Библиотекарь из Третьего рейха. «От нацистов меня отделяет целый мир…»

О чем же идет речь? Ученые и полуученые спорят о разных точках зрения, и уже при беглом прослушивании становится забавно ясно, насколько безосновательно они жонглируют понятиями. «Северное наследство» мечется туда-сюда, как мышь, а эти пиквикисты[19] усердно расставляют ловушки, в которые мышь иногда попадается. В основе всего этого лежит нечто примечательное: внутреннее отречение от форм веры, которые уже невозможно удерживать. В этом смысле здесь мог бы действовать верный инстинкт – если бы он не свернул в позднебуржуазную, мещанскую страсть к собирательству. Безусловно, кое-что и вытаскивают на свет: в основном древние камни, значение которых для дедов, довольствовавшихся Шиллером и Гёте, оставалось совершенно непонятным. Какой прогресс – теперь знать все об этих тысячелетних глыбах, которые якобы раскрывают свои тайны новому верованию! Но тайны там, по крайней мере в понимании этих могильщиков, почти не осталось. А сколько они из этого делают – словно могут на доходы от кофе HAG воспроизвести духовное состояние тех эпох. То, что действительно остается тайной, – это то, что мы уже не можем понять и, вероятно, не должны.

Но любопытство европейца, особенно позднего немецкого бюргера, после духовного отрыва от корней, стало ненасытным. Было бы хорошо, даже похвально, если бы оно ограничивалось чистой наукой. Однако он, как, например, Герман Вирт, воображает, что может понять то, что находит: кресты, свастики, т. н. «квесты»4 и т. д., или, скорее, что это его собственный дух породил эти вещи. Он продолжает исследовательскую антропологию, которая раньше изучала народы Африки и Полинезии, так сказать, на собственном эмбрионе, и это производит какое-то инцестуозное впечатление.

Греки произвели на свет своего Эдипа. Немцы, больные историзмом, только собираются – а финансирует все кофейный король весьма неарийской наружности.

Вчера Мюллер заявил, что в Берлине из-за мятежа были распущены четыре штурмовых отряда СА5. Народ напрасно ожидал социалистических мер, таких как национализация банков, социализация шахт и тому подобных устаревших мероприятий. Разочарованные люди отказывались верить в гитлеровский национал-социализм. В свое время суд по поводу поджога Рейхстага6 может быть использован для нагнетания обстановки, но в конечном счете это мало чем поможет. Нельзя глумиться над законом, с которым они все начинали…

Этот процесс может иметь двоякий эффект, причем не столь важно, кто были настоящие виновники. Он может пройти бесследно, а может вызвать острое беспокойство как внутри страны, так и за ее пределами. Возможен и третий исход: он достигнет желаемого успеха, а именно – создаст у тех, кто до сих пор не верил, впечатление, будто коммунисты действительно были способны на столь безумные поступки и чудовищную глупость; а за границей укрепится мнение, что нацисты, даже если они сами подожгли Рейхстаг, в любом случае остаются бастионом против большевизма. Здесь важна не столько истина, сколько политический момент, в который процесс запускается, и то, как он проводится. Этот процесс относится к последним активам нацистов во внешней политике, но он более чем сомнителен и компенсируется определенными пассивами. И однажды это дело может стать одним из самых тяжелых пассивов господина Геринга.

10.6.33

Вчера состоялась свадьба Хеннеке, которая с утра до вечера напоминала настоящую птичью свадьбу – такая идиллическая атмосфера царила вокруг, наполненная радостью, далекой от суеты повседневной жизни. Мне пришлось уехать раньше, так как я был приглашен в качестве шафера вместе с тетей Ганса, Лорде. Перед этим я коротко переговорил в отеле с Паулем Бонгартом7, который случайно приехал из Франкфурта. Грета должна была присоединиться к нему утром. Возникла проблема с размещением, и Ило освободила свой номер.

