Библиотекарь из Третьего рейха. «От нацистов меня отделяет целый мир…»

Но в Германии всегда было так, что истинное революционное содержание, то есть требование протестантской свободы, превращалось руководством в догматику, в авторитет «власти», причем с помощью определенного словесного фетишизма. Вот что произошло с крестьянами при Лютере или с рабочими при Эберте и Носке, и бог знает, что будет дальше. Мир сейчас в тяжелом положении, и мы видим, что снова наступает XVII век. Век Тридцатилетней войны…

Радиослушатели озвучили свои пожелания. Они хотят веселых развлечений, как можно больше музыки и танцев.

Геббельс в своих «золотых словах» заявил, что театр, наряду с героической, бесчувственной патетикой, должен культивировать и более легкие развлечения, иначе люди перестанут туда ходить. Таким образом, героическая патетика и оперетта.

Комиссар в Шпандау запретил мне «побочную деятельность», то есть преподавание в библиотечной школе. Наше положение становится угрожающим. Скоро я больше не смогу смотреть на эту сволочь.

Мы были в саду, в «нашем» саду, который нам еще даже не принадлежит, а, в силу этой несостоятельной концепции частной собственности, «принадлежит» господину фон Риссельману, хотя лично ему все равно, обнесем ли мы или кто-либо другой его забором. Мы с сомнением посмотрели на несколько дубов, на набухшие почки на ветвях.

Вся эта история с участком и домом оставила у меня впечатление, что всякий, кто оказывается рядом с деньгами, становится мошенником. Вдруг перестаешь видеть вокруг честных людей.

Вот, например, тот же господин Фольман, член партии, которая борется с «процентной кабалой», предлагает «ипотеку» в 5000 рейхсмарок под 6,75 % с выплатой 98 %. И все это с единственной целью – поправить свои собственные дела. А партайгеноссе Хельген поспешит согласиться на это и заключить еще несколько сделок.

17.5.33

Сегодня, несмотря на запрет, я продолжил свой курс в библиотечной школе. После занятия проконсультировался с профессором Фрицем26, который, как обычно, пребывал в растерянности. Затем появился д-р Херрман и в аудитории библиотечной школы сразу же принялся за дело, обрушившись с гневом на Визера, который совершил глупость, негласно назвав Херрмана «национал-коммунистом». Кроме того, по словам Херрмана, Визер подозревал и других коллег, в том числе Шустера27. Херрман отпускал по адресу Визера крайне резкие словечки, из которых самым объективным и, кстати, довольно точным было «вредитель». Кроме того, студенты библиотечной школы жаловались на манеру преподавания Визера.

И если бы я захотел, то мог бы добавить еще кое-что. Но в этом нет необходимости, достаточно того факта, что Визер замышляет против Херрмана, чтобы усыпить его бдительность. В лице этого остроумного паренька он заполучил соперника, равного ему по сообразительности и энергии. Однако опасность для Херрмана заключается в том, что он может стать слишком уязвимым, а еще в инстинктивной хитрости Визера, которую невозможно просчитать. Шанс Херрмана на самом деле заключается в склонности Визера к несдержанности. Херрман явно хочет мобилизовать различные инстанции; в любом случае он намерен «утопить» этого человека.

Уже сегодня мы можем предвидеть, что из этих нацистов, которые, по сути своей, являются национал-демократами, возникнет радикальное ядро, которое после войны будет играть роль СДПГ, а та в своих отношениях с национал-демократами будет играть роль КПГ по отношению к социализму большинства. Оппозиция станет, возможно, еще более острой, а задача – более трудной, поскольку НСДАП обладает силой, которой СДПГ никогда не имела, а если б имела, то не использовала бы. Выразителями этой оппозиции будут нацисты в правительстве, находящиеся в тесном контакте с реакционерами, и сами реакционеры, прежде всего церковь; с другой стороны, части СА и СС, бывшие коммунисты, национал-большевики и – большой знак вопроса! – рейхсвера. Революционно настроенная часть нацистов на данный момент является наиболее значимой, поскольку обладает большим интеллектом на фоне других. Коммунистам придется извлечь уроки из своих прежних глупостей.

В Берлине будет воздвигнут гигантский памятник «Труду»28. Работа только начинается. Это демократия в ее крайнем вырождении.

