Мои понедельники в тюрьме

Заключённый, у которого есть деньги, может купить в тюремной лавке сверх установленного питания всё, что ему заблагорассудится, и цены на продукты вовсе не чрезмерны. Яйца и сардины стоят по десять сантимов за штуку, сельдь, колбаса и салат — по пятнадцать сантимов; артишоки, кровяная колбаса и сто граммов сыра грюйер или бри стоят двадцать сантимов; а за сорок сантимов можно позволить себе рагу из баранины, называемое «рататуй», в которое входят 150 граммов мяса без костей, 200 граммов картофеля и 10 граммов лука. Этот прейскурант вывешен на двери тюремной лавки и действует также в других тюрьмах.

У надзирателей в подчинении находятся помощники — люди, приговорённые к незначительным наказаниям за проступки, не представляющие никакой серьёзной опасности. Именно они подметают и выполняют грубую работу. В вознаграждение они получают немного денег.

Вслед за помощниками идут добровольные подручные, называемые «выкликальщиками». Такая должность существует только в Депо. Она состоит в том, чтобы помогать надзирателям, проводящим переклички и повторные переклички. Некоторые обвиняемые отказываются откликаться, предпочитая провести зиму в тюрьме, нежели оказаться снова на улице без работы и в ещё более беспомощном положении; тогда прибегают к последовательным перекличкам и выбирают в помощь надзирателям, чтобы повторять имена, молодых людей, чей твёрдый, звучный голос способен перекрыть шум. Выкликальщики получают двойной паёк, и их постоянно сменяют, чтобы предупредить всякий сговор с целью подмены лиц — явление, которое легко повторяется благодаря новому закону о преступлениях, обнаруженных с поличным. Случается, что несчастные, преследуемые за нищенство или бродяжничество, за сумму в 20, 30 или 40 франков принимают на себя дело о краже. Вор выдаёт себя за бродягу, а бродяга занимает место вора. На заседании по делам о преступлениях, обнаруженных с поличным, бродяга, мнимый вор, может получить шесть месяцев тюрьмы, тогда как вор, мнимый бродяга, выходит оправданным.

Эти удивительные сделки заключаются в общих залах, и, за редкими исключениями, обязательства исполняются.

Число поступающих в Депо и покидающих его заключённых весьма велико, и непрерывное движение требует от надзирателей предусмотрительных мер. Поэтому побегов можно не опасаться. С восьми до десяти часов утра производится обмен заключёнными с другими тюрьмами; затем необходимо выводить арестантов для доставки на заседания исправительного суда, на фотографирование, в службу Сюртэ. В одиннадцать часов начинается работа Малого паркета; в полдень — следственных судей; а в пять часов производится новый обмен с Маза и Сен-Лазаром.

Я часто присутствовал при прибытии и отправлении специальных карет, обслуживавших эти две тюрьмы.

Однажды утром я заметил префекта, осматривавшего слева от Депо место, предназначенное для новой префектуры, где с 1853 года велось строительство зданий. Он знаком велел мне подойти и, протягивая руку, сказал:

— Господин начальник сыскной полиции, выходят ли окна ваших кабинетов в этот центральный двор? На мой утвердительный ответ он добавил: «Никогда не удастся разместить здесь моё ведомство, участок кажется мне слишком тесным».

— Успокойтесь, — ответил я, — полиция ещё надолго останется в казарменном положении, муниципальный совет сделал её своей пленницей, и её судьба решена: она должна умереть. В этом, как и во многом другом, ваш коллега из Ратуши с ним согласен. Вот почему работы не продвигаются и ни вы, ни ваши преемники не сделаете это место своей резиденцией. Если префектура, это великое учреждение, против которого партийная вражда направляла столько нападок, всё ещё сохраняет жизненные силы, то этим мы обязаны вам, потому что при любых обстоятельствах вы умеете её защищать; однако она уже не соответствует своей задаче, ибо самое её сердце поражено опасным термитом, который подтачивает её изнутри. Когда корабль гибнет, каждый вправе высказать своё мнение, и часто общее спасение зависит от инициативы самого скромного матроса. Ваши моряки, я хочу сказать — ваши служащие, как правило, из боязни вызвать ваше неудовольствие не имеют смелости указать вам на разрушительную и тайную деятельность этого термита и, по-видимому, пребывают в полном неведении относительно этого разрушения, совершающегося медленно и обнаруживающего своё скрытое дело лишь в тот день, когда здание рухнет, но к тому времени главный виновник уже исчезнет, укрывшись за золотистым «сыром».