Я застал «молодую пару» в возбужденном состоянии. Ганс (таким, как вчера, он никогда не был) выглядел солидным и серьезным и в то же время казался чрезвычайно рассеянным. Герду распирало от веселья, что давало повод для беспокойства, по крайней мере, тому же Гансу, который старался деликатно подчеркнуть «серьезность» ее проступка. В ЗАГС мы поехали на машине, и там Герда вновь разразилась нервным смехом, и даже Ганс, не выдержав, сделал ей замечание. Она давно так хорошо не выглядела и была явно счастлива. У ЗАГСа мы обнаружили тетю Лорде с цветами. Церемония получилась короткой и милой, с оттенками комедии; после этого регистратор сказал «до свидания», что вызвало у тети Лорде негодующий протест. В коридоре она высказалась в духе того, что теперь мы будем и дальше следить за их счастьем – я почувствовал себя дедушкой или, по крайней мере, дядей, который добродушно присматривает за юным и совсем еще неопытным племянником. Кстати, пара выглядела как вынырнувшая из «Жизни Квинта Фикслейна» Жана Поля. При этом они оба останутся ни с чем.

Грета пришла с большим опозданием, и Ганс, чувствуя мое беспокойство, разделял его. Мы ходили взад-вперед, мешая дамам, готовившим обед, и, как бесполезные мужчины, читали стихи – девять переводов Ганса, один из которых был особенно хорош. Опоздание Греты объяснялось весьма просто: ей пришлось прилечь и отдохнуть у Илоны. Тем временем появился Рашер – замечательный светловолосый юноша с огромными руками, натура помощника, мужественный и открытый.

В перерыве заглянула жена банкира, женщина меланхоличного и мрачного склада, которая собственноручно притащила на третий этаж корзину с вином и провизией весом в добрых двадцать фунтов.

За обедом мы вчетвером образовали братство, которое давно назрело, а потом поехали в Крумме-Ланке8. Ганс, добрая душа, выглядел несчастным, возможно, потому, что был чрезвычайно взволнован, как-то потрясен и в то же время чрезвычайно счастлив. Однажды он схватил меня за руки и затряс от радости…

Вечером гостей прибавилось. По приглашению Ганса я забрал Пауля из отеля, снова пришли Рашер, подруга Герды, которая оказалась одной из моих студенток по библиотеке, а затем Хайнц и Илона. Стоит упомянуть и фрау Перль, которую выписали из «санатория».

Социологически, кстати, группа подобралась интересная: редактор и писатель (Ганс), владелец гаража (Пауль), врач (Хайнц), рабочий (Рашер), библиотекарь (я). Дочь ученого (Грета), дочь торговца (Герда), безработная добропорядочная рантье из среднего класса (тетя Лорде), женщина из приличных сословий, подрабатывающая уборщицей (тихая фрау Зибрехт), явно состоятельная интеллектуалка из еврейских кругов (фройляйн Мосхайм), а также Илона; причем последняя не может похвастаться ничем, кроме своего в общем-то доброго сердца. Из всех них Пауль был, пожалуй, единственным, кто обладал хоть сколько-нибудь значительной плетежеспособностью. Все остальные были практически такими же обездоленными и находились на пролетарском этапе жизни, если учесть наше парадоксальное состояние владельцев земли и домов, которые не знают, на что им жить…

Царила полная гармония, которая, среди прочего, исходила от личности Ганса, от его натуры, чем-то напоминающей Жан Поля. Ощущение того, что сидишь среди доброжелательных людей, где каждый сам по себе стремится быть радостным и беззаботным, было невероятно приятным, особенно когда за стенами царила чума морального и характерного разложения, которая либо губит людей, либо наносит им тяжелый урон на десятилетия вперед. Это единение без фанфар и помпезности – да, это была какая-то птичья свадьба, не по-бюргерски легкая и беззаботно-веселая, с тем редким ныне ощущением: тебе не нужно с подозрением коситься на соседа, опасаясь, что он покушается на само твое существование. Хотя, по правде, ни у кого из нас, по-настоящему, этого существования и не было. Моему отцу это празднество показалось бы полной загадкой. И отец Ганса также дал соответствующий комментарий в письме, документе гротескной и одновременно печальной отчужденности.

13.6.33

Сегодня я получил предпоследнюю зарплату. На самом деле, я уже начал отсчитывать дни до окончательного ухода. Время, кажется, тянется слишком медленно, хотя ничто, кроме внутреннего ощущения, не должно подгонять меня. Это чувство связано с тем, что я теперь получаю на 200 марок меньше и больше не хочу иметь ничего общего с этим цирком. Но я уже одной ногой на свободе, мечтаю работать в саду, наконец закончить свою пьесу9 и взяться за воплощение замыслов, связанных со свободой и обязательствами.