18.5.33

Весь день шел дождь. Утром мы с Гретой поехали в город, зашли в «Цунтц»29, где встретились с мамой. В обед Грета поехала в Берлин, чтобы повидаться с Хайнцем и Илоной.

После обеда Визер занимался со мной, просматривая списки и обращая особое внимание на старомодную безвкусицу. Потом он заговорил туманными и какими-то одержимыми намеками о тяжелых битвах, конечно духовных, «с Римом».

В списке – это был список книг из госпиталя – обнаружился неизвестный автор по имени Руст, книга называлась «Дорога во тьму» (Der Weg ins Dunkel), по-видимому, роман. На собственное шутливое замечание, не министр ли это культов30, Визер многозначительно кивнул и зловеще произнес: да, да, дорога в Рим. Поразительно, что Визер выражает антиримские настроения не из протестантских побуждений, а из «нордического» сектантства, романтизма, который, как и большинство современных духовных движений, несет в себе печать эклектизма. Однако именно поэтому романтизм становится столь жестоким и фанатичным: ему недостает подлинной жизненной силы, что ставит под сомнение саму суть романтических идеалов. В отличие от этого, подлинный романтизм наполнен духом и возникает из искренних связей – из народных традиций и живописности.

Но с одержимыми севером людьми все обстоит иначе. Они утратили способность находить реальные связи и ищут их в неконтролируемом, будь то в доисторическом или исключительно духовном. Оба этих подхода одинаково лишены жизни и глубины. Когда у людей исчезает «кровь» – как символ жизненной силы и способности к духовному или физическому деторождению, – они склонны превращать эту «кровь» в метафизику. Временные переживания и чувствительность, которые, по крайней мере, были характерны для Вакенродера31, постепенно исчезают, уступая место фанатизму. Дервишизм таких людей, как Визер, Вирт и им подобные, вызывает крайнее отвращение. Их крайняя одержимость лишь подтверждает отсутствие подлинной связи с реальностью и жизнью, что делает их идеи и взгляды поистине пугающими.

В Государственном театре была поставлена пьеса «Святой Криспин» покойного Пауля Эрнста32. Старику не суждено было дожить до этого события, хотя такая постановка – не более чем дань уважения автору. Здесь человек, испытывающий недостаток творческого сока, нашел спасение в классической «форме», и это всегда достойно уважения, хотя и не выходит за рамки реабилитации.

Грандиозный день гитлеровской речи33. В ней он делает сдержанные выводы. Отметил, насколько опасно положение Германии. Признал Версальский договор, но на паритетных началах. Поскольку в игре наций речь идет не о справедливости, а об интересах, эта словесная дуэль остается несколько академической, и прежний политический курс будет продолжен. Ничего другого на данный момент не остается; quod erat demonstrandum[15].

21.5.33

Воскресенье… Прогулял работу в пятницу; гуляли долго и в полной мере насладились этим днем. Очень часто возникает острая необходимость проветриться. С 1 июля, вероятно, буду «наслаждаться» постоянным отпуском, если только не произойдет ничего непредвиденного. В принципе, был бы счастлив, если бы такого поворота не произошло, вопрос лишь в том, на что жить дальше. Был принят закон о доносах34, согласно которому заведомо ложное обвинение считается уголовным преступлением. Все скатывается к полной анархии, каждый готов укусить того, кто рядом…

Визер пытается сместить Херрмана, а тот хотел бы «обезглавить» Визера. Представители других кругов, например книготорговцы, атакуют обоих одновременно. Книжная торговля переживает не лучшие времена. «Ненемецкая» интеллектуальная собственность весьма популярна, а немецкую или ту, что называет себя немецкой, никто не покупает. В одной из австрийских левоцентристских газет появилась статья о докторе Визере, в которой его очень метко охарактеризовали как перебежчика. С другой стороны, в национал-социалистской газете расстроились из-за доктора Херрмана, потому что тот однажды очернил Гитлера. На самом деле, в коллективном обзоре политических книг он однажды назвал «Майн кампф»35 Гитлера книгой, в которой нет ни одной оригинальной мысли. Доктор Визер пребывает в апокалиптическом настроении и вчера заявил, что закончит так же, как я. Он явно напуган. Да уж, кто роет яму другому…