— О ком вы хотите сказать?

— О начальнике муниципальной полиции.

— Который является вашим начальником?

— К несчастью для службы, которую он парализует, делая вид, будто чрезвычайно о ней заботится.

— Вы объясните мне это позже, а пока я думаю о присоединении моей будущей резиденции к Депо, что позволило бы удобнее разместить женщин, стариков и особенно детей.

— Эта мысль кажется мне тем великодушнее, что солнечный луч наконец мог бы заглянуть и к ним.

— Что означает этот похоронный катафалк, запряжённый белыми лошадьми, который останавливается у входа в Депо?

— Он увезёт тело двадцатидвухлетней девушки, брюнетки, довольно хорошенькой, умершей спустя два часа после поступления в лазарет вследствие нервного и душевного заболевания. Она жила с бабушкой в скромном доме на улице Реколле в Версале и, воспылав страстной любовью к артиллерийскому лейтенанту, не смогла выйти за него замуж, так как не имела положенного приданого. Офицера перевели в другой гарнизон, она захотела последовать за ним и, поскольку её престарелая родственница противилась отъезду, исчезла, приехала в Париж, и позавчера мой коллега из квартала Сорбонны вынужден был отправить её сюда. Она укрылась в одной из часовен церкви Сен-Северен и не желала её покидать. На все вопросы она отвечала: «Я девственница, достойная его, он придёт. Я его жду». И после минутного молчания, во власти галлюцинации, добавляла: «Обвенчайте нас, вот мой супруг». При этом рукой она указывала на воображаемое существо. Болезнь была тем тяжелее, что она принимала это за действительность.

Разговаривая, мы подошли ближе к Депо, и его ворота отворились, пропуская гроб, за которым шли две женщины в траурных платьях. Старшая положила на гроб венок из белых бусин, а другая — букет цветов померанца. Похоронная процессия, покидая двор и направляясь к набережной Орлож, повстречалась с арестантской каретой, битком набитой женщинами, которые, довольные своим лечением в лазарете Сен-Лазара, распевали припев непристойной песни.

— Всегда этот закон контрастов, — сказал префект и добавил: — Инспекторы, которые сопровождали нас в наших поучительных прогулках по порочному Парижу и которых я вижу беседующими со стражем порядка, тоже последуют за процессией?

— Колибри и Портос?

— Именно.

— О, нет! Они ожидают женщину, обвиняемую в двоемужестве, которая должна находиться в арестантской карете. Эта карета обычно следует за той, которая предназначена для публичных женщин. Согласно приказу господина генерального прокурора, двоёмужница сегодня утром не сможет ни с кем общаться, и агентам поручено стеречь её до открытия заседания суда присяжных. Женщина, которую вы сейчас увидите выходящей из кареты, представляет собой самый странный, самый сложный тип авантюристки; её жизнь — целая одиссея. Во время многочисленных путешествий она, расточая свои прелести, успела перебрать мужчин почти всех национальностей. Теперь у неё два мужа, которые, в сущности, мужьями почти не являются. Один живёт в Лондоне, другой — в Бордо. В прошлом году на трансатлантическом пароходе, вышедшем из Нью-Йорка, она сумела внушить страстную любовь сыну гаврского судовладельца, который содержит её в княжеской роскоши и позволяет ей помогать своим мужьям. Лондонский довольствуется скромным содержанием, чего нельзя сказать о муже из Бордо, весьма требовательном и старающемся запугать её целой чередой писем, в которых говорится только о мести. Чтобы избавиться от него, она желает добиться признания недействительным второго брака, заключённого в Париже, и сама явилась обвинить себя в двоемужестве, ссылаясь на то, что лишь её первый брак, освящённый в Лондоне, действителен и что английский супруг требует её возвращения. В действительности цель, которой она желает достигнуть, — вновь обрести свободу.

— А пока, — ответил префект, — она находится под стражей и ведёт необычную игру.