Позвонил доктор Херрман и заверил, что они (кто они?) сделают все возможное, чтобы я остался в профессии. Звучит довольно мило. Если бы только сохранилась сама профессия как таковая. Был бы счастлив читать лекции в библиотечной школе, но боюсь, что со временем школа тоже превратится в цирк. Пока никто не лезет в мои дела, несмотря на гляйхшальтунг, но, судя по тому, что я слышал о курсе доктора Визера, он делает все возможное, чтобы учить молодых людей теории, а не знаниям а-ля Герман Вирт.

Сложившаяся ситуация порядочно расстроила доктора Херрмана. По его словам, он не может объяснить эти доносы, поскольку они открыто противоречат принципу фюрера. С этим, то есть с последним, я мог только согласиться; что касается эпидемии доносов, то я знал объяснение, объяснение социологическое, на что он рассмеялся и высказался по поводу «мелких буржуа».

Профессор Фриц находится в отпуске. В случае с государственными служащими увольнение называется отпуском. Его обвиняют в том, что он назвал сумму в 25 000 рейхсмарок10 для покупки библиотеки д-ра Пниовера11 из Музея Бранденбургской марки, в то время как те, кто его отстранил, предлагали смету в 6000 рейхсмарок. Даже если предположить, что Фриц ошибся в оценке, разница остается достаточно большой, чтобы оказать демагогическое воздействие. Грязь, как и везде…

Наши коллеги-госслужащие теперь должны заполнять ту самую знаменитую анкету. В течение 14 дней они должны выяснить личные данные своих родителей, бабушек и дедушек. Трудно поверить в такое безумие12.

Что дозволено одному, разрешено и другому: в Австрии становится весьма неспокойно. Там нацисты заявляют о своем праве на черно-желтых13, в то время как последние наводят мосты к дружбе Муссолини с немецким правительством. Парадоксальная ситуация. Австрия становится центром кризиса в Центральной Европе сразу после подписания Четырехстороннего пакта – пакта, который продолжает внешнюю политику предыдущих лет и будет иметь соответствующие внутриполитические последствия. Изначальная консолидация, кажущееся повышение «безопасности», еще большая внутренняя гармонизация Германии. На какое-то время Германия вновь избегает предначертанной судьбы – стать революционной верхушкой Европы. С какой неизбежностью такое происходит!

16.6.33

Встретил вчера доктора К.14, который тоже был в свое время уволен, – как он тогда шепнул, «по той же причине, что и Дюстерберг»15. Его лицо напоминает некоторые картины Георга Гросса из цикла «Лицо господствующего класса»16 (того самого, который, по общему признанию, больше таковым не является), только более добродушное. Сам по себе человек отвратителен, еврея в нем видно за десять шагов, неприятный тип с бледными щеками и дряблой шеей. Он подал жалобу, потому что Королевская прусская армия сочла его «достойным чести носить погоны». По всей видимости, согласно более ранним сведениям, он служил тыловиком в Польше. По его словам, его сыну однажды даже пришлось остаться в школе из-за националистической активности. Ничто ему не помогает. Вчера он сказал, что у него уже есть что-то еще, видимо, по торговой части, но в целом его оптимизм упал до нуля. Националистические директора, враждебно настроенные по отношению к рабочим, были арестованы…

«Большевизм! – презрительно произнес он, жестом подчеркивая, насколько был прав. – Тогда я с таким же успехом могу уехать в Россию».

Он не так уж неправ. Есть симптомы того, что наша страна начинает большевизироваться. Если присмотреться к некоторым представителям молодежи, особенно организованной, к покрою одежды и манерам, то можно заметить медленную трансформацию лица. Это «большевистское» лицо, с восточными чертами, во всяком случае, оно должно было бы поразить современного англичанина или француза. В нем есть что-то неясное, переменчивое, выражение неопределенности течения, которое непонятно куда течет. Но это не выражение какого-то страха; такое увидишь разве только на лицах стариков, людей запуганных – или у доктора К. «Текучее» и «неопределенное» скорее заключено в лице, потому что оно неиндивидуально, деиндивидуализировано, коллективно, если хотите. Оно, конечно, может иметь характер солидности, но это солидность подземной динамики. Лицо каким-то образом осознает эту динамику, оно жаждет ее и утверждает, она – элемент жизни, из которого оно и черпает свое выражение.

