Полная версия:
Библиотекарь из Третьего рейха. «От нацистов меня отделяет целый мир…»
Для Греты человек из СА – это существо, от которого исходит такой же ужас, как от людоеда…
30.7.3318[Газетные вырезки]Ввиду уничтожения Дуба Гинденбурга на поле в Темпельхофе управление гестапо в качестве ответной меры распорядилось сроком на три дня лишить обедов всех заключенных из числа коммунистов.
* * *Немецкая революция 1933 года, подобно Великой Французской революции, станет важным этапом в процессе европейского преобразования. Так же, как Франция завоевала лидерство благодаря своей революции, Германия добьется доминирующего положения благодаря национал-социалистической революции. Рейхсминистр также сообщил, что в течение следующих 8 лет будут основаны 5 имперских университетов, где старые национал-социалисты, избранные в качестве лидеров, достигнут наивысшего совершенства. Когда все 5000 выпускников этих университетов выйдут в мир, существование национал-социалистической Германии будет обеспечено не только на века, но и вообще на вечные времена.
* * *Дидо Антес пишет:
Вышитые платьяВышитые платья – до недавнего времени это означало «платья с вышивкой», выполненной в традиционном, устоявшемся за десятилетия стиле. Нам выпала честь привнести вышивку и в те платья, которые отвечают всем требованиям современной моды. Они имеют расширенные плечи, демонстрируют тщательно продуманный декор в области шеи. И при этом они украшены вышивкой и выглядят поистине великолепно.
К сожалению, до сих пор мне не удалось сделать то, что я давно собирался, а именно – собрать выдержки из небольших документов, отражающих дух новой Германии в высказываниях, фактах и т. д. Я сохранил комментарий Дидо Антеса из-за его необычного стиля.
Фраза о вечном или, по крайней мере, стоили тысячелетнем существовании Третьего рейха звучала часто, она прекрасно согласуется с замечанием о продолжительности существования системы, даже в том случае, если бы она была доверена людям «меньшего масштаба».
Вчера здесь был «Квартет Дибелиуса» из библиотеки, а также доктор Рихтер. Последний рассказывал нам отвратительные вещи о Лепиде из «Триумвирата», докторе Энгельгардте, который вступил в СА. Доктор Рихтер тоже вступил; у него не было другого выбора, кроме как сделать это, если он не хотел оказаться на улице и бросить на произвол судьбы собственного отца, старого члена СДПГ. Вот как работает давление террористов. Профессор Фриц вернулся, и сомнительно, что Шустер вернется в Берлин. История меняется каждый месяц.
Я расспросил о Никише, и, по впечатлениям Рихтера, тот по-прежнему уверен, но в своей ли собственной персоне или в целом, нам было не совсем ясно. О разладе вождей между собой пока не может быть и речи, особенно на данном этапе эволюции. Можно думать лишь о катастрофе, которая может произойти не только через год, но и через десять лет. Этого никто не знает. Любопытно посмотреть, что произойдет с такими ультрарадикалами, как граф Ревентлов19 и господин фон Леерс20.
Доктор Рихтер много рассказывал нам об акциях против евреев, и мы согласились, что за это вновь придется дорого заплатить.
1.8.33Уже август, скоро лето закончится.
Был очень подавлен в эти дни. С нетерпением ждем, поможет ли нам Митце1, и, к сожалению, у меня на этот счет слишком много сомнений. Деловой дух – ужасная вещь; как только он появляется, все человеческое заканчивается. И этот дух разъедает все наше социальное и культурное существование. Требует ли великий дирижер непомерную плату за свои взмахи палочкой2 или криворукий архитектор добивается своей выгоды за счет непорядочности – оба одинаково беспринципны. И тогда нужно воспитывать людей, не меняя условий, в которых они живут, – условий, которые практически поощряют корысть и делают дураками тех, кто не реализует свои корыстные интересы.
Вчера были в Шпандау, у мамы, у которой, по общему признанию, так мало деловых качеств, что она восприняла наше присутствие (только что пришел почтальон с деньгами) с юмором и со всей любовью, на которую способна. Мы не могли удержаться от шуток, сравнивая себя со стервятниками, засевшими в ожидании на деревьях. Моя сестра не усмотрела бы в этом юмора.