— Которую она выиграет. Случаи двоебрачия становятся всё более редкими благодаря формальностям, которыми законодатель обставляет заключение брака, и уголовные суды всегда с колебанием выносят решения по этому правонарушению, за которое статья 340 Уголовного кодекса предусматривает каторжные работы на определённый срок.

Прежняя судебная практика приговаривала мужчин к галерам, женщин — к изгнанию, и тех и других, сверх того, в базарный день приковывали к позорному столбу: мужчин — с двумя прялками, женщин — с двумя шляпами, причём спереди и сзади у каждого висели надписи, сообщавшие причину осуждения.

— Сегодняшняя обвиняемая не подвергнется столь ужасным наказаниям.

Карета, привёзшая преступницу, остановилась, дверь открылась, подножку опустили, и первой женщиной, которую мы увидели выходящей, оказалась двоёмужница. Довольно высокая, с чёрными глазами, высоким лбом, маленьким ртом, из-под поднятых волос у неё выбивались естественные локоны. Стан был тонким, с прогибом в пояснице, а во всём туалете не было ничего экстравагантного.

— Она похожа на порядочную женщину, — сказал префект.

— Только похожа; ум у неё слишком уж заменяет сердце. Это ловкая комедиантка, которая благодаря памяти и бойкости языка прекрасно сыграет свою роль. Присяжные её оправдают, и этот вердикт позволит извлечь из папок Палаты депутатов законопроект о разводе.

Когда Колибри и Портос подошли, я передал им обвиняемую, поручив доставить её к присяжным.

Директор, предупреждённый надзирателем о присутствии префекта, присоединился к нам, и все трое мы вошли в Депо.

Осмотрев мужское отделение, префект подробно обошёл помещения и камеры, предназначенные для детей, пойманных с поличным при краже, бродяжничестве или нищенстве. Среди них он нашёл неисправимых девчонок восьми — десяти лет, болезненных, рахитичных, подобранных на бульварах Монмартр и Итальянцев, где они предлагали посетителям, сидящим на террасах кафе, украсить петлицы цветами.

— Какая судьба, — сказал он, — уготована этим маленьким существам, которых приучили к распутству, нищенству, воровству, лишили сознательного отношения к своим поступкам и развратили дельцы, доходящие в своём варварстве до того, что избивают их, если они не приносят домой денег, достаточных для содержания семьи? Материалы производства по их делам свидетельствуют, что, желая избежать побоев, они охотно позволяют полицейским патрулям себя задерживать. Мой генеральный контролёр уже начал расследования, и я намерен избавить этих детей от эксплуатации, от злоупотребления силой со стороны родителей, друзей или посторонних людей — их хозяев.

Правосудие располагает достаточными средствами против последних; к несчастью, оно наталкивается на отцовскую власть, поскольку Гражданский кодекс стоит на стороне отца и матери.

Недалёк день, когда общество, заменив недостойных родителей, создаст закон для защиты тысяч детей, которые, будучи изъяты из нездоровой среды, смогут стать добросовестными рабочими и честными женщинами.8

Родители, не исполняющие своих обязанностей, должны быть лишены своих прав.

— По-видимому, — добавил префект, — из одиннадцати маленьких торговок цветами, схваченных два дня назад возле церкви Мадлен, только одна упорно скрывает своё имя, и я удивлён, узнав, что мои помощники до сих пор не сумели ни разговорить её, ни выяснить место её жительства.

— Никто не приходил за ней, — ответил директор. В то же время он сделал знак маленькой девочке подойти. Она была бледнее и малокровнее остальных девочек, а ноги без чулок выглядывали из старых башмаков с расслоившимися подошвами.

— В донесении, — добавил он, — сказано, что в девять часов вечера в пассаже Пренс её оскорбляли и били братья её соперниц. Ей удалось вырваться, но они всё же гнались за ней по улице Ришельё, через Биржевую площадь, по улице Вивьен; однако, запыхавшись и совершенно выбившись из сил, она внезапно остановилась, чтобы опереться на колонну под портиком Божоле. Ноги больше не держали её, она соскользнула на каменный пол, выронив цветы, ставшие слишком тяжёлыми для её маленьких рук.

