врасплох в Депо».

— Вы избираете именно тот путь, который я хотел вам предложить; внезапные посещения помогут вам увидеть то, чего обычно не видят. После «Приятного общества», которое вы изучали на улицах и которое живёт за счёт общества, подобно щукам в пруду, вы рассмотрите тех же злоумышленников в камерах, и, если вы хотите правильно их оценить, вам следует, насколько возможно, отказаться в их присутствии от собственного облика.

— Таково моё намерение. Я буду исполнять обязанности секретаря, а вы станете моим, когда я сочту своё вмешательство полезным.

— Думаю, господа, настал час, когда вам следует отправляться, моя карета вас отвезёт, а во избежание нескромных взглядов кучеру приказано остановиться позади церкви Нотр-Дам-де-Лоретт.

Путь был проделан быстро, и в указанном месте экипаж остановился. Друг префекта, по-дружески взяв меня под руку, наконец сообщил мне цель моего поручения. Разговаривая, мы подошли к закрытой лавке, вывеска которой гласила: «Моды» — слово было написано синими хрустальными буквами.

— Мы пришли, — сказал он, — и я особенно прошу вас избежать скандала. Моя жена принадлежит к весьма почтенной семье; она вышла за меня по собственной воле, я приготовил ей спокойную, счастливую жизнь, но особенности её организма вызывали сильные нервные расстройства, заканчивавшиеся тяжёлыми приступами.

Раба своих чувств, которыми она по природе не умеет повелевать, несчастная перестаёт отвечать за свои поступки, и, когда возникают припадки, подобные истерическим, она действует только по собственной прихоти. Это патологический случай.

Она молода, невысока ростом, немного полновата, довольно хороша собой; за десять лет это уже пятый раз, когда она меня покидает, а число её измен и вовсе не поддаётся подсчёту, к счастью, супружеская неверность не приносит потомства.

Я уже давно слыву не слишком строгим мужем; женатые друзья избегают меня, а остальные пользуются своим холостым положением и злоупотребляют моим тягостным положением, которому я намерен положить конец окончательным раздельным жительством. Дело подготовлено, и, чтобы избежать неизбежных проволочек и бесполезных споров, мне необходим официальный документ, удостоверяющий преступление супружеской неверности.

Под вымышленным именем она сняла эту маленькую лавку, превращённую в изящно меблированную комнату, где без разбора принимает моих друзей-холостяков и моих политических врагов, не говоря уже о незнакомцах вроде того, которого вам предстоит увидеть.

— В делах о супружеской неверности оскорблённый муж может добиться преследования своей жены, представив в доказательство преступления письма.

— У неё, в отличие от других женщин, нет мономании писать письма, и мне ни разу не удалось завладеть ничем, кроме ничего не значащих записок.

— Её любовники содержат её?

— Нисколько. В прошлом месяце она велела изготовить поддельный ключ и взяла пять тысяч франков из моего несгораемого шкафа.

— Прежде чем действовать, я должен задать вам вопрос: есть ли у вас оружие?

— Мы уже более двух часов вместе; разве я похож на человека, вынашивающего мысли о мести? При мне нет ничего, что могло бы вас встревожить, и я сопровождаю вас лишь для соблюдения формальности.

— У лавки, вероятно, несколько выходов?

— У неё всего один выход; я в этом удостоверился и добавлю, что изнутри нет засова. Вот старый наконечник трости, которым можно будет открыть дверь.