Библиотекарь из Третьего рейха. «От нацистов меня отделяет целый мир…»

Между прочим, в 80-е и 90-е годы у них все было хорошо. И нет сомнений, что они чего-то достигли, у них была рабочая сила поразительных размеров. Они были в расцвете сил, но такой человек, как Шлейх, который льстит себе разговорами о «демонах», уже показывает в своей физиономии совершенно недемоническую природу своего скромного существа, в отличие, например, от своего отца, на умном крестьянском лице которого все еще присутствует уникальный дух северного побережья. Это все еще подлинный дух со своим всегда несколько жутковатыми светом и тенью. Одним словом, лицо старого Шлейха по-прежнему имеет форму. Лицо его красноречивого сына уже мещанское, смягченное и размытое. Сегодня, несмотря на весь свой либерализм, он был бы восторженным сторонником Гитлера.

3.7.33

Вчера, в воскресенье, у нас были Герхард Герман с супругой. Мы обменялись историями о наших увольнениях, и он показал письменное обоснование своего увольнения – документ, написанный на отвратительном немецком языке и пропитанный лицемерной моралью. Однако ответ Германа на это послание вряд ли мог опровергнуть столь вопиющую глупость: изящный и сатирически заостренный, он был слишком утонченным, даже высокомерным, и, по сути, лишь давал дополнительные основания для того, чтобы его автора окончательно дискредитировать. То, что обвинения, изложенные на этом гротескном языке, в своей основе имели некоторую правду с точки зрения этих духовно беспомощных инквизиторов, – например, что Герман действительно позволял себе язвительные высказывания, – вполне вероятно. Здесь столкнулись две непримиримые вещи.

Подлинная сила власти проявляется в терпимости ко всему, что не представляет прямой угрозы. В таком случае даже оппозиция может быть продуктивной. Но эта власть в каждом своем действии выдает, что она не является настоящей властью, а лишь деспотией.

И вот начинается наша безработная жизнь при режиме, который обещал ликвидировать безработицу. Над входом в наш дом пара ласточек начала строить гнездо, что, как говорят, должно приносить удачу. Во всяком случае, их уютное щебетание доставляет небольшую радость. И я искренне рад, что избавился от господина доктора Визера – одно это уже стоит мессы. Герман рассказал забавные истории о Беере и Марейссе. Первый сумел избавиться от Вааса5, инвалида войны, а Марейсс так же ловко справился с тем, чтобы отправить в отставку Мёринга6. При этом оба, как говорят, являются полуевреями, что я всегда подозревал в отношении Беера. Любопытно, что из них получится. Их беспринципность дает повод для самых радужных надежд.

То, что Визер отмахнулся от меня, когда я уходил, и то, что он ни слова не проронил об этом накануне, вполне согласуется с остальным. В принципе, я был рад этому, он как проявлял себя хамом в таких случаях, так таковым и остался. В глазах мисс Кёлер мелькнула яркая вспышка негодования. Если так полагается немцу (если в немце осталось хоть что-то, что не вызывает отвращения), то я мог бы остаться американцем почти двадцать лет назад, когда ушел добровольцем на войну[20].

Кстати, в моем положении этот факт, похоже, приносит мне чуть ли не больше вреда, чем пользы. По крайней мере, у меня сложилось впечатление, что мое прошение, в котором я указывал, что стал немцем добровольно, в то время, когда вряд ли мог возникнуть вопрос о «корысти», было в этом отношении совершенно бессмысленным.

5.7.33

Мы провели в отпуске два великолепных летних дня. Вчерашнее утро началось в очень плохом, почти отчаянном настроении. Но ничего не изменилось. Свежий западный ветер дул через лес, призывая нас выйти на улицу. Но вместо этого мы сидели в комнате и ничего не делали, жаловались, ворчали. Не хватало только, чтобы мы еще поссорились друг с другом. Причиной тому стал не кто иной, как директор земельного управления в Шпандау, который появился здесь как ни в чем не бывало и разыскал нас на рассвете. От нас ему ничего не было нужно, но он попросил позвать Хинца, которого тоже зачем-то разыскивал. Прощаясь с неизменно улыбающимся Хинцем, я воспользовался случаем, чтобы еще раз расспросить его о том, как обстоит дело с оформлением собственности на участок. Он ответил, что все будет готово через три недели. Да, раньше он говорил о 1 июля, но было слишком много дел.