Создается впечатление, что это «пляска святого Витта»[16] тех, кто открыл свое немецкое сердце только в прошлом году. Вместо того чтобы твердо стоять на своем, эти управляющие народным образованием работают друг против друга. Дело в том, что все народное образование, по крайней мере его ведущие умы, не проявило и следа того духа, который необходим сегодня. Народное творчество также повисло в воздухе и не имело оправдания в вере, да и не могло иметь, согласно своей традиции. Этот недостаток можно было отнести к положению дел в целом, и поскольку духовное не было делом национального движения, народное образование все же соприкасалось с «левыми» силами народа. В последнюю минуту оно рассматривало возможность исключения (см. В. Хофманн и д-р Беер36), но вполне возможно, что все народное творчество будет поглощено водоворотом и просто погибнет. Прежняя форма не может быть сохранена ни при каких обстоятельствах, а новой пока нет.

С самого начала у меня возникло ощущение, что здесь что-то не так. Когда я изредка намекал на это, в ответ мне либо удивленно пожимали плечами, либо проявляли явное недоумение. Старшее поколение вообще не понимало, о чем идет речь; у них просто не было чувства вакуума, в котором они находились. Все зависело от уровня личной культуры или, как в приграничных районах, от естественной боевой позиции, когда речь шла о чем-то полезном и конструктивном. Однако неясный и невидимый контакт отсутствовал. Связь, выходящая за рамки профессионального общения, позволяла бы и требовала индивидуальности и духовного лидерства через общность.

Молодежь же хорошо понимала эту ситуацию. Их дискуссии сначала были плодотворными, но постепенно сошли на нет, в то время как организационно активная группа В. Хофманна выражалась лишь бессмысленными фразами.

Визер сейчас, когда ему, кажется, угрожает личный риск, представляет собой почти жалкое зрелище. Когда я в прошлом июле или августе задал ему вопрос, почему он не вступает в партию, он отказался, смущенно, но решительно. Это было бы естественным шагом, он мог сделать это тогда и был бы сейчас в безопасности. Вступить в партию сейчас он менее способен, чем когда-либо, хотя он делал пропаганду для Гитлера так, как ни один нацист не смог бы лучше, или, скорее, не захотел бы, потому что с умением у него были проблемы из-за его страха перед окончательными обязательствами. Теперь он близок к тому, чтобы погрузиться в своего рода совершенно анархическую оппозицию, что, конечно, окончательно выведет его из строя. Он анархическая натура, он действует как сорняк. Сколько их таких…

23.5.33

День пролетел довольно незаметно, если не считать визита к адвокату Легарту37, еще юному сыну советника по делам строительства, чей красный нос производит столь пугающее впечатление в моем строительном деле. Но лучше уж такая солидная «колба», чем лишенная всякой плоти элегантность господина Хельгена, носом которого можно было бы побриться, правда, не избежав коварных порезов. Легарт и его партнер, седовласый адвокат, похожий на сенатора, хотят наладить отношения с этими мошенниками, архитектором и подрядчиком, чтобы в дальнейшем мы могли отделаться от этих негодяев-банкротов.

В результате Грета вновь обрела надежду, несмотря на наше весьма шаткое положение. Две соломинки, доктор Херрман и доктор Визер, к которым я должен был привязать свои невидимые веревки, могут в одночасье сломаться. Партия сейчас демонстрирует недоверие к массовому притоку, и это правильно. Геббельс выразил это довольно резко, говоря о «разгуле буржуазии» и тому подобном, что хорошо характеризует ситуацию. Теперь он еще сильнее подчеркнул «революционный» аспект, в то время как Гугенберг радовался росту цен на сливочное масло38. Тем временем в Мюнхене за завышенные цен были арестованы 220 лавочников.

По улицам под барабаны маршируют солдаты. В Киле Гитлер вновь подтверждает нашу любовь к миру39, и хочется надеяться, что он говорит серьезно, хотя бы потому, что ему необходимо подтвердить любовь к миру.

Французы тем временем объявили предложения по разоружению неприемлемыми. Пакт четырех держав40 пришелся не по вкусу Малой Антанте41, и, как следствие, он также имел свои отрицательные стороны для Франции.

Политика и реальность – два почти противоречащих друг другу фактора. Истинное в народах так или иначе представлено в их лидерах – но лишь представлено, и этого недостаточно.

