Мои понедельники в тюрьме

На фронтоне Маза высечена казённая надпись: «Тюрьма предварительного заключения и исправительного камерного содержания».

Дверь, которую мы только что описали, скрывает огромную решётку, открывающуюся лишь для пропуска арестантских карет и повозок поставщиков. Персонал и посетители входят и выходят через караульное помещение дежурных надзирателей. Миновав его, попадаешь в обширный двор. Справа виден павильон, достаточно просторный, чтобы служить караульным помещением для пехотной роты. Днём и ночью часовые ходят по дозорной дорожке, невидимой ни публике, ни заключённым, поскольку она проложена между наружной и внутренней тюремными стенами. Первая стена имеет восемь метров высоты, вторая — шесть; она охватывает главное здание и соединяется с ним.

В случае бунта дверь, скрытая на дозорной дорожке, позволяет ввести прямо в самое сердце тюрьмы, минуя официальный вход, столько солдат, сколько потребуется для восстановления порядка. Проходя через вестибюль, оставляешь справа канцелярию, кабинет и квартиру директора, а также комнату, где заключённые ожидают оформления тюремной записи. Наконец попадаешь в большой круглый зал, за которым находятся пять тщательно запертых дверей. К этому залу подходят шесть галерей, находящихся под наблюдением старшего надзирателя, который сидит в застеклённой ротонде посреди круглого пространства. Эта ротонда служит ему кабинетом. Оттуда его взгляд охватывает все камерные корпуса, и, просто поворачиваясь на месте, он надзирает за подчинёнными и следит за ходом службы.

Каждая галерея шириной в четыре метра образует отделение, содержащее двести расположенных друг над другом камер. Камеры первого и второго этажей выходят на продольные балконы, устроенные на выступающих опорах; они занимают мало места и сделаны так, чтобы не мешать ни обзору, ни надзору. Из тысячи двухсот камер тысяча сто семнадцать служат для заключения, остальные восемьдесят три, частью разделённые надвое, предназначены для общих нужд, включая столовую лавку, аптеку, бани, помещения для обеззараживания одежды и комнаты свиданий адвокатов с их клиентами.

Обычная камера имеет три метра шестьдесят сантиметров в длину, один метр девяносто пять сантиметров в ширину и два метра восемьдесят пять сантиметров в высоту. Её общий объём составляет двадцать кубических метров. Задняя стена имеет толщину семьдесят пять сантиметров, а разделительные — тридцать пять. Днём она освещается окном с рифлёными матовыми стёклами, которые не позволяют видеть ничего снаружи и одну половину которых, единственную подвижную, заключённый открывает с помощью железного стержня. Меблировка каждой камеры состоит из гамака, поднимаемого днём, с завёрнутым в него матрацем; простыни и одеяло складывают и кладут на полку над дверью. Стол прикреплён к стене, а стул удерживается цепочкой, достаточно длинной, чтобы его можно было передвигать, но не позволяющей заключённому наносить удары. Небольшая берёзовая метла служит для поддержания чистоты, а благодаря системе вентиляции сиденье отхожего места не распространяет запаха.

Летом в шесть часов, зимой в семь звонит колокол; заключённый разбирает постель, убирает камеру и получает воду и хлеб на весь день; в восемь часов раздают суп, в три часа подают еду, а в восемь часов ложатся спать. Обходный надзиратель закрывает газовые рожки. Дверь камеры открывают только для входа и выхода заключённого. Пищу ему подают на дощечке окошка, открываемого снаружи и устроенного в сплошной дубовой двери неподалёку от глазка — отверстия величиной с двадцатисантимовую монету, позволяющего надзирателям всё видеть, оставаясь невидимыми.

Съестные припасы доставляются с кухни посредством небольшой подземной железной дороги. Подъёмником тележки доставляют на уровень различных этажей, и они механически становятся на железные опоры балконов, которые тогда служат рельсами; благодаря такому устройству раздача пищи производится легко и быстро.

На участках земли, представляющих собой своего рода треугольные дворы между галереями и внутренней стеной, находятся садики, предназначенные для директора и письмоводителей, а также пять прогулочных дворов, каждый из которых разделён на двадцать дорожек для прогулок, сходящихся к возвышенной наблюдательной будке, где стоит надзиратель. Одного взгляда ему достаточно, чтобы обозреть всех гуляющих поодиночке. Направляясь к прогулочным дорожкам и возвращаясь оттуда, заключённые никогда не видят своих товарищей по неволе.