Что же нам делать? Мы были крайне подавлены, и наша действительно неприятная ситуация вырисовывалась перед глазами, как черная стена безнадежности. Именно Грете пришла в голову идея выйти прогуляться. Я предложил Финкенкруг, и мы отправились туда под шквальным ветром, а вернулись ближе к вечеру в более веселом или, по крайней мере, более спокойном настроении.

Сегодня тоже почти весь день гуляли, собирали в лесу чернику и вновь осматривали наши владения. Воздух был прозрачен и от мягкого тепла даже светился, местность вокруг выглядела благословенной. При виде лесов и лугов, кружащих в ветреном голубом небе канюков, лесных голубей, воркующих в пахнущем смолой лесу, наши сердца наполнялись покоем…

Напротив нашего участка двое мужчин, отец и сын, собирались повалить дерево. Они уже срубили большую сосну, но ее крона застряла в другой сосне, и теперь они оба тянули за последнюю, чтобы повалить обе. Не получилось: они, правда, освободили вторую сосну, но теперь два дерева образовали треугольник, стороны которого цеплялись друг за друга, и этот треугольник мог наклониться только в одну сторону. Так и случилось, когда по совету присоединившегося к ним лесничего вертикальную сосну спилили на высоте человеческого роста. В итоге она рухнула прямо в открытую калитку нашего забора, что меня по понятным причинам обеспокоило.

Два дровосека попали в неприятную ситуацию. Старик, сутулый и изможденный, смахивающий на корневой клубень, был глуховат, а потому нечувствителен к угрожающему треску в ветвях над ним, а его сын, молодой светловолосый парень, посоветовал хорошенько подумать, когда старик мрачно воскликнул: «Ну, это уж слишком!» Он был явно растерян и, чувствуя, что оказался во власти дьявольского стечения обстоятельств, злился, что до этого дошло. Все на нем повисло от стыда и отчаяния: грязная рубашка, рукава, из-под которых проглядывали твердые, как канаты, старые мускулы, и старые брюки, низко свисающие под бедрами, редкие седые волосы на его старой кошачьей голове…

При виде такого человека я всегда испытываю к нему необычное расположение, почти нежность, которая связана с тем, что старик выглядел как творение природы. Он вовсе не был красив. Но, очевидно, как случается с некоторыми, через жизнь в нужде он вернулся к состоянию человеческого несовершенства, а это почти единственное состояние, которое может вызвать сочувствие.

8.7.33

Необычайно прекрасная погода вдохновила нас встать пораньше, выйти на улицу и отправиться за грибами. Грибов, правда, найти не удалось, но прогулка по западному лесу была невероятно приятной. Больше всех радовался этим вылазкам наш пес – он наслаждался свободой в полной мере. Чистое небо, прозрачное и безоблачное, лишь на востоке легкое перо облака, словно белый мазок кисти. Восточный ветер принес с собой летние ароматы полей, все вокруг казалось легким и беззаботным. Днем приехали мои коллеги из Шпандау, так называемый «Квартет Дибелиуса»7, за исключением уехавшей Пробст.

Мы стараемся провести эти дни как отпуск. Отпуск и для мыслей, которые вчера днем крутились вокруг идеализма и опыта. В остальном мы предавались безмятежности прекрасного леса, где все кажется не таким уж мрачным.

9.7.33

Благодаря гостям вчерашний день получился очень приятным. Я услышал от коллег нечто, что указывало на возможное решение моего дела, по крайней мере, мне показалось, что дело, как они выразились, «идет». Куда оно идет – вот здесь полный туман…

Последняя речь Гитлера8 четко обозначила внутренний надлом, существовавший с самого начала. Само по себе это звучало вполне здраво – если отвлечься от сто раз слышанных банальностей. В частности, прозвучала мысль, что хороший экономист, даже если он не национал-социалист, предпочтительнее, чем невежественный партийный соратник. Это был прозрачный намек со стороны тех отраслей тяжелой промышленности, которые не были заинтересованы в идеологических мерах. Отсюда и арест Герберта Бланка9…