25.5.33

Вчера, на 70-летие мамы, собралась вся семья. Завязался разговор, который перешел или, скорее, свернул в политическое русло – я говорю «свернул», потому что, учитывая присутствие дяди Эрнста, была дана установка избегать политических тем, чтобы дядя не рисковал лопнуть от злости. Этот поворот, как и следовало ожидать, привел к ожидаемому результату: дядя Эрнст, конечно, не лопнул, но был близок к этому, и он сам предотвратил дальнейшее, восприняв одно из высказываний на свой счет и запретив любые намеки на неуважение к своей персоне. После этого наступило неловкое молчание, а затем перешли к более безобидным темам, которые, однако, своей бесплодностью навевали скуку и утомляли, как песчаная дорога по пустынной местности в душную погоду.

Дядя Эрнст принадлежит к тем людям из правых партий, которые хотели бы дать Гитлеру «шанс» и верят, что фюрер либо набьет себе шишки в сложном искусстве управления, либо потерпит крах, доказав свою несостоятельность, после чего можно будет вернуться к обычному порядку вещей.

Мы с Гретой не сели в последний автобус, который отправляется в Шёнвальде в семь часов вечера, и предпочли прогуляться пешком от Йоханнесштифта. Ночь выдалась довольно светлой, и прогулка была приятной. В десять часов утра Грета уже отправилась в Шпандау.

Я приехал в Шпандау на велосипеде только в полдень; до этого меня раздражали звуки губной гармоники, на которой играл мальчишка из гитлерюгенда, расположившийся у деревенского пруда с группой своих сверстников. Он сыграл партийные марши, а затем старинную – «Puppchen, du bist mein Augenstern»42. В какой-то момент, – признаюсь, я не мог поверить своим ушам – зазвучала «Марсельеза», и это, наряду со всем остальным, дало точное представление о том, в каком смятении мы сейчас живем.

Сегодня утром Визер появился в библиотеке с лицом человека, ожидающего неминуемой казни: отчасти страх, отчасти покорное изнеможение, отчасти страдальческое терпение. Мне стало почти жаль его…

В читальном зале появился ученик в форме гитлерюгенда – невероятно яркий юноша, свежий, здоровый и с тем искренним взглядом, который одновременно и наивен, и подлинен, и обезоруживает своей абсолютной чистотой. Ему было дано задание провести сравнение между произведениями Томаса Манна или Герхарта Гауптмана, с одной стороны, и «Гётцем» Гёте – с другой. Замысел педагогов был ясен: использовать самый испытанный и проверенный «сравнительный» прием, чтобы очернить двух живых людей. Но что такое Томас Манн для шестнадцатилетнего подростка! Я дал ему «Флориана Гейера» Гауптмана[17].

28.5.33

Вчера один из студентов библиотеки сообщил следующее: профессор Фриц объявил в пятницу, что я не смогу продолжать курс по художественной литературе и что он будет вести его сам. Официально меня об этом еще не известили, и Визер, который, конечно, был в курсе, тоже ничего мне не сказал. Интересно, когда они сочтут нужным сообщить мне об этом. Я так устал от всего этого.

Кстати, похоже, взорвется вся национальная система образования, которая, разумеется, по своей природе является «скомпрометированной».

В этом отношении мой случай может лишь предвосхитить то, что может произойти с каждым. Образование – это роскошь, и, как следствие, появляются слухи о том, что библиотеки должны быть ограничены политической литературой, а все остальное будет делом книготорговли и библиотек. Книготорговля играет значительную роль в «Кампфбунде» и имеет частный капиталистический интерес в удушении публичных библиотек. Что ж, пусть они оставят свою чушь себе.

Ганс Гейнц Эверс со своей книгой о Хорсте Весселе43 стоит на своем и борется ради заслуг (заработка), выдвигая на первый план мать Хорста Весселя. Даже в Neue Literatur44 весьма резко отозвались об этом охотнике за конъюнктурой. N.L. подтвердил, что г-н Вальтер Блём45 не чувствует конъюнктуры, оправдывая это своей «интеллектуальной инертностью». В целом N.L. г-на Вилля Веспера46, по крайней мере, демонстрирует нечто похожее на порядочность и мужество, что стало редкостью в наши дни, несмотря на всю его непримиримость и его собственную «браваду».

Мои коллеги выйдут сегодня днем. Также ожидаем Хайнца и Илону.