В отличие от экспрессионизма: его носителем был индивидуум, и он разрывал себя на части. Отсюда и его короткая жизнь. В эмоциональном отношении он предвосхитил многие вещи, но был больше выражением, чем содержанием, и эта трансформация, которую мы переживаем сегодня, находится в процессе наполнения содержанием, чтобы однажды взорваться, разрядиться. Проблема фюрера и принцип, который провозглашается сегодня, неясны и пока в реальности не существуют. Гитлер облачается во фраки и посещает концерты Бакхауса17 – кстати, почему бы и нет? Он восседает в кругу высокопоставленных и королевских особ, в то время как простой, но бесконечно более опытный человек из «народа» демонстрирует полное неверие в его способность ликвидировать безработицу за четыре года.

Понимает ли этот класс «вождей», что они стоят на зыбкой почве? Как выглядит сам этот класс вождей? Почти напрочь бессодержательными в своих речах, зависимыми в своих делах и, при всей своей силе, натыкающимися на стены как внутри, так и снаружи, на неумолимую логику последствий.

19.6.33

Завтра состоится «примирительное разбирательство» по делу «Валентина и Штрезау». Этот человек убежден в собственной правоте, у меня же весьма слабое оружие, если бы только удалось разоблачить господина Валентина и выставить тем, кем он и является, – изворотливым дельцом… Посмотрим, что из этого получится.

После знойных дней сделалось прохладнее. Вчера отправились на прогулку в поместье Далгоу у канала – затерянное поселение из летних домиков на краю пригородного парка Шпандау. Однако лес там необычайно внушителен: через каждые несколько шагов над густым подлеском возвышается гигантский дуб или сосна – колоссальная, как в первобытном лесу, стена плотной листвы, подобную которой нам редко доводилось видеть. Отсюда открывался широкий вид на луга, бесконечные, окаймленные и пересекаемые участками леса.

Вечером от Джеки чем-то воняло. Сегодня навестил маму, которая вновь чувствует себя получше, и тетю Джи. Обе сидели в тетушкиной беседке, эдакий образ безмятежного покоя, хотя мир между ними носит довольно неустойчивый характер.

Сегодня закончил свой очерк о Германе Гессе.

За пригородным парком Шпандау присматривает лесничий, который, должно быть, необычайно любит порядок. Однажды мы, то есть Грета, я и собака, отправились в Шпандау по тропинке, которая часто используется велосипедистами, но толком не обозначена как велосипедная. Болтая, мы шли по симпатичной тропинке; я закурил трубку, Джеки, отстегнутый от поводка, послушно семенил рядом. Он ходит «по пятам», когда ему велят и когда ему дорогу не перебегает олень. Внезапно, как гром среди ясного неба, появился лесничий, подъехавший сзади на своем велосипеде, соскочил и встал перед нами, задыхаясь от ужаса. «Вы идете по велосипедной дорожке, которая запрещена для пешеходов, – наконец сказал он и, расширив глаза, продолжил: – Вы спускаете свою собаку с поводка и к тому же курите! За одно только последнее придется заплатить 25 рейхсмарок!»18 Он был совершенно ошеломлен таким количеством преступлений. Но нам все-таки удалось утихомирить беднягу…

22.6.33

Тяжба с Валентином выдалась короткой. Я встретил его в коридоре, он поприветствовал меня, как будто между нами все было в порядке, и принялся разглагольствовать о Хельгене, с которым у него явно было больше разногласий. Вероятно, эти два мошенника были куда теснее связаны, чем это казалось еще в январе. Валентин уговаривал меня подать на Хельгена в суд, приговаривая, что сам он в моем полном распоряжении. Я отказался, и через несколько минут мы уже состязались, как на турнире. Никому одержать верх не удалось, и судья уладил дело за 75 рейхсмарок, подлежащих выплате ежемесячно, тремя частями.

Вчера в Шпандау наблюдалось некоторое волнение в связи с акцией национал-социалистов против Боевого кольца юных немецких националистов19. Начался новый этап: роспуск всех ненационал-социалистических организаций. НСДАП хочет полностью монополизировать это поле. Но не создаст ли она себе тем самым оппозицию, которая благодаря своему молчаливому и скрытому существованию станет большим препятствием, чем если бы ей позволили проявить активность? НСДАП все отбросит или попытается поглотить. Последнее противоречило бы революционной практике сохранения правящего меньшинства, свободного от ненадежных элементов. Возможно ли такое вообще – отдельный вопрос. Как бы то ни было, НСДАП сейчас создает себе противников, нежели сторонников. Это рискованная игра, которая какое-то время может удаваться. Социально-революционный элемент сейчас сильно выдвигается на первый план, но что это, в сущности, значит? Все это лишь тактика.