Агенты велели дать ей укрепляющее средство, а затем хотели отвести её домой. Она отказалась, отказываясь сообщить какие-либо сведения о себе. Полицейский комиссар отправил её в Депо как неизвестную, обвиняемую в нищенстве.

Префект наклонился и, взяв хрупкую девочку за руки, сказал ей:

— Вы здесь в первый раз?

— Да, сударь.

— Это родители посылают вас просить подаяния?

Мягким голосом она ответила:

— У меня осталась только мама, папа умер в больнице, вот почему я продаю цветы.

— Что делает ваша мать?

— Ухаживает за моей больной старшей сестрой.

— Какая у неё работа?

— Она шьёт брюки.

— Сколько она зарабатывает?

— Двадцать су, а этого недостаточно.

— Почему вы отказываетесь назвать её адрес?

— Её посадят в тюрьму. А я не хочу, чтобы с мамой случилось что-нибудь плохое.

— Она предпочитает оставить вас здесь?

— Когда сестра поправится, мама придёт за мной.

— А если вашей сестре станет хуже?

Девочка заплакала и сказала:

— Господь Бог этого не допустит.

— Вы верите в Него.

— О да! Он не дал мальчишкам убить меня, и я, как честная маленькая девочка, поблагодарила Его в молитвах.

— Но честные маленькие девочки никогда не лгут и называют адрес своей мамы.

Сильно взволнованная девочка спросила:

— Маму не посадят в тюрьму?

— Обещаю вам, и если всё, что вы рассказываете, правда, я дам ей сто франков, чтобы помочь выздоровлению вашей сестры.

Девочка назвала убогую меблированную гостиницу на бульваре Ла-Виллет, где в тот же вечер действительно нашли бедную вдову, жившую в нищете и не желавшую расставаться со своей тяжело больной старшей дочерью из страха, что та, подобно её мужу, умрёт в больнице.

— Сколько у вас потерявшихся детей? — спросил префект директора.

— Со вчерашнего утра поступило трое, за которыми ещё никто не явился, хотя Дежурная служба и Депо открыты днём и ночью для семей, разыскивающих малышей, потерявшихся в огромном парижском муравейнике; поскольку никто из них не смог сообщить ни своего имени, ни местожительства родителей, у каждого на одежде, посередине спины, пришит номер, позволяющий различать детей и узнавать место, где их нашли.

Войдя в женское отделение после осмотра мужского, директор сказал префекту:

— Насколько шумно в том месте, откуда мы вышли, настолько спокойно здесь. Ковровая дорожка, расстеленная посреди главной галереи, заглушает шум шагов, а порядок и тщательная чистота, поражающие посетителей, свидетельствуют о женской заботе; здесь ходят благоговейно, как в церкви, и по царящей тишине можно было бы подумать, что находишься скорее в монастыре, чем внутри тюрьмы.

— В монастыре, где нет добродетели, — с улыбкой ответил префект, но, заметив в полумраке три покрывала сестры-помощницы — синее, белое и чёрное, поспешил добавить: — За исключением персонала конгрегации Марии-Иосифа, который своей службой заслуживает всеобщее уважение, симпатию и почтение. Он оказывает драгоценную помощь и вам, и вашему коллеге из Сен-Лазара.

— Мы оба заинтересованы в том, чтобы сёстры оставались здесь, и я могу заверить вас, что заключённые этого отделения — как подследственные, так и зарегистрированные и незарегистрированные проститутки — относятся к ним с величайшим почтением. Никогда не бывает никаких замечаний по поводу их чёрных кашемировых платьев и белых чепцов, по краям которых прикреплены ниспадающие складками накидки. У этих святых женщин нет никаких развлечений, кроме часовни, а темнота, особенно густая в этой части Депо, настолько ослабляет их зрение, что они не могут выйти на яркий дневной свет без того, чтобы это не вызвало у них паралич сетчатки, ведущий к слепоте.

— Куда собираются направить эту группу женщин, стоящих неподвижно в несколько рядов?

— Они ожидают прибытия тюремного фургона, который, прежде чем увезти их, должен доставить из Сен-Лазара других женщин, выздоровевших и вновь способных продолжать своё небольшое ремесло под надзором медицинской службы.

И я прибавил, дополняя мысль директора: при содействии административной службы, которая, будучи бессильна искоренить публичный разврат, стремится по крайней мере сделать его чистым и неопасным для здоровья.