По-прежнему будет много испытаний и невзгод, а счастливый конец так же маловероятен, как и раньше. Но что значит счастливый конец! Все чаще можно наблюдать раскол между двумя взглядами, будь то СДПГ – КПГ или НСДАП – социализм, в последнем из которых две составляющие термина «национал-социализм» сами по себе содержат напряжение, способное перерасти в раскол. Практика НСДАП, по сути, проистекает из беспомощности развалившихся партий, а также из власти, которая оказалась в ее руках, как это было во времена СДПГ и Демократической партии после краха имперской Германии. НСДАП представляла себя наследницей СДПГ – и в большей степени так оно и было, – социологически опираясь почти на те же слои, но рискуя ради власти лишь там, где это было дешевле всего. В то время существовали смутные представления о свободе и демократии, которые теперь сменились столь же беспочвенными представлениями о фашизме с расовым уклоном, который, между тем, ни то ни се. Кроме того, заверения в мире со всех сторон и жестокая решительность по отношению к тем, у кого нет ни капли власти и кто вынужден со всем мириться. Наверху – красивые фразы, гораздо лучше сформулированные Эбертом, а внизу – ужас. Ходят слухи о жутких пытках в каких-то подвалах, хотя трудно проверить, что из этого правда, а что нет…

Между тем достаточно увидеть, как подростки из гитлерюгенда командуют группой молодых парней. Они разговаривают, как в казарме, на самом красивом сержантском жаргоне, и это говорят мальчишки, которые сами еще толком не научились подчиняться…

Нынешний день выдался невероятно жарким. Мы прогулялись до Цигенкруга10, о котором слышали много хорошего. Домик лесничего, конечно, прекрасно расположен, это хорошее место для отдыха. Но в остальном путь туда оказался довольно неинтересным, по крайней мере, для столь жаркого дня. В невысоком, но густом лесу было жарко и душно, и мы вздохнули с облегчением, когда вышли на открытое пространство на холме у Вансдорфа, где поля простираются до самой деревни, а вдали, в дымке над бескрайними лесами едва заметны силуэты огромного города…

15.7.33

Неделя прошла для нас без особых событий. Я чувствовал себя неважно, было много дождей. Один раз съездили в Шпандау, к маме, где также были Вальтер и Гертруда. Вальтер пребывал в прекрасном настроении, и блестящие идеи били из него ключом. Нас особенно позабавила его фраза «торжественное утешение», мы еще долго смеялись над ней после того, как вернулись домой…

На следующий день мы посетили дом Хеннеке. Герда можно сказать, добилась своего: убедила, что она остается. Гансу было нечего делать…

По какой-то причине, возможно лишь физической, не мог избавиться от подавленного настроения. Правда, мало что может его поднять…

Политика Гитлера решительно перешла к отказу от революционных лозунгов и переходу к компромиссной линии. Революция, о которой неделей ранее ходили слухи, будто она еще далека от завершения и идет ко «второй революции»11, по высочайшему приказу была объявлена завершенной. Этот высочайший приказ, вероятно, состоял из угроз со стороны промышленности, которая никак не нуждается во «второй революции». С недвусмысленностью, на которую не была способна даже СДПГ, воздух был перекрыт для всякой социализации, и национал-социализм оказался в точно таком же положении, в каком находилась и справедливо порицаемая социал-демократия. В это прекрасно вписывается идея восполнить «потом» то, что упущено сейчас, и в долгосрочной перспективе подтверждает урок о том, что ревизионизм такого рода ведет не к самой цели, а куда-то в сторону от нее. Все это предполагает здоровое тело нации, здоровое государство. Политические болезни, подобные нашей, можно вылечить лишь хирургическим путем. Гомеопатические средства же этой власти предполагают нечто несуществующее, а именно, что пациент ведет себя спокойно.

Роль, которую сыграли предшественники наших правителей в их поражении, не кажется слишком уж обнадеживающей. Подобное отношение выдает буржуа, который в решающем случае всегда отдает предпочтение тому, кто кажется мудрее, а не смелее. Эмигранты никогда не играли благоприятной роли в истории…

Когда-нибудь из этих людей выйдут героические фигуры, подобные Шейдеману12 и его соратникам, может быть, чуть лучше. Роль социал-демократических лидеров жалка до крайности. За границей преследуют…

Этого может добиться только мещанин, который в решающем случае всегда отдает предпочтение уму, а не храбрости.