Таким образом устраняется всякая возможность обмениваться словами или знаками. Прогулка продолжается для каждого по одному часу; её прерывают во время раздачи пищи, по понедельникам и пятницам — в дни свиданий, и по воскресеньям во время мессы.

Этими прогулками между четырьмя стенами пользуются почти исключительно вновь прибывшие, желающие осмотреть тюремные помещения; удовлетворив своё любопытство, они испытывают непреодолимое отвращение и больше не хотят покидать камеру.

Больных может посещать врач, а его предписания выполняются в лазарете учениками фармацевтов.

По воскресеньям в девять часов утра и в четыре часа пополудни совершаются богослужения; часовня занимает площадку застеклённой ротонды, то есть центральную точку Маза. Все заключённые, оставаясь невидимыми друг для друга, могут видеть и слышать священника, совершающего службу, через приоткрытые двери камер, удерживаемые железным прутом, вставленным в приготовленное для этого гнездо. Службу поют заключённые под звуки органа, на котором играет один из них.

В Маза самоубийств следует опасаться больше, чем побегов и бунтов.22

Работа не только не обязательна, но её недостаточно даже для осуждённых. Немногие разрешённые промыслы доступны и самым несообразительным людям, которые могут, зарабатывая от 25 до 50 сантимов в день, окантовывать пуговицы, изготовлять цепочки, очищать овощи и брошюровать тетради для учеников начальных школ. В начале этих тетрадей помещены образцы чистописания, и заключённые нередко добавляют к ним непристойные строки и рисунки.

Проект и план Маза были задуманы и осуществлены под влиянием новых идей, пришедших из Соединённых Штатов. Ими обязаны господам Гюставу де Бомону и Алексису де Токвилю, состоявшим тогда членами тюремной комиссии.

Чтобы составить себе более или менее точное представление об этой тюрьме и её камерной системе, можно вообразить громадное колесо, положенное на землю. Внутренняя оградительная стена образует обод, с которым соединяются длинные галереи, похожие на спицы и сходящиеся к круглой площади — своего рода ступице, где возвышается киоск, увенчанный алтарём.

Работы под руководством архитекторов Леконта и Жильбера начались в 1841 году на обширных земельных участках вдоль бульвара Маза, который ныне, с 16 августа 1879 года, называется бульваром Дидро.

Полковник Маза, славно павший на поле Аустерлицкого сражения, едва ли предполагал, что публика назовёт его именем тюрьму.

Строительство шло медленно и закончилось лишь около 1849 года.

Всё обошлось в пять миллионов.

В ночь с 19 на 20 мая 1850 года прибыли 700 заключённых с улицы Руа-де-Сисиль, где находился старинный особняк герцогов де Ла-Форс, превращённый в тюрьму в 1780 году. Так состоялось открытие учреждения, известного под названием «Маза».

Режим изоляции здесь обязателен, поскольку тюрьма камерная, и её директор должен принимать только три категории заключённых: 1) подследственных и обвиняемых в исправительных правонарушениях; 2) осуждённых к заключению на один год и менее; 3) осуждённых к заключению на срок более года, которым министр внутренних дел разрешил отбывать наказание в Париже. Ни один обвиняемый не может содержаться здесь без особого ордера, исходящего от следственного судьи. Исключений не делается ни для кого.

Эта тюрьма, самая обширная из парижских, всё ещё слишком мала, поскольку вместо 1117 заключённых в ней всегда содержится от 1200 до 1500.

Лица, заключённые по обвинению в убийствах, вооружённых грабежах или преступлениях исключительной тяжести, помещаются в особое отделение, в специальные двойные камеры шестого корпуса, куда запирают также несчастных, от которых опасаются самоубийства. Газ здесь горит всю ночь, и надзиратели принимают меры предосторожности, чтобы преступники не ускользнули от правосудия.