29.5.33

Вчерашний воскресный день выдался приятным, но без Хайнца и Илоны, которые, вероятно, уплыли с Вальтером. Мюллер был похож на лист бумаги из-за внутренних потрясений в его аскетическом теле. Мальчику давно пора прийти к Реку, который, надеюсь, его покормит.

Из библиотечной школы по-прежнему никаких новостей. Визер тоже ничего не сказал. Сегодня появился мой предполагаемый преемник, доктор Мюллер, до сих пор работавший ассистентом у Германа Вирта. Он совсем не нордического склада, в его глазах есть что-то коварное.

В отделе кадров мне дали возможность подать жалобу. Поскольку мне больше нечего терять и не нужно соблюдать какой-либо такт, я собираюсь так и поступить, но большого значения это иметь не будет.

30.5.33

Нынче вечером пришел Эрик Вилькенс47 с новостью о том, что профессор Фриц объявил о моем завтрашнем возвращении. Вот так, вот так. Я уже не в том состоянии, чтобы раздражаться или даже расстраиваться.

Сегодня я подал свою жалобу Утешу в отделе кадров, который внимательно изучил ее и обещал передать дальше.

Долго беседовал с Вилькенсом. Он умный мальчик, уравновешенный и образованный, с чувством юмора и определенной человеческой глубиной и зрелостью.

Визер вновь начал от меня отдаляться. Значит, что-то опять происходит. Или он достаточно озабочен самим собой. Новый доброволец, доктор Мюллер, ему весьма подходит. Особого доверия он не внушает. В воскресенье я закончил первый акт «Богов и людей»; вечером прочитал третью сцену. Пока что неплохо. Но Грета считает, что в нынешних условиях пьеса не пойдет. Для меня это пока не имеет значения.

4.6.33 – Троицын день

Самая великолепная погода на Троицу за долгое время, чудесная, вселяющая надежды и, что то же самое, рассеивающая все сомнения.

И словно специально, чтобы добавить мрачных красок, вчера пришел платежный приказ, который выхлопотал благородный господин Валентин, на сумму 200 марок, подлежащую уплате в течение трех дней. Благодаря «святому духу», который изливается в течение двух дней, срок продлился до 8 июня. От подлости этого сброда никуда не деться. Против мошенников-строителей, ростовщиков-евреев и всего этого глубоко укоренившегося вырождения есть только одно средство – отмена частной собственности, устранение частной конкуренции и искоренение торгашеского духа с помощью таких мер.

Наши бандиты-домостроители, включая архитектора, состоят в действующей партии, но на самом деле олицетворяют собой все то, против чего сама эта партия обещала выступить в своей предвыборной агитации. Теперь бандиты неприступны, потому что вовремя нацепили свастику. Я слишком отчетливо замечаю это по осторожному поведению моих адвокатов («Правовая неопределенность – мы не можем этого сказать, нам нельзя этого говорить, но все же», – пожимают плечами в ответ!), которые советуют мне не слишком полагаться на свои права.

Немцы в очередной раз взяли быка за хвост, а не за рога. Возможно, другого пути просто нет. Создается сильное впечатление, что в жизни народов дух, знание и истина мало что могут сказать, но сила так называемых фактов неумолимо, слепо и безответственно движется вперед.

Как двое пьянчуг, вернувшихся утром со свадьбы, которые, пребывая в прекрасном расположении духа, перепутали двери и отправились к дому учителя по соседству, и их пришлось направлять к нужной двери окольными путями – вот как все это происходит.

Вчера весь день провели на своем участке. Я подметал листву и складывал ее в компостную кучу. Непривычная работа утомляет, даже если она легкая, и это приятно – вот если бы мы навели порядок во всем!

5.6.33

Позади четыре тихих и спокойных дня, и мы благодарны за то, что нам удалось провести их вместе и ничто не нарушало этой идиллии. Я прекрасно расслабился, что, конечно, таит свои опасности – опасности такого вот совместного расслабления. И дело тут скорее в чисто душевном состоянии, нежели в физическом. Отвлечься на уход за садом, что само по себе так полезно, не помогает, потому что оно ново и незнакомо, а также небезопасно, как и все, что связано с этим участком. Более того, я не испытываю к нему никаких инстинктов собственника. С ним связано слишком много неприятного и отвратительного, как и со всем поселком, который вызывал сильное раздражение. Витающие в воздухе миазмы спекуляций, из которых самая безумная связана с землей, и внутренняя непригодность такого поселения для жизни – все это вызывало во мне внутренний протест.