Эта эпоха ведет себя так «героически» потому, что во всех своих проявлениях, в той мере, в какой они являются решающими, она так далека от настоящего героизма, как никогда. Когда культура заканчивается, начинается философия культуры. Когда героизм в какой-либо форме исчерпан, он становится героической философией и доктриной, и если философия культуры еще может быть хоть сколько-нибудь полезной, то героическая идеология обязательно должна оказаться робкой, поскольку она исходит от робких людей, а никто в мире не склонен думать о героическом меньше, чем сам герой.

Почитайте Гёльдерлина, который был одним из лучших наших героев. Какой патетизм, но какая будничность в этом патетизме!

Или Клейста: пафосный, любит завернуть словечко, где героическое уже восходит на собственный погребальный костер…

Но как естественен человек у Клейста!

Наше время имеет дело с пропагандой. Она настолько хитра, что должна просчитывать шансы на победу. Это требует мастерства и умения. Но при этом человек не является самим собой. Это не жизнь. Жизнь жаждет крови, даже если это значит кровопролитие, даже если это означает крушение. И нечто подобное еще может произойти.

17.7.33

Вчера, в воскресенье, здесь были Хайнц и Илона. Илона вернулась из Мюнхена и рассказала неприятные вещи о женитьбе Брисея [имя неразборчиво]. Присутствие Хайнца на участке привело к тому, что теперь перед изготовленной ранее скамьей красуется стол.

Идет сильный дождь, настоящая апрельская погода. Вчера утром 1-я сцена V акта была наконец закончена. Но я не совсем доволен ею. Это самая важная сцена во всей пьесе и самая трудная.

(Вечером)

Читая Гёльдерлина, вновь был поражен характером некоторых его стихотворений, которые хотел бы назвать «мифическими». Следует иметь в виду, что ранний Гёльдерлин, например в «Гиперионе», все еще сентиментален, а в отношении образов природы проявляет точность изображения, которая предполагает необычайно открытый взгляд. Он ощущает жизнь природы как процесс, в который ему нет нужды сначала вникать. В этом отношении он уже совершенно несентиментален в «Гиперионе». Идеальный Гёльдерлин избавился от последних остатков сентиментальности, и важный объект становится формой сам по себе, причем таким образом, что совершенно необъяснимым образом слова перестают быть посредниками, а целиком превращаются в носителей, наполняются содержанием, субстанцией, которой они обладают только здесь и нигде больше. Стихотворения, например в «Хироне» или «Ганимеде», полностью лишены чувства. Иными словами, они не имеют абсолютно никакого отношения ни к чувствам поэта, ни к чувствам читателя или слушателя. Слушатель, если уж на то пошло, не может приписать объекту то, чего в нем нет, – или он просто не понимает стихотворения. Как только он начнет «искать» в нем что-нибудь, то есть невольно переносить в него то, что вдохновляет его, слушателя, он столкнется с ледяным неприятием.

И еще одно: эти стихи не изображают, не иллюстрируют. Это не образы, похожие на притчи, как, например, в «Песни Магомета» Гёте, которая является классическим примером притчи. Здесь можно сказать, что жизнь великого человека «похожа» на течение реки. Этот пример тем более показателен, что в «Скованном потоке» Гёльдерлина в версии «Ганимеда» есть похожий сюжет. Но что «напоминает» этот предмет и кого он напоминает, который, в сущности, вовсе не является предметом? И здесь можно было бы сказать: жизнь известного человека, в сущности, самого Гёльдерлина. Но говорим ли мы здесь о притче, об образе?

Автор «Песни Магомета» намекает на нее, так сказать, указывает пальцем на ход вещей, притчеобразность которых столь очевидна. Гёльдерлин безмолвен и даже пальцем не пошевелит. Он – антенна, через которую прошла эта сущность, ставшая словом, этот продукт, можно сказать, случайный продукт волн мирового эфира. Здесь больше нет человеческого.