Каждая тюрьма имеет собственную библиотеку поучительных и нравственных книг. В Депо книги остаются занесёнными в каталог и хранятся в кабинете директора, а среди всех пенитенциарных учреждений библиотека Маза — самая значительная: в ней не менее семи-восьми тысяч томов, порученных заботам грамотного заключённого безупречного поведения. Особенно часто читают «Магазен питтореск» и «Мюзе де фамий». Из романистов любимым автором заключённых является Александр Дюма. Лица, портящие книги, несут за это ответственность. Превосходная мера, ибо я видел на полях, среди выражений, почерпнутых из словаря «зелёного языка» (арго), многочисленные непристойные рисунки и портреты.

На втором этаже справа, рядом с библиотекой, находится помещение, отведённое следственным судьям; оно освещается окном с решёткой, выходящим на дозорную дорожку. Именно в этой лишённой украшений комнате со стенами, покрытыми желтоватой краской, выясняются некоторые подробности крупных следственных дел; они проливают свет на тёмные стороны, устраняют недоразумения, обнаруживают то, что держалось в тайне, и наводят на след деяний гораздо более тяжких, нежели те, за которые люди были арестованы. Мелкие факты помогают объяснить крупные.

Около полудня, в день, назначенный префектом полиции, я прошёл через первые ворота Маза. Передав в канцелярию имена и фамилии лиц, которых прокурор Республики и судьи поручили мне допросить, я направился к застеклённой ротонде, где постоянно находился старший бригадир надзирателей. Он открыл ящик стола, служившего ему письменным столом, вынул ключ с ярлычком, передал его одному из надзирателей, который жестом предложил мне следовать за ним, и запер нас с секретарём в следственной комнате.

— Теперь, — сказал он, — в каком порядке нужно приводить к вам заключённых?

— Достаточно, — ответил я, — следовать указаниям, записанным в записке, которую я передал письмоводителю.

Несколько минут спустя надзиратель возвратился с человеком лет тридцати, среднего роста, с каштановыми волосами, чёрными глазами и длинной слегка рыжеватой бородой.

— У вас, — сказал я ему, — должны быть серьёзные причины так долго сохранять вымышленную фамилию Мартен?

— Не думайте. С тех пор как я вышел из коллежа четырнадцать лет назад, по совету нескольких товарищей я постоянно назывался Дюраном, Готье, Дюмоном; сегодня очередь Мартена, а выйдя из Маза, я намерен взять фамилию Лефевр. Под этими разными именами я пил в кабаке, ел в ресторане, танцевал на балу и ночевал в гостинице. Удивляюсь, что полиция меблированных комнат ещё не обнаружила моего последнего жилища, особенно при том, что у меня изъяли ключ с номером моей комнаты.

— За день и ночь, когда вас арестовали, вместе с жильцами исчезли тридцать два ключа с номером 4, и в этом нет ничего необыкновенного, если сравнить эту цифру с числом приездов и отъездов постояльцев, превышающим три миллиона за год, среди которых инспекторы отмечают более ста тысяч фамилий, подобных тем, какие вы себе выбираете.

Ни одно предписание не обязывает граждан записываться в меблированных гостиницах под своим настоящим именем.

Если бы этот прискорбный пробел был восполнен, это могло бы стать одним из лучших средств охраны общества. Честному человеку, в отличие от преступника, незачем скрываться.

— Я не тот преступник, каким меня считают.

— У вас его вид.

— Я протестую против своего ареста, потому что правонарушение, в котором меня обвиняют, не предусмотрено Кодексом.

— Вы глубоко заблуждаетесь.

— Хозяин ресторана должен был узнать во мне адвоката, он посоветовался со мной, и мои советы стоили больше его обеда.

— Это вопрос оценки, но он отрицает, что разговаривал с вами.

— Откуда же я узнал бы, что он ведёт дело о раздельном жительстве супругов? Я не прибегал ни к какой уловке, я признаю свой долг, который в данном случае может составлять гражданско-правовой обман, но не мошенничество, поскольку он согласился подать мне то, что я заказал.

— Заказывая этот обед, вы не имели возможности за него заплатить и сознавали это. Правонарушение несомненно, и закон устанавливает: «Всякий, кто, зная, что он не может расплатиться за выпитые напитки и съеденные блюда, подлежит преследованию согласно статье 401 Уголовного кодекса, предусматривающей кражи и мелкие хищения».

— У меня было два франка, он требовал четыре, и за сорок су меня осудят?

— Даже с большей строгостью, чем другого. Правосудие и полиция до доказательства обратного считают вас бродягой, лишённым средств к существованию.