Инстинкт владения обычно передается из поколения в поколение. Его может породить ферма или компания, да и то не навсегда. Настало время для повсеместной отмены частной собственности, в том числе крестьянской, и для права собственности государства, то есть народа, например, в виде модернизированной вотчины. Так же как каждый имеет право на труд, каждый должен иметь право и на землю, но не в форме буржуазной частной собственности. Пока что в «революции» на этот счет ничего нет. Это явно политическая, но не социальная революция, хотя значительные слои народа ждут ее.

Некоторые центральные идеи марксизма действительно устарели. Вместо этого мы оказались в ситуации, которая приведет к еще большему расколу среди людей.

Прочитал Jedermann1 («Каждый») Вихерта. Можно сказать, пораженческий военный роман. На его фоне даже Ремарк выглядит героем – несмотря на лейтенанта Переса, которого солдаты переправляют через Рейн, как готы своего короля. Поэтичный, да, но с той слабостью поэтического духа по отношению к реальности, которая столь часто заметна сегодня.

Слишком много нитей, и читателя слишком явно приглашают рассматривать каждую по отдельности. Всё как тени или туманные клубы, люди движутся за водяной завесой, словно цветы за витриной, которую поливают, чтобы создать видимость жизни. Меланхолия подлинная. Но такой роман слишком явно показывает, что у него больше нет силы формы. А если форма и есть – ему уже нечего сказать. Что может сделать эпоха, которая живет в почти невыносимом напряжении, с романами вроде «Служанки Юргена Доскоцила»2 и тысячами других? В любом случае они – лишь наркотики.

Возможно, реальность еще можно ухватить в драме. Но и здесь ситуация выглядит мрачно. «Большой» формы определенно не существует, и только школьные учителя или профессора литературы могут винить в этом поэтов, которые просто не могут иначе. И все же это отсутствие поражает.

8.6.33

Сегодня я снова прогуляю, хотя вчера меня видели в библиотеке. Визер сам посоветовал мне эту тактику. Он был необычайно дружелюбен, настолько, что на мгновение мне показалось невозможным, чтобы этот человек мог совершить даже косвенную измену. В нем есть что-то детски-безобидное, что кажется совершенно искренним и, вероятно, таковым и является. В такие моменты его даже начинаешь любить. Двойственность его души, в которой неожиданно уживаются два слоя: детская, мирная безобидность и коварная, рабская подлость, – это передается тому, кто с ним общается. Его воздействие отталкивает и притягивает одновременно, это живое противоречие и, вероятно, очень по-немецки. Парадоксальна и его внутренняя бесплодность, анархическая пустота, сочетающаяся с тем, что этот человек все же обладает неким весом, который ощущается, хоть и слабо. Его невозможно не заметить, и даже уважаемые натуры, такие, как наш Шёнинг, не говоря уже о дамах, продолжают находиться под его влиянием, даже если внутренне они против него.

Конечно, этот вес – не совсем его заслуга. Анархическое время благоприятствует таким натурам и предоставляет им пространство для маневра, которое в более упорядоченных условиях они вряд ли получили бы.

Вчера доктор Визер, весь в приподнятом настроении, рассказывал о «северном тинге», который прошел в Бремене под покровительством кофейного магната Розелиуса – того самого создателя улицы Бёттхерштрассе. Для Розелиуса это, похоже, роскошное хобби вроде аквариума, плюс хорошая реклама. Вся Бёттхерштрассе – такой кабинет его музейных увлечений: странная смесь стилей, кое-где даже ацтекские мотивы, абсолютно бесполезная и невероятно дорогая штука. Но финансировать такие вещи, как «германская» первобытная наука, крупной корпорации, видимо, выгодно – это отвлекает от политики и дает выход романтизму. Устраивать «тинг» за 50 000 рейхсмарок, который до смешного напоминает бесконечные споры Сеттембрини и Нафты[18], – это социальная бессмыслица, но никому из участников в их нордические головы это не приходит. Кстати, даже доктор Визер заметил, что сам господин Розелиус по внешности совсем не похож на «нордический тип».