Тем не менее обе составляющие движения становятся заметнее. Его динамика по ощущению социалистическая и обретает свое лицо в трудовых лагерях, в молодежи – словом, там. Но политическая практика связана обязательством или наталкивается на препятствия, которые заставляют, например, Vossische Zeitung печатать успокаивающие заявления о том, что можно не опасаться экспериментов социалистического толка, какого бы рода они ни были. И действительно, немецкий экономический организм требует непревзойденной ловкости, если кто-то хочет внимательно отнестись к выполнению социалистических обещаний. Эта цель в свою очередь не будет достигнута, если в один прекрасный день не будут предприняты решительные шаги, которые поднимут на ноги против нас весь иностранный мир. Обойти этот опасный поворот Германии не удастся, как ни крути.

Шаги, которые Германия до сих пор предпринимала на пути к своему объединению, носили военный характер, и последний шаг тоже будет таким, если руководство не проявит почти невероятной дальновидности и терпения. Мы стоим на лезвии ножа. Как должен быть сделан такой шаг? В данный момент власть в Германии вынуждена делать уступки, противоречащие собственной предвыборной пропаганде, лишь бы сохранить мир – даже ценой немецкой свободы, что, в свою очередь, снова противоречит той же пропаганде: «Хочешь сбросить с себя ярмо Янга?20 Голосуй за список Геббельса номер девять!» – хотя невольно задаешься вопросом, что сами избиратели знали об этом «ярме Янга». Между тем национал-социалистический уполномоченный в Данциге21 поспешил заверить Польшу в своей полной лояльности. Ни одну будущую войну мы не сможем вести в одиночку.

Но где искать союзников? Внешнеполитически Германия обращена к Западу, который будет с недоверием наблюдать за социально-революционными мерами. Не нужно соглашаться с преувеличенной терминологией г-на Никиша22 о сопротивлении, направленном скорее на Восток, чтобы понять, что положение Германии крайне щекотливо.

В целом вся эта политическая атмосфера кажется чем-то нереальным, абстрактным и зловещим, почти что потусторонним. Нигде нерелигиозность нашей жизни не проявляется так явно, как здесь. Поэтому звучит столь гротескно, когда рейхсканцлер, господин Адольф Гитлер, говорит о Всемогущем Боге. Этот анахронизм, несомненно, не осознается им самим, и уж тем более его окружением.

Позавчера долго беседовал об этом с Гансом Хеннеке. Как и многие другие, он предпочитает «меньшее зло» – что я по-человечески могу понять. Он сам это признает. В этом есть доля правды, если подумать о тех рычагах, которые достаточно лишь тронуть, чтобы вызвать взрыв с непредсказуемыми последствиями.

Погода изменилась, прогремел гром, сверкнула молния. Прошлым вечером и в течение ночи прошли сильные ливни. Пришлось переместить наш ночной лагерь, так как крыша протекала и капало прямо на подушки.

Песчаная почва в этой местности заглатывает в себя дождь, словно сито. К счастью, стало прохладнее, и в голове у меня вновь прояснилось. Неприятно, когда твое собственное тело действует как барометр.

Грета вчера была у Хайнца; я тоже хотел поехать во Фриденау, но помешал дождь. Хайнц, хороший малый, пребывал в подавленном настроении и грустил, вероятно, тоже переутомился. Слишком остро на все реагирует. Внутренне он одинок, при этом такой хороший и дружелюбный. Его нрав предполагает общее состояние человека, которого еще нет и, возможно, никогда не будет.

23.6.33

Через неделю я в последний раз приду работать в библиотеку. Время пролетело незаметно. Вчера пришел новый заведующий отделом, еще молодой человек; предполагается, что он инженер и будет руководить отделом на общественных началах. Почетная должность, конечно, но почему инженера назначают руководителем отдела образования, не совсем понятно. Кстати, он произвел хорошее впечатление.