— Ну так вот! Я не бродяга и не мелкий жулик, я занимаюсь «гривлери», а «гривлери» законом не предусмотрено.

— Ваше мнение достойно юриста с богатой фантазией, и я понимаю, почему, имея два франка, вы съели обед вдвое дороже. «Гривлери» состоит в извлечении небольших незаконных выгод, но она настолько близка к плутовству, что нашим судьям нетрудно спутать эти вещи. «Гривеле» — это старинное французское слово, которое вам понравилось, и вы извлекли его из забвения для данного случая.

— Это старинное выражение замечательно определяет то, что никогда не прекращало существовать, и я утверждаю, что сверху донизу общественной лестницы все без исключения занимаются «гривлажем».

— Вы на этом настаиваете?

— Не меньше, чем вы на желании узнать мою настоящую личность.

— Которую я сейчас вам назову. Мне нужно было, чтобы окончательно убедиться, заставить вас разговориться.

По моему предложению секретарь прочёл следующий рапорт:

«Предписанное расследование относительно так называемого Мартена (Жозефа) дало следующий результат: под фамилиями Тома, Бернар, Мишель, Дюпре, Лоран он последовательно жил в гостиницах на улицах Мобёж, Рошешуар, де Мартир, д’Орсель и Вербуа. В действительности его зовут Гривлен (Эмиль), ему тридцать лет, и он, по-видимому, родился в Париже у родителей, происходящих из Бельгии. Обвиняемый не имеет постоянного занятия, поскольку его знали счетоводом, страховым маклером, разъездным торговцем вином, разносчиком фотографий и писцом при посредниках по делам. Из-за привычки к лени и невоздержанности он не смог удержаться ни на одной из этих скромных должностей, и единственным его средством к существованию остаются сто франков в месяц, присылаемые ему матерью, вдовой, живущей в Брюсселе.

Если названный Гривлен станет оспаривать точность этих сведений, его следует отвести в гостиницу на улице Дё-Гар, где до помещения в Маза он занимал комнату № 4, на что указывает ключ, найденный при нём».

Его прежние хозяева гостиниц дают следующее описание его наружности:

Рост — 1 метр 70 сантиметров.

Волосы каштановые, гладкие.

Глаза маленькие, формой напоминают петлицу пальто, что придаёт ему насмешливое выражение.

Нос с крупным хрящом, слегка изрыт следами оспы.

Челюсти резко очерчены.

Рот средней величины.

Губы мясистые.

Борода каштановая, немного рыжеватая.

Особые приметы: лицо ничем не примечательное, зубы, словно покрытые китайской тушью, уши, называемые слоновьими, длинные и без завитка по краю.

Этот хвастун со свободными манерами, рассуждающий о праве, справедливости и честности, легко поступился бы своей щепетильностью.

— Станете ли вы отрицать этот портрет, эту биографию? — спросил я Гривлена.

Он остался безмолвен.

— Отвечайте!

После минутного молчания я прибавил: — Ваши глаза, ваши зубы, ваши уши достаточно красноречиво свидетельствуют против вас, а выбранное вами прозвание «гривлёр» весьма показательно: вы произвели его от собственной фамилии, и поздравлять вас с таким созвучием, право, не за что.

— Признаю это и недоумеваю, как удалось настолько проникнуть мне под кожу.

— Благодаря случаю, этому всемогущему царю, перед которым склоняется полиция. Вчера я принимал вашу мать и осматривал вашу комнату.

— Моя мать в Париже?

— Вы увидитесь с ней завтра во Дворце правосудия. Не получая ответов на письма, посланные до востребования, она обратилась за содействием к префекту, полагая, что вы больны и лежите в больнице.

— Она не знала моего адреса.

— Как и мы; но своими указаниями она облегчила задачу инспекторам, а довершило её странное происшествие, потребовавшее моего личного присутствия в вашей гостинице. Неуверенные ответы хозяина, его смущение при моём появлении, затруднения, с которыми он открывал некоторые комнаты, навели меня на мысль осмотреть их все, и в комнате № 4 я изъял принадлежащие вам бумаги. Они опечатаны и переданы вашему судье.