Вечерами дождливая погода мешала обычной жизни под открытым небом. Хайнц и Илона не пришли, вероятно, из-за плохой погоды; ведь если здесь дождь идет местами, то в Берлине он льет весь день.
Утром возился над сценой прощания с Гектором. В конце концов она получилась слишком пафосной. После обеда мы читали, Грета – о Фридрихе II, а я – «Приключения» Мехова3, приятная книга, одна из лучших книг о войне. Мехов часто превращает одно предложение в три там, где этого не требуется. Но он весьма приятен, открыт и прост, не выпячивает себя. После нудного Гмелина4 читать его – одно наслаждение.
2.8.33Сегодня получил самое дерзкое письмо, которое мне когда-либо доводилось читать. Странно: вообще, лично я лишь изредка сталкиваюсь с подлинной наглостью и оскорблениями, я в целом хорошо лажу с людьми, даже с непростыми. Но ни от кого я не получал такого набора собранных с усердием и хладнокровием оскорблений, как от собственной сестры. Это не поддается описанию, и ответить на это можно лишь хорошей оплеухой. Я давно привык ко всякого рода гадостям с ее стороны, но это уж слишком. Грета нашла для нее подходящее слово: «хамка».
Что делать с этим несчастным существом, которое сходит с ума от собственного эгоизма или уже сошло? Франкфуртцы, конечно, встанут на ее сторону…
Что нам делать? Как мы переживем этот месяц, для меня до сих пор остается полной загадкой. Мы в затруднительном положении, с какой стороны ни глянь…
Пьеса подходит к концу. Прощание с Гектором в основных чертах закончено.
3.8.33Хороший, тихий день после нескольких довольно бурных. Мы с малюткой Эдит неторопливо прогуливались по недавно возникшему здесь поселку. Набережная, морской курорт Корсо, так и называются подобные «улицы», вырубленные в лесу, и большую их часть по-прежнему занимают пни. С такими грандиозными названиями они выдают себя за фешенебельный морской курорт, хотя ни одного озера здесь нет и в помине. И все это называется «Морской курорт Шёнвальде», что самым возмутительным образом вводит в заблуждение жаждущую публику. Поселок в значительной степени выглядит так, как будто он находится где-то в Канаде. Нам это очень нравится, наш участок, например, до сих пор выглядит совершенно уединенным. Джеки погнался за оленем, потом Эдит прицепила его к поводку, и собака, для ребенка огромное животное, потащила ее за собой, словно ягненка. Деревенскому ребенку намного проще, чем городскому. Правда, Эдитхен удивительно умна и талантлива.
По сравнению с тем, что вы испытываете в общении со взрослыми сегодня, иметь дело с таким ребенком гораздо приятнее. По сравнению с таким четырехлетним ребенком, с его естественным и непредвзятым умом, очень многие взрослые сейчас кажутся сумасшедшими… Сейчас моя сестра получила ответ, который, конечно, большой пользы не принесет. Я переписал его трижды, и третий вариант – самый спокойный, который сейчас и отправлю.
Она, будучи духовно несамостоятельной, испорчена тем выродившимся пуританством, которое царило и отравляло нашу семейную жизнь. Мой отец еще обладал определенной манерой поведения, которая придавала ему некое достоинство, хотя это достоинство давалось ему с трудом; у моей сестры же этот дух, вернее, безумие полной оценки успеха, превращается во зло. Печальная жизнь.
Правительство ужесточает систему исполнения наказаний5 и теперь считает, что может вернуться к старым методам. В первый момент это поможет, но ненадолго. Или это произойдет за счет подлинной морали. Фраза «разглагольствование о гуманности» произносится легко и слишком часто. По крайней мере, у молодежи все еще есть желание «поправиться». Французская гильотина отменяется именно потому, что она французского происхождения, и снова в почете старый добрый топор. Будь то топор или нож, проблема остается прежней. Неспокойные времена обычно увеличивают количество и тяжесть преступлений, и характер пенитенциарной системы в основном не сильно от этого меняется. Вероятно, это правда, что в последние годы бразды правления судебной системой, во всяком случае системой уголовного правосудия, начали угрожающе ослабевать. Люди читали о приговорах, незначительность которых на самом деле нарушала традиционные представления о праве. Случаи, подобные тому, который произошел с братьями Засс6, едва не переросли в публичный скандал. Теперь берутся за вожжи и натягивают их, и весьма нравственные люди с соответствующим чувством собственного достоинства с радостью воспримут это, и, возможно, действительно удастся обуздать профессиональную преступность.