Но это каким-то непостижимым и ужасным образом связано с реальностью. Поэтому это не притча, которой так много в юношеских стихах Гёльдерлина. Жалобы Менона до сих пор остаются притчей. Да, он «входит», «выходит» и «не всегда в другом» – в этом стихотворении он стал обладателем «другого». Или еще: это «другое» овладело им, и поэтому его дух, который мог стать полностью самим собой только в этом «другом», должен был сломаться. В философско-человеческом смысле это безумие, в смысле того «другого» – лишь нормальное состояние, «безмолвное и холодное». Это было и остается загадкой, на которую безнадежно намекать. В тот момент, когда Гёльдерлин видит «другое», он теряет связь с человеческим, которая никогда не была слишком прочной.

Но что есть это «другое»? Возможно, то, что молодой Гёльдерлин называет «природой», «руками богов». По происхождению, по своему происхождению, как он чувствовал, обещающему блаженство. Но прошедший через множество битв преобразился, и это «другое» есть то, чем всегда является или должно быть для человека: не спасение, а величие, неумолимость, устремленность вперед, судьба. Насколько возмужалым был этот, казалось бы, нежный и чувствительный человек, насколько здравым в очень высоком смысле этого слова, видно здесь яснее всего.

19.7.33

Прошли спокойные дни, и мы уже радуемся, если в почтовом ящике не обнаруживаем новых неприятностей.

Последняя сцена второго акта близится к завершению. Сегодня утром я не мог сосредоточиться из-за маленькой Эдит13, которая наполнила нашу комнату своим щебетанием, словно ласточка. Ее милая болтовня может согреть сердце, но работать в таких условиях невозможно.

Рядом с нашим садом безработный управляет «Курхалле»; большую часть времени он играет в настольный теннис. Я знаю его еще по Шпандау – он как-то спрашивал меня в библиотеке, как стать «совершенным», «стопроцентным» человеком. Он был в курсе моего увольнения из Шпандау и считал это вопиющей несправедливостью.

22.7.33

Два дня мы ленились без меры, стояла знойная погода. Вчера просидели в саду с маленькой Эдит, которая рано днем попросилась обратно в дом. В конце концов мы поняли, что ребенок, в принципе, прав. Мы больше не знали, что делать с самими собой…

Из окружного управления сообщили, что теперь я должен направить свою жалобу обер-президенту (округа Бранденбург). Полицейское управление за это не отвечает. Так что придется все начать заново. Сегодня отправился в Центральное бюро регистрации в Шпандау – за справкой о своем воинском статусе.

Адвокат сообщил, что одна фирма все еще требует деньги за доставку лесоматериала. Слегка перепугался.

Моя пьеса застопорилась на последней сцене второго акта. Вчера из этого ничего не вышло, сегодня начал все с самого начала – проверенный способ выйти из тупика.

В пьесе показан герой. Трагическое стечение обстоятельств в том, что именно делает Гектора героем: его покорность судьбе. Это делает его аполитичным. То, что он делает, несомненно, политически неправильно, и тем более неправильно, чем больше его человеческое сердце.

У правильного политика трагическое влияние исходит не столько от него самого (если он успешен, а правильный политик успешен, иначе он не настоящий политик), сколько от последствий для потомков и его преемников.

24.7.33

Утро провел во всевозможных хлопотах, среди прочего составлял жалобу для обер-президента. После обеда – продолжительная прогулка в Блокбрюк. На обратном пути мы пересекли луга между Вансдорфом и Бетцовом, которые вечером сияли, словно изумрудно-зеленые озера. Воздух был пьянящим, как вино, неописуемо успокаивающим. Никогда не вдыхал такого воздуха, не наслаждался им, как наслаждаешься изысканным напитком, – он так глубоко освежал, ласкал легкие и обонятельные нервы. Джеки мог, не опасаясь взбучки, носиться по бескрайним лугам куда вздумается. Неторопливо проплыл в небе аист, резвились соколы и луни – и нигде, куда ни глянь, не было видно ни малейших следов homo sapiens.

Вчера – в воскресенье – приехала чета Хеннеке, и часы пролетели быстро. Ганс с воодушевлением рассказывал о Хаус Эшерде14, о глухой тетушке Лотте, которая пила и по ночам иногда выла в окошко: «Герр окружной голова – свинья», и так четверть часа. И о попугае, который пугал ничего не подозревающую тетушку такими призывами, как «Ты падаль, ты грязная падаль» и т. д. Мы до слез хохотали над его рассказами, из которых вышел бы прекрасный роман, если бы не слишком поздно. И как сама жизнь пишет концовку! Единственный уцелевший – пьяная тетя Лотта с мужским голосом, который просто гениален.