Среди них я задержал один документ, показывающий ваш характер и образ жизни; в нём вы объясняете, согласно своим принципам, разницу между воровством плодов с полей, подбором оставшихся после жатвы колосьев и сбором винограда, оставшегося после уборки, и заключаете, что мелкая пожива и «гривлаж» не только не являются прискорбным злоупотреблением, заслуживающим порицания, но осуществляют начало мечты экономистов: «Жить даром». Достаточно ли вы исковеркали статьи Кодекса, чтобы избежать их применения к себе?

— Я утверждаю, что вследствие небрежности хозяев и сметливости рабочих невозможно помешать портным, швеям и сапожникам взимать десятину с сукна, тканей и кож, которые им доверяют. Этот обычай существует в большинстве ремёсел, что исключает мошеннический умысел, и в подтверждение я приведу историю, случившуюся с моим приятелем, перчаточником, которая должна послужить примером. Хозяин дал ему кожу для изготовления пяти перчаток, а тот благодаря своей ловкости сумел изготовить шесть; с совершенно спокойной совестью он присвоил оставшийся материал, сдав, однако, условленное число перчаток. Действуя таким образом, он скопил несколько дюжин кож, которые, к несчастью, продал за ничтожную цену. Вмешалась полиция. Изъятые кожи предъявили хозяину, и он их опознал. Мой друг предстал перед исправительным судом и вышел оттуда оправданным.

— Всё равно это злоупотребление доверием.

— Не определённое законом.

— Потому я так его и называю.

— Вы, должно быть, прочли в изъятых у меня записях о неприятности, случившейся с приказчиком, который явился в главную кассу Министерства финансов, чтобы предложить обмен десяти свёртков по тысяче франков каждый, состоявших из двадцатифранковых монет, на свёртки такого же рода.

Он предлагал премию в пятьдесят сантимов за каждый свёрток. Удивившись этому предложению, монеты осмотрели, а затем взвесили; золото было доброкачественным, но каждому свёртку недоставало по весу пяти франков вследствие длительного обращения монет. Приказчика арестовали, ожидая прибытия его хозяина, банкира, который и объяснил эту маленькую уловку. Свои платежи в Америке он производил золотыми монетами, принимаемыми по весу; при каждом поступлении золота его кассир сортировал монеты; новые или мало бывшие в обращении отправлялись за границу, а старые, истёртые от трения, оставались во Франции, где нисколько не теряли своего номинального достоинства. Поскольку его свёртки содержали только лёгкие монеты, давно находившиеся в обращении, при обмене он был уверен, что получит более тяжёлые, не прошедшие отбора. Так как операция не имела ничего противозаконного, я посоветовал приказчику привлечь к ответственности виновников его ареста.

— Какой у вас был интерес?

— Досадить людям.

— Вы слишком легко забываете о своём иностранном происхождении, из-за которого вас вышлют. Сегодня утром ваша мать, вероятно, договорилась с ресторатором и заплатила ему за тот знаменитый обед, который вы хотели получить со скидкой; завтра она пойдёт к судье, который вынесет постановление о прекращении дела, и вы будете свободны. Советую вам уехать вместе с ней.

— Как иностранца меня высылают из Франции; как дезертира меня посадят в тюрьму в Бельгии; я отправлюсь жить в Швейцарию, эту подлинно гостеприимную страну.

— Она не лучше прочих; я только что оттуда, и на стенах, мостах, набережных, в садах и местах для прогулок видел одни лишь запреты всякого рода под угрозой соответствующих штрафов.

— Напоследок объясните мне причину вашего добровольного и продолжительного пребывания в Маза?

— Я люблю неожиданности; я ищу их, окунаюсь в них; это глупо, и мои причуды меня погубят. Проторённая дорога меня не привлекает, и я не испытываю никакого восторга перед отечеством, славой, величием, семьёй и религией. Если бы меня не высылали, я нисколько не сожалел бы о пребывании здесь, которое отчасти сам и вызвал. Париж я знаю, а эту тюрьму мне хотелось увидеть; за два франка я удовлетворил своё желание.

Благодаря моему подозрительному виду и полному молчанию меня приняли за крупного преступника, и восемь дней я пользовался двухместной камерой в обществе великана со зловещим лицом и чёрной бородой, в груди которого билось чувствительное сердце; он плакал, говоря о жене и детях; меня трогали звуки его мягкого, чарующего, убедительного голоса, составлявшего странный контраст с его могучим сложением. Этот человек утверждает, что не курит и не пьёт, а между тем его обвиняют в похищении трубок и спиртных напитков с магазинных прилавков. Я считаю его жертвой полиции, если только он не честный человек, впервые совершивший дурной поступок.