Но это похоже на то, как человек с высокой температурой перекатывается с одного бока на другой. Болезнь не в кровати, а в самом пациенте.
Мое произведение стремительно приближается к концу. Наступает момент, когда вы внутренне отстраняетесь от него и больше не хотите иметь с ним ничего общего. Теперь нужно написать книгу о «свободе и привязанности». Если бы у меня не было такой возможности, не знаю, как бы я справлялся со своим вынужденным досугом.
4.8.33ИЗ БРОШЮРЫ БРЕМЕНСКОЙ ПОСЫЛОЧНОЙ ФИРМЫ:«Ставится ли под сомнение ваше национальное чувство, потому что вы покупаете кофе и чай из Бремена?»
Это значит: борьба с внутренней торговлей за национальные чувства.
Немного поработал над последней сценой, больше в черновом варианте, и написал несколько писем. После обеда читал Хампе и Гольтера7. Ближе к вечеру продолжили прогулку к Тойфельсбруху, до тропинки, соединяющей дороги на север и юг. Сидели под необычайно густым грабом и любовались цветом неба. Вид на бескрайние луга невероятно успокаивал. Джеки мог немного расслабиться и от души побегать. Пес только сейчас по-настоящему подрос и набрал сил, и чудесно наблюдать, когда он весело носится, распушив хвост. Когда мы вернулись домой, уже взошла луна.
8.8.33Теперь передача нашего земельного участка может, наконец, состояться, и тогда он действительно станет нашей собственностью.
Из-за ипотечных вопросов мы пока откладываем это дело. История с архитектором и строительным подрядчиком окончательно завершена, по крайней мере, с моей стороны. Последний, кстати, был настолько уверен в своей правоте, что даже не стал отрицать предположение о том, что часть строительных средств была использована им для других целей, а не для меня, а скорее даже откровенно подтвердил это. Он позволил себе такую наглость, потому что прекрасно знал, что я мог бы подать на него в суд, но никогда бы не получил от него ни гроша. Мой адвокат настоятельно отговорил меня от этого. Легарт, к его чести, подошел к вопросу гонорара с большим тактом.
Завтра мне велено явиться на «консультацию» в Шпандау в связи с моим увольнением – это комната 246, так что, похоже, никаких серьезных переговоров не предвидится.
Моя драма оставлена на несколько дней, я попросту выдохся. Немного не рассчитал своих сил. Концовка крайне сложная, хотя по своей структуре она хороша. Но мне все равно кажется, что что-то не так со структурой всей драмы. Что-то хромает, возможно, это боги, чье вступление в любом случае слишком смелый шаг. К ним я, как мне кажется, пока не подобрал нужный стиль. Стилистически говоря, все это не совсем драма. Но откуда взяться форме, которая была бы «уместна» в этот период? Высокая патетика не работает, она притупляется и не «охватывает» достаточно, драма может сделаться слишком легковесной и обрести внутреннюю пустоту. Психологизирующий стиль совершенно бесполезен. «Священная роща» получилась чересчур патетической и пустой, это был жестокий язык, смесь Хеббеля и Стефана Георге.
И все же лишь в крупной форме, которую необходимо отыскать, можно выразить нечто, выходящее за пределы сиюминутных потребностей. Давление, под которым мы находимся, поистине огромно и неизбежно подталкивает к этой масштабной форме.
В этой новой попытке создать драму я вновь замечаю свою склонность к расплывчатости, к настроению, к протяженности в музыкальном смысле.
10.8.33Мой вызов на вчерашнюю беседу обернулся длительным разбирательством по поводу протокола, которое вел старший советник магистрата Шиман. Он оказался – к слову, мы были одни – хладнокровным юристом, соблюдающим формальную вежливость. У меня сложилось впечатление, что он старался выстроить для меня все возможные мосты отступления. С восточнопрусским акцентом и с невозмутимым спокойствием он разбирал это деликатное дело, ни разу не дав понять свою личную позицию.