В библиотеке чувствовалось недовольство присутствием людей, с жаждой доносов которых приходится считаться. Стоит вспомнить такие выступления, как речь господина Геббельса во Франкфурте23, в которой он провозглашал систему на века и, что немаловажно, ссылался на католическую церковь. Система продержится, если люди «меньшего масштаба» также получат ее в свои руки. Гитлер даже говорил о тысячелетиях в аналогичном контексте. Мания величия этих господ носит либо риторический характер, в этом случае она неискренняя и беспринципная, либо подлинный – в любом случае она рассчитана на мелкую буржуазию. В сочетании с этим национальным пацифизмом все это оказывает угнетающее воздействие, поскольку пропитано ложью.

26.6.33

Вчера, в воскресенье, к нам заглянул Хайнц. Он выглядел вполне хорошо и был в неплохом настроении. В саду он огляделся в поисках занятия и решил заняться укладкой коньковой черепицы на крыше. Мы забрались наверх, и Хайнц, ловко балансируя, быстро справился с работой. Буквально в мгновение ока он соорудил удобную скамью для сидения. Создавалось впечатление, что одного его присутствия достаточно, чтобы дом был завершен. Вечером ненадолго заглянул Мюллер со своей невестой.

Попытался доработать первую сцену второго акта, но зашел в тупик и вынужден был отложить работу. Вместо этого я продолжил чтение «Одиссеи». Разница в стиле по сравнению с «Илиадой» бросается в глаза. Последняя кажется более архаичной и строгой, но жизненная сила «Одиссеи» не менее поразительна.

В древних текстах, включая произведения наших немецких классиков, можно вновь открыть для себя множество интересного.

Празднования летнего солнцестояния в этом году прошли довольно вяло. Никто не проявил особого энтузиазма, даже дров для костра не заготовили.

Поговорил по телефону с доктором Херрманом, который, судя по всему, снова полон энергии. Он по-прежнему хочет привлечь меня к работе и возлагает большие надежды, в том числе и на меня. Я слушал его с противоречивыми чувствами. По сути, все, чем он занимается, – это политическая эстетика, не намного лучше, чем народная мистика Визера.

29.6.33

Одним махом написал сегодня 2-ю сцену II акта, по крайней мере, до решающего момента. Затем прочитал сцену Грете; ей она очень понравилась. Мы еще говорили об этом по дороге, когда Грета провожала меня в Шаузее.

Эта вещь занимала меня весь день. На сей раз что-то получилось, и я этому рад. Завтра мой последний день в Шпандау.

1.7.33

Первый день июля, суббота – первый день, когда я вновь остался наедине с собой. Моя последняя запись кажется мне сделанной годы назад, хотя с тех пор произошло не так уж много: завершение службы, передача документов, прощание со всеми, особенно с теми, кто оставался верен до конца – фройляйн Кёлер, фройляйн Вагенкнехт, господином Шёнингом – фройляйн Пробст уже уехала. Эти четверо подарили мне на прощание труд Дибелиуса об Англии1 с надписью «В память о верном сотрудничестве». Я был чрезвычайно рад этому подарку, ведь он напоминает мне о том, что именно здесь, в этой некогда превосходной библиотеке, известной по всей Германии, я написал свой очерк об английской литературе2.

Затем был обед у мамы. Для наших скромных возможностей это был настоящий «обед» – мы ели неприлично много, по крайней мере я. После обеда пришел Хайнц. Так как лил проливной дождь и гремел гром, мы весь день просидели в комнате, а Грета и я остались ночевать, ожидая, что наш визит внесет некоторое смятение в чопорный мир этого пансиона для пожилых дам, где однажды уже возникла неловкость из-за того, что супружеская пара ночевала в одной комнате. Мы не могли уснуть из-за духоты и выпитого кофе. Я, faute de mieux3, читал «Солнечное прошлое»4 (Besonnter Vergangenheit) Шлейха и в очередной раз отметил странное самодовольство, даже тщеславие того поколения. Что за манера так важничать! При этом они обладали образованностью, которую сегодня приходится долго искать, разве что у немногих, загнанных в угол людей. Но становится ясно, что эта образованность уже служила лишь социальной связью, – это, конечно, немало, но далеко не все, – и для отдельного человека она, за исключением, пожалуй, музыки, больше не была тем, ради чего стоило бы жить. В ней было слишком много пива и опьянения. Посему это поколение уже не могло иметь подлинной связи с классикой, особенно с Гёльдерлином. Они были слишком трезвыми – но трезвыми в ином смысле: слишком уверенными в успехе, а обратной стороной этого была «мужская» склонность к опьянению, которая у Ницше трагически возвышалась, а у менее значительных умов растворялась в оптимизме.