Ганс неожиданно оказывается талантливым рассказчиком с ярко выраженным гротескным эффектом. В нем все яснее вырисовывается смесь Жан Поля и Э. Т. А. Гофмана.

Среди прочего, вышли новые постановления15 против коммунистов и им подобных, чтобы защитить сторонников «национальной революции». Тактически гениальный ход: более радикальные сторонники были отвлечены на якобы или фактически более активную деятельность КПГ. После того как «вторая» революция была отменена, это представляется полезным. Но в то же время они сделали прозрачный намек своим собственным рядам: возьмите себя в руки и не портите нам планы, иначе отправитесь в концлагеря16. Так вы одним выстрелом убиваете двух зайцев. Смертные приговоры сейчас – в порядке вещей.

27.7.33

Хотим поехать искупаться в Фалькензее и колеблемся между желанием окунуться и страхом перед долгой и, главное, жаркой дорогой. Кроме того, существует проблема с Джеки, который может создать трудности. Оставлять его с Хайнцем не совсем целесообразно, так как Джеки недавно проявил интерес к Эдит и теперь пристает к ней с брачными намерениями. Ему удалось отговорить нас сажать его в клетку (а настойчивость приводит к успеху).

Второй акт завершен. Теперь в конце будет две сцены: прощание Гектора, а затем из лагеря II/3 теперь уже тейхоскопия17 окончания битвы и смерти Гектора, а также финальный хор воинов. Требуется предельная сосредоточенность, чтобы не дать всему этому пропасть…

28.7.33

Нынешняя экспедиция в Фалькензее проходила в условиях особой жары. Ожидаемая ванна оказалась довольно многолюдным местом для купания под открытым небом, кругом валялись кучи оберточной бумаги, громко визжали дети. Мы были весьма раздосадованы. Наше знакомство с Фалькензее до сих пор всегда благословлялось адской жарой. Но купание и поход домой оказались довольно приятными, хотя вода была тепловатой, как вода после мытья посуды. К нашему изумлению, мы оказались у поселков на канале. Инстинктивно мы двинулись в правильном направлении, а наш мозг снова ошибся в расчетах. В конце концов, мы были довольны всей этой затеей, это было лучше, чем сидеть дома, как вчера, когда мы не решались переступить порог.

Все это стало для нас настоящей проблемой, поэтому я и упоминаю об этом. Наши постоянные колебания в принятии решений – делать или не делать – вызывают чувство безнадежности, которое является лишь частью того, что мы могли бы назвать подорванной уверенностью в себе. И как ее восстановить, мы толком не знаем. Бегство за границу, вероятно, не улучшит ситуацию. Мы уже не так молоды для этого. Да и с немцами, которые сегодня по политическим причинам находятся за рубежом, мало что можно сделать. По сути, я могу обрести уверенность в себе только здесь, в Германии, или в тесной связи с немецкой судьбой – иначе я не знаю как. Отгородиться от всего мы, в свою очередь, тоже не можем – мы недостаточно стары и не настолько устоялись, хотя, впрочем, вряд ли кто-то, кто еще жив, может быть достаточно устоявшимся. Дело в том, что мы, те, кто не может согласиться с происходящим, словно висим в воздухе – мы уже эмигрировали, даже если не уезжаем за границу. Да и последнее вряд ли осуществимо с экономической точки зрения.

И, наконец, я чувствую себя связанным с моей немецкой родиной сильнее, чем когда-либо прежде, возможно, именно потому, что ей грозит неопределенная и опасная судьба. Я привязан к этому языку, возможно, даже больше, чем к людям, к которым я так и не смог привыкнуть, и от нацистов меня отделяет целый мир. То, что я видел до сих пор, так же мне чуждо, как какое-нибудь экзотическое племя, хотя меня отталкивает не столько то, что они говорят и что имеют в виду, сколько то, что они собой представляют. Их отношение… оно распространяется на их внешний вид, их взгляды, их физиономии, их осанку, и сам черт знает, откуда это все взялось.

Грете предстоит заниматься Марксом, и беседа по дороге домой показала, насколько туманны ее представления об этих вещах. Вряд ли ей удастся извлечь из него много пользы.