Я узнал, что доносчицей оказалась фройляйн Раннов, а в числе свидетелей допросили нескольких дам, включая фройляйн Кёлер. Эта особа, работавшая в магазине и которой я десятки раз облегчал работу из сострадания к ее болезни желудка, сочла уместным выпустить торпеду. Она выдвинула два обвинения: во-первых, якобы я назвал трусостью правительства действия, связанные с черными списками, – вероятно, это было недоразумение. Я действительно говорил о трусости, но имел в виду поведение доктора Визера в связи с изъятием определенных книг. Во-вторых, она утверждала, что я позволял себе критические высказывания в адрес Гитлера. Это вполне возможно. Коллега Ш.8, будучи католиком, также высказывался критически и даже поссорился с бывшими друзьями – однако его не выставили за дверь.
Я не стал вмешивать в это дело своего коллегу Ш., но в своем рассказе сослался на поведение нашего начальника доктора Визера, так что старик в конце концов нашел повод заявить, что у меня, вероятно, сложилось впечатление, будто своим увольнением я обязан главным образом доктору Визеру; но это не так. После этого он предъявил лист из папки с документами, а именно – заявление начальника, которое он занес в протокол. Служащий дал мне почитать протокол, и я прочитал, что доктор Визер высоко оценил мои профессиональные навыки. Однако, к сожалению, он тщетно пытался обратить меня в национал-социализм, а в остальном я национал-большевик. Я поблагодарил его за разъяснения и упомянул о первом обвинении, выдвинутом производственным советом, а именно – о том, что я занимался марксистской деятельностью; знал ли старший советник магистрата, что марксизм и национал-большевизм – взаимоисключающие понятия? На это он не ответил. Среди прочего, он спросил меня, оказывал ли я какое-либо существенное влияние на покупку книг. В этом отношении я имел особое влияние, это была моя основная деятельность. Повлияло ли это на предпочтения в отношении марксистской литературы? Не мог отказать себе в этой колкости в адрес доктора Визера и мог бы уличить его еще сильнее, но все это – глупый допрос, лицо старика, который, вероятно, скрывал свое истинное мнение за маской благожелательной строгости, – все это вызывало у меня отвращение. Взяв протокол, он тщательно искал оправдательные фразы и неоднократно спрашивал моего согласия, явно стремясь мне помочь. Я не стал скрывать, что нахожусь в тяжелом материальном положении, и добавил, что если бы Гитлеру действительно удалось ликвидировать безработицу, я бы охотнее поверил в него…
После этого я отправился прямиком к доктору Визеру, которого застал в его же кабинете. «С чего вы взяли, будто я национал-большевик?» – спросил я его без всяких предисловий. Он принялся весьма резко это отрицать, сказав лишь, что я интересуюсь национал-большевистскими идеями Никиша. «Знаете, я интересуюсь многими вещами, – ответил я, – так же как и вы интересовались многими вещами. Как вы пришли к голому утверждению о том, что я национал-большевик? Полагаю, вы знаете, что подписали». Он помолчал, посмотрел на меня с пепельным лицом и наконец произнес: «Я не так плох, как вы думаете». Я пожал плечами, решив, что других выводов из его поведения сделать нельзя, и ушел не прощаясь.
Что касается Раннов, то старшие коллеги единодушно отнеслись к этому «растению» с единодушным отвращением, и, похоже, старший советник магистрата накрутил ей хвоста, потому что она вернулась с допроса «бледная, как лист», и с тех пор, говорят, была послушной, как уховертка.
Грета очень обрадовалась, когда я явился домой с этой новостью, и тут же привязала к той слабой «мачте», которая в конечном счете позволяла испытывать лишь неопределенные чувства, прекрасные трепещущие ленты надежды. Робкому оптимизму способствует и великолепная летняя погода. Теплый, легкий воздух ласкает землю. Урожай собран, а вечера освежающе прохладны.
В ответ на замечания доктора Визера о светскости Ревентлова и ситуации, которая побуждает к «религиозным решениям», я полистал «Рейхсварт» Ревентлова и поразился тому, до какой степени этот человек может позволить себе говорить все напрямик. Сам доктор Визер – один из тех, кто по убеждениям оказался в диссидентом в вопросах «нордического»; говорят, из-за этого у него уже есть неприятности.