— Этот великан, готовый в любую минуту расплакаться, — отвратительный рецидивист, который всю жизнь проводит в тюрьме; он сбывает за бесценок вещи, украденные им и его любовницей, столь же хорошо известной полиции нравов, как он сам — по судебным реестрам. Он над вами посмеялся.

— Вы меня удивляете, хотя я припоминаю, что он говорил мне, будто в первом отделении ему было лучше, чем в шестом; из этого я заключил, что всем заключённым приходится по очереди проходить через каждое отделение. Я и сам трижды менял камеры, а простая жизнь, которую здесь ведут, сделала меня изобретательным. Каждый день я записываю в книжечку меню, вполне заслуживающее такого названия, поскольку в нём не хватает дополнительных блюд и десерта; я мастерю себе гребень из прутьев метлы, заостряю карандаш зубами, чищу одежду рукой, вода из «женьё»23 служит мне зеркалом, а за отсутствием носового платка мои...

— Понятно... Вы довольны, что почти месяц прожили за счёт налогоплательщиков. До свидания, господин Гривлен.

Уходя, этот тщеславный паразит встретил инспекторов сыскной полиции Колибри и Портоса, которые вели с призывной комиссии Зизи-Пампана, своеобразный тип, к счастью, не имеющий себе подобного и по праву занимающий место в галерее преступников. Он хотел поговорить со мной, прежде чем его снова водворят в тюрьму.

— Чего вы желаете? — спросил я.

— Подняться на Триумфальную арку, и два часа спустя вы сможете схватить Бек-де-Муля, Марш-Вита и Лаветта, моих сообщников, от которых я нынче намерен избавить честных людей. Они неблагодарны, забывчивы; воспользуйтесь моим предложением, завтра будет слишком поздно.

— Я уже потакал многим вашим причудам. Вам хочется выходить то в экипаже, то пешком, а ещё чаще — в домашних туфлях, с непокрытой головой, засунув руки в карманы и не будучи связанным.

Ваша цель очевидна; вы не только не скрываете её, но и говорите, что вскоре товарищи узнают о вашем побеге. Поскольку у всякого арестанта одна мысль — бежать, я подвергаю опасности собственную ответственность и ответственность моих подчинённых, когда под предлогом разоблачений приходится возить по городу и даже за город такого... ловкача, как вы. Однако я не могу довести снисходительность до того, чтобы усадить вас на диван в отдельном кабинете. Вот перечень ваших выходов за последнюю неделю: в понедельник — посещение Центрального рынка; во вторник — партия в бильярд; в среду — обед из жареного картофеля; в четверг — прогулка в Венсенском лесу; в пятницу — ужин в Пале-Рояле; в субботу — экскурсия на кладбище Пер-Лашез, а в воскресенье — кадриль на балу на улице Гете.

— Мои разоблачения точны, и результаты это доказывают. На Центральном рынке вы нашли Блондинку, «кокёз» (доносчицу), которую мы связали, заткнули ей рот и изнасиловали в повозке земледельца из Аржантёя. Играя в бильярд, я выдал нашего «фурга» (скупщика краденого). У торговца жареным картофелем обнаружили повозку, похищенную у винокура; что до лошади, её давно съели. В Венсенском лесу я отвёл агентов к месту, где были спрятаны предъявительские ценные бумаги старика, охваченного страстью, которому трижды всадил нож Гар-а-Пуаль, чья отвратительная физиономия имеет то достоинство, что так нравится уличным девкам. В ресторане Пале-Рояля по моим указаниям вы проследили за двумя похитителями пальто, которых в тот же вечер взяли на выходе из кафе «Фронтен». В часовне Пер-Лашеза я сознался в кражах со взломом из пригородных церквей и показал склеп, служивший нам несгораемым шкафом. Наконец, вчера, в воскресенье, на балу Градо я танцевал визави с Грен-де-Селем, моим сообщником, который держал за «гавьо» (горло) старую рантье с улицы Шаронн тем утром, когда я шарил у неё под юбками, чтобы поближе познакомиться с мешочком её сбережений.