— Знаете ли вы, господин начальник Сюртэ, какое нарушение правил полиции нравов совершила вот эта женщина с лицом, покрытым красными прожилками, в жёлтой кофте, с волосами, сбившимися в пучок, и в стоптанных башмаках, словно только что вставшая с постели?

— Это старая беззубая женщина, откликающаяся на благозвучное имя Ирма-Огрызки. В таком наряде завсегдатайка улицы Венеции завлекает своих жертв среди не по годам развившихся учеников ремесленников, которых в этом квартале довольно много; поскольку она ещё слишком молода, чтобы её принудительно поместили в лечебное учреждение, администрация предоставляет ей тюремное пристанище на девять месяцев из двенадцати. Как видите, она спокойна, зная, что особенности её занятия требуют перевода из Депо в Сен-Лазар.

Вы только что сказали: контрасты повсюду; вот новое тому доказательство. Рядом с этой отвратительной мегерой взгляните на измятое шёлковое платье — в него одета гулящая женщина из ночных ресторанов; её шляпа, на которой единственное перо торчит, словно султан, криво надета на растрёпанные волосы; неподвижные глаза и восковой цвет лица придают её измученному облику вид сумасшедшей. Разодетая для удовольствий, она попадает сюда полумёртвой. Когда она вышла из отдельного кабинета, её ошеломил свежий воздух; она была настолько пьяна, что, увидев на бульваре Монмартр двух стражей порядка, совершавших обход, настойчиво и скандальным образом пыталась увести их к себе, предлагая на ужин креветок, оливки и ломтики колбасы, которыми были набиты её карманы. Человек, напоивший эту девушку, ещё ничтожнее её самой. Он известен, ибо она назвала его имя; это кутила из финансового мира, которому доставляет удовольствие спаивать продажных женщин, чтобы затем бросать их на улице. Он избежал преследования за злоупотребление доверием благодаря прекращению дела; но я не теряю надежды увидеть, как он и сам явится поправлять здоровье в тюрьму, носящую это название.

Раздался электрический звонок, возвещавший прибытие партии женщин из Сен-Лазара. Они вошли весёлые, смеющиеся, предъявляя дежурной сестре карточки, перечёркнутые синей или красной чертой, — отличительные знаки их положения зарегистрированных или незарегистрированных проституток. Последних, которым не полагалось жить вместе с остальными, как и подследственных, сразу отводили в камеры.

Обитательница улицы Венеции, завсегдатайка ночного ресторана и другие проститутки покинули тогда Депо, печальные и молчаливые, чтобы занять места своих товарок в перевозочном фургоне, который, наполнившись, вновь направился к исправительному заведению Сен-Лазар.

Прежде чем уйти, префект выразил желание присутствовать при кратких допросах арестованных, особенно тех, кому было выгодно скрывать своё настоящее имя.

Директор проводил его в комнату для допросов, где собрались молодые агенты Сюртэ, способные запечатлевать глазами и памятью облик заключённых, которые могли стать рецидивистами. Бригадир учил их узнавать уже судимых преступников, скрывающихся под вымышленными именами.

Когда вошёл высший начальник, инспекторы поднялись, а допрашиваемый в это время обвиняемый поспешил воскликнуть, бесстыдно глядя на префекта: «Главный мужик9, я у него попрошу одолжения».

— Какого? — спросил директор.

— Дайте мне для забавы соседа по камере, и я выдам товарища10 «любопытному»11.

— Обратитесь с этой просьбой к моему коллеге из Маза.

— Он мне в прошлом году отказал, подлец.

— Теперь там другой.

— Тем лучше, познакомлюсь с новым, и если он славный парень12, мы поладим, потому что я не доверяюсь первому встречному, а тем более тюремным стукачам13. До свидания, господин бригадир, и удачи вашим сыщикам14.

— Этот вор, промышляющий кражами из общественных экипажей, — опасный мошенник, — сказал я префекту. Не испытывая ни стеснения, ни стыда, он обладает редким умом и никогда, даже в тюрьме, не ведёт себя как следует. Чрезмерно подозрительный, он старается внушить доверие судьям важными разоблачениями, за которыми скрываются крупные и серьёзные дела, целиком лежащие на его совести… С ним нужно быть настороже: он хитрит даже со своими сообщниками и под видом простодушия изворотлив, как старый стряпчий. Этот преступник знаком с тюрьмами Франции и имел возможность проводить сравнительные исследования различных пенитенциарных систем.