11.8.33Дело с архитектором Хельгеном и его небезызвестным господином Фольманом до сих пор не улажено. Потому что тот теперь через своего адвоката сообщает, что у него все еще имеются неоплаченные претензии на общую сумму около 1100 рейхсмарок. Где закон, который выведет этих мошенников на чистую воду! Что это вообще за люди! Один – напыщенный архитектор, строящий из себя аристократа, но, очевидно, промотавшийся и увязший в мутных делишках, другой – возможно, изначально честный строительный подрядчик, обанкротившийся в результате экономического кризиса. Оба пытаются удержаться на плаву с помощью разного рода сомнительных махинаций. Несколько сот лет назад они воспользовались бы кулачным правом, и это выглядело бы достойно против той подлой лживости, которая сейчас пытается укрыться за свастикой, причем, как видите, успешно, поскольку адвокат ясно дал понять, что в суде у этих двоих, как товарищей по партии, вероятно, будет прочная позиция.
Вероятно, именно семиты первыми принесли в мир этику торгашей, финикийцы, насколько я понимаю, даже не евреи, чья этика по своей сути чужда этике торговцев, хотя знаменитая история Иакова и Исава вызывает серьезные опасения[21]. Если семиты и были изобретателями этого метода, то их совершенно затмевает та ловкость, с которой арийские народы овладели этими ухищрениями и в итоге разрушили право. Будь то римское право, будь то германское право: чувство «правоты» торговца разрушительно действует на обоих.
В газете можно прочитать, что сорок общин вокруг Штарнбергского озера вручили канцлеру Гитлеру грамоту почетного гражданина9, в которой он прославляется как «кузнец третьего тысячелетия». Трудно поверить в трезвость ума перед лицом этого барочного стиля. Рейхсканцлер производит впечатление, противоречащее этому византийству. Можно говорить что угодно, его предсказания сбылись практически без исключений, но они ставят перед собой более близкие и осязаемые цели. Если признать, что каждый исторически значимый человек обладает неким самоочевидным осознанием своей значимости, то об Адольфе Гитлере следует сказать, что он никому это осознание не навязывает. У других тем более нет оснований собирать для него лавры преждевременной похвалы. При нынешнем положении дел следует – правильно это или нет – поддержать его и верить в то, что он хочет быть рядом с народом, – это достойно, если только бесплодное нытье не поможет некритичным. Но это соответствовало бы принципу вождя, если бы ведомые были не более прославлены, чем лидер третьего тысячелетия…
В 3000 году – а сейчас на дворе 1933-й, и второе тысячелетие еще не завершено – вряд ли что-то от нас останется. Вопрос даже в том, станет ли кто-нибудь вообще заниматься историей, ведь вполне возможно, что к тому времени интерес к прошлому полностью угаснет. Люди, возможно, будут поглощены войнами, освоением космических пространств или чем-то, что мы сейчас не в состоянии представить. Слово «нация» станет непонятным, как и тысячу лет назад. Если политика вообще сохранится, она будет вращаться вокруг планетарных, земных вопросов – как внутренних, так и внешних.
А может быть, по просторам Европы будут кочевать лишь пастухи со стадами, и все начнется заново, а последние следы исчезнувших культур окончательно скроются под песками времени. Ничто не говорит за или против того или иного сценария. Эллины времен Платона тоже не могли представить, что через две тысячи лет их земля станет чем угодно, только не центром европейской культуры.
Позволим же баварским старостам их тщеславие, которое оперирует тысячелетиями так же легко, как кружками пива.
13.8.33Воскресенье выдалось каких мало; в летнем небе плыли облака. Сегодня вечером желтые поля и темный лес окутаны необычным светом, видно все до мельчайших деталей, в воздухе – ни следа дымки. Перед нашим домом с убранного поля открывается вид на проселочную дорогу – все как и тогда, когда мы только приехали.
Съездили в Нидернойендорф, посмотрели на Хавель[22], увидели парусники, пароходы, гребцов и буксиры – все водное хозяйство, за которым приятно наблюдать.
Моя драма уже давно лежит без дела, и я боюсь даже взглянуть в ее сторону. У меня «страх сцены», особенно перед концовкой.
От сестры не последовало никаких новостей по поводу того, как она восприняла мое письмо, если только не считать, что это молчание свидетельствует о правильности того, что я ей написал.
В последние дни много читал «Парцифаля» Шеффера10, с которым мы познакомились несколько лет назад. Как прекрасны и достойны восхищения отдельные детали, но в то же время можно почувствовать пресыщение от этой, безусловно, невероятной языковой виртуозности, способной передать любой чувственный образ.
Однако все это произрастает в странно влажной, тропически душной атмосфере, которая делает язык столь чрезмерно чувственным. В этом есть что-то болезненное – этот опьяняющий избыток, этот хаос лиан из словесных мыслей и образов. И хотя духовный замысел целого глубок и правдив в деталях и в своей сути, он оказывается погребен под буйными языковыми нагромождениями, которые при ближайшем рассмотрении лишь описывают, описывают, описывают… и ничего более. Иногда от этого может стать дурно.
16.8.33Теплые дни. Вчера снова был у адвоката по строительному вопросу. Невероятное безрассудство этого так называемого архитектора обойдется мне примерно в 2000 марок, не считая дополнительных расходов.
В принципе, мы лишь немного расстроены этим, что моя сестра, несомненно, расценила бы как признак крайней испорченности. Наши отцы, окажись они на нашем месте, от стыда провалились бы сквозь землю или сошли бы с ума от отчаяния. Но что должны чувствовать мы, кроме неизбежных и довольно обычных чувств? В действительности все обстоит иначе, хуже или лучше, как вам угодно. Это состояние внешней неуверенности является лишь прямым следствием общей ситуации и потому совершенно естественно. Все больше замечаю, как война выжгла во мне те убеждения, которые наши отцы считали чем-то само собой разумеющимся.
Не то чтобы нам не нравились чисто внешние вещи или возможность однажды стать владельцем собственного домика. Но буржуазный дух собственничества умер в нас и больше не воскреснет. Мы с трудом, с отвращением и раздражением защищаемся от грабительских методов этих подонков, хотя бы ради справедливости, но чувствуем, что каждый час, отданный столь недостойному делу, – это потеря, растрата нашей собственной жизни. Не понимаю, как могут существовать на свете люди, которые получают удовольствие от подобных вещей.
Те, кто не откажется от буржуазной концепции собственности и не заменит ее на другую, неизменно будут терпеть неудачи. Причина кроется в ненасытном эгоизме, порождаемом этой самой концепцией. Основой такого эгоизма становится не что иное, как страх за свою безопасность, что, по сути, обесценивает саму жизнь. Жить лишь для обладания чем-то – значит существовать через призму безопасности, и это действительно недостойно человека. В результате мы наблюдаем лишь жалкий призрак, искаженное лицо, полное страха и злобы.
Только животное не озлобляется из-за стремления к безопасности. Человек же превращается в полную противоположность тому, что религия именует Богом. Имеется в виду не тот Бог, который является мирным пастырем и хозяином рая, а нечто гораздо более тревожное – это внутренний голос, который будоражит совесть, лишая ее покоя, особенно в моменты опасности, когда требуется принять решения, выходящие за пределы собственных интересов и потребностей.
Буржуазная частная собственность вместе с привязанной к ней знаменитой частной инициативой знает только бога потребностей и нужд. Все остальное, что выдается за нечто высшее, стоит на более низкой ступени, чем боги ацтеков, которые в своем роде были более реальны, чем боги нашей церкви. Запачканные кровью жрецы Уицилопочтли, возможно, имели лишь условно больше стиля, чем наши господа пасторы, и, следовательно, они жили ближе к реальности, были набожнее и лучше. Ведь все-таки лучше убивать людей по убеждению, чем проповедовать то, во что сам не веришь, потому что просто невозможно верить в то, во что наши священники притворяются верящими.
17.8.33Сегодня из библиотечной школы сообщили, что я буду вести народоведение вместо Шёнинга, а также книжную часть курса доктора Визера. Ну и дела! Вероятно, зимой нам придется переехать обратно в город; что мне делать с народоведением, ума не приложу…