Теперь я займу место бригадира и продолжу допросы. Этот быстрый смотр заключённых — начало работы, которая завершается в Маза, а пока в моём распоряжении имеются только выписки из их дел.

По знаку, поданному надзирателю, дверь комнаты для допросов открылась и пропустила человека, покрытого кровью, грязью и паразитами.

— Опять вы? И в каком состоянии!

— В состоянии нищеты.

— Скажите лучше: распущенности. По рекомендации вашего дяди, талантливого артиста и бывшего директора одного из наших субсидируемых театров, вы получили место канцелярского служащего в префектуре департамента Сены. Дважды за растраты вас приходилось увольнять. Несмотря на эти преступные поступки и благодаря вашим передовым политическим убеждениям несколько весьма оппортунистических муниципальных советников добились вашего третьего восстановления на службе, и я полагал, что вы излечились от своей пагубной страсти.

— Я больше не ворую и вновь приступил к службе, не приступая к ней; то есть числюсь в ведомости и получаю жалованье, не появляясь в канцелярии. Я хотел бы быть богатым, как мой дядя, чтобы работать (так!); но, будучи бедным, я по своей природе не способен ни к какому регулярному и заранее установленному занятию.

— Какие именно кражи он совершал? — спросил префект после ухода заключённого.

— Он забирал редкие книги, хранившиеся в архивах префектуры департамента Сены, и продавал их за бесценок букинистам.

— А по какой причине он теперь задержан?

— Ни по какой. Его схватили во время облавы на Центральных рынках.

После этого паразита, живущего за счёт муниципального бюджета, появился нищий.

— У вас нет средств к существованию?

— Я протягиваю руку.

— Чтобы просить милостыню.

— Это ручной труд.

— Не признанный законом.

— Со временем признают, ведь сказано: «Стучите, и отворят вам; просите, и дано будет вам». Ночью я стучусь в двери ночлежных приютов, где мне дают кров, а днём протягиваю руку, чтобы получать подаяние.

— Выписки из вашего дела показывают, что при вас нашли избирательную карточку, которая вам не принадлежит.

— Я подобрал её на площади Бастилии.

— Или в кармане пьяницы, с которого вы сняли пальто.

— Откуда вы это знаете?

— Владелец узнал свою одежду в ломбарде, куда её заложили за три франка, предъявив этот гражданский документ.

— Это он сам велел мне её заложить.

— Значит, вы никак не могли поднять эту карточку на улице.

Заключённый удалился, выкрикнув крепкое словечко из пяти букв.

Это слово нисколько не испугало следующего вошедшего — высокого, худого человека с безбородым лицом, на котором от уха до уха тянулась отвратительная гримаса; он воскликнул: «Браво, дружище15!»

— Вместо того чтобы помочь больной женщине, лежавшей на авеню Альма, вы жестоко надругались над ней при содействии двух сообщников.

— Ложь.

— Почему же, когда приблизились стражи порядка, привлечённые криками потерпевшей, вы все трое обратились в бегство?

— Мы не хотели неприятностей.

— Каких именно?

— Выступать свидетелями.

— Свидетелями чего?

— Женщина утверждала, будто трое мужчин изнасиловали и ограбили её; поскольку нас было трое, она могла обвинить нас.

— Что она и сделала в отношении вас, единственного задержанного. Впрочем, вас легко узнать.

— Своё лицо не переделаешь, а моё похоже на лицо Смерти.

— При вас оказался стеклорезный алмаз, предмет подозрительный в ваших руках.

— Я не знаю такого инструмента. Агентам вздумалось заявить, будто он мой. Это неправда.

— Вы по-прежнему намерены скрывать своё местожительство и адреса сообщников?

— Теперь больше, чем когда-либо.

— Тогда мы ещё увидимся.

— Где же?

— В Маза, чтобы установить вашу личность.

Едва этот человек вышел, как вошёл мужчина лет сорока, с очень длинной чёрной бородой, насмешливыми глазами и лукавым видом.