Библиотекарь из Третьего рейха. «От нацистов меня отделяет целый мир…»

В нашей деревне тоже намечается свой праздник; его мы и посмотрим.

Вечером

В полдень на автобусе приехала мама2. Мы второпях поели, а затем отправились на деревенскую площадь, где перед гостиницей Шютце собирались люди. Пожарные, в том числе наш хозяин, пекарь Хинц, в синих воскресных униформах; затем команда трудового лагеря «Лебединый кувшин» в сером. Явилась и женская половина нашего пекаря. Все выглядело непринужденно и мирно. Лесничий важно вышагивал, выставив вперед свой увешанный звездами и лентами зеленый живот. Несколько пожилых мужчин в черных сюртуках и цилиндрах. Из Хеннигсдорфа с шумом подъехали два грузовика со штурмовиками. Четверо штурмовиков верхом на лошадях. В конце концов все построились, и с военной точки зрения наилучшее впечатление по-прежнему производила «Трудовая повинность»[4]. Штурмовики из СА[5] с грубоватыми манерами больше походили на какой-то костюмированный клуб. Построились в каре: СА, пожарные, гитлерюгенд, «Трудовая повинность», последняя – лицом к местному приходу, у дверей которого теперь стоял пастор. Пели «Мы приступаем к молитве»3, строфы которой пастор для верности заранее повторил; последовало громкое вступление и «Отче наш», затем речь о включении рабочего в народ, подобно тому, как раньше был включен революционный средний класс. Знакомая теория продвижения, которая теперь, в отличие от исторической концепции Эрнста Юнгера4, получила широкое распространение. Пастор был еще молод; гладкое, очень бледное лицо, дитя «лучших» сословий с явными признаками учености. Это был скорее немецкий национальный митинг, чем национал-социалистский. Подпевали не очень. На лицах работников «Трудовой повинности» отразилась привычная с давних времен командная тупость, когда вместе со скукой пропускаешь сквозь себя неизбежное и, в сущности, в высшей степени безразличное. Кроме того, деревенская среда слишком спокойна, слишком естественна для экстаза, который находит для себя больше пищи в больших городах. Здесь не образуется масса. Это символично и в то же время вызывает отчаяние у оратора, которому приходится считаться с тем, что он конкурирует с детскими криками и плачем. Здесь бессодержательные слова обнажаются куда явственнее, чем где-либо еще…

После празднования, которое завершилось словами «Се, ныне все благословляйте Бога»5, все выстроились для торжественного марша. Впереди четверо всадников, которые казались самыми веселыми, затем господин учитель6 со своими малютками – на каждом празднике дети одеты всегда лучше всех, – далее отряд девушек из Лиги королевы Луизы7 в васильково-голубом, группа из Союза немецких девушек в коричневом. Они проследовали через всю деревню – к счастью, не бесформенное нагромождение домов, а деревню рядовой застройки, с главной улицей, за исключением усадьбы, которая отделена от остальной части садами и канавами. Здесь приветствовали г-на фон Риссельманна8, который, как говорят, произнес в ответ всего несколько слов, потому что он не оратор.

Больше мы ничего не увидели, так как отправились домой выпить кофе; когда процессия достигла конца нашей деревни, мы с мамой и Джеки вышли из дому, чтобы и им тоже досталась порция этого зрелища. Джеки громко лаял в такт барабану.

Погода стояла чудесная. Вечером направились по тропинке в Вансдорф. Вдаль меж лесов простирались луга и зеленые посевы, удивительно свежие после вчерашнего дождя; нежно-зеленые березы и ивы, цветущие клены. В оврагах бурно цвели желтоголовники. Видели оленей – вообще, здесь, под Берлином, необычайно много дичи. Лес весьма разнообразен и красив благодаря полянам и просекам; старик Риссельманн, дядя нынешнего владельца, очень хорошо за ним ухаживал и заботился ради дичи. Нашу собаку можно вести по лесу только на поводке, у него разыгрался нешуточный охотничий азарт. Он станет отличным следопытом, выносливым и терпеливым.

Отсюда можно было наблюдать за фейерверком в Темпельхофе, который, должно быть, получился просто грандиозным.

2.5.33

Утром состоялось торжественное открытие библиотечной школы в Берлинской государственной библиотеке. Комитет в составе моего начальника, доктора Визера, маленького доктора Вольфганга Херрмана и «Лепида», доктора Энгельгардта, по сути, без каких-либо действий с моей стороны сумел включить меня, паршивую овцу, в преподавательский состав этой школы, что вообще-то грубо противоречило моему увольнению, потому что здесь, в качестве учителя, я могу нанести гораздо больше «марксистского» вреда будущему поколению, чем в самой библиотеке.

Видимо, я должен поблагодарить доктора Херрманна за чересчур высокое мнение обо мне и за его попытки сохранить меня в профессии и, не в последнюю очередь, доктора Визера – за желание избавиться от меня более или менее приличным образом. В конце концов, нет никаких сомнений в том, что он хочет от меня избавиться, пусть даже с помощью такого вот повышения по службе. Я слишком сильно обидел его своим постоянным неприятием его комплекса Германа Вирта9, к которому в последний момент добавился еще и комплекс национал-социализма. В памяти всплывает наш с ним разговор, состоявшийся летом прошлого года, когда после поездки в отпуск я вдруг обнаружил, что он, незадолго до этого призывавший своего кумира Вирта как можно дальше дистанцироваться от национал-социализма, теперь, как оказалось, сам исповедует нацистскую идеологию. После того как он весьма подробно изложил мне свою точку зрения, я просто спросил, почему же он тогда сам не вступил в партию, на что он, заметно смутившись и все больше волнуясь, уклончиво объяснил, что якобы не может этого сделать. Я ответил, что не понимаю: если бы я был так в этом убежден, как он только что сам меня уверил, ничто не могло бы помешать мне заявить о своей открытой поддержке этого дела. Более того, ему ведь уже ничто не угрожало, поскольку закон, запрещавший государственным служащим вступать в НСДАП10, был отменен. Он не может, твердил он, все еще не может «сделать это» – из бог знает каких туманных побуждений.

Заседание протекало не слишком празднично. Аудитория из двух десятков девушек и трех-четырех юношей, похоже, была настроена критически. Д-р Херрман, балансируя на цыпочках за кафедрой, огласил директивы – речь шла, разумеется, о гляйхшальтунге[6]. Доктор Визер, выступавший после него, вновь высказал одну из своих любимых идей: когда перед ним сидят молодые девушки, он уже давно говорит только об уборке дома, готовке, огороде и рождении детей: «Когда копаешься в огороде, забываешь о чем угодно, а порой просто обо всем!» Девушки взирали на него с удивлением…

Обратно ехали с Шенингом, который будет читать лекции по этнографии и, как и я, начнет завтра.

Поприветствовал старых знакомых: Вилькенса, доктора Тренша, доктора Рихтера, госпожу Негт/Хайе11.

Происходит гляйхшальтунг профсоюзов12. Рабочие промолчат. Напротив, НСДАП13 сделает многое, чтобы привлечь их на свою сторону. НСДАП – мастер в этом и в своем искусстве настойки масс против всех бывших партий, не исключая и КПГ[7]. Прежде всего, она сообразила, что демократически организованную массу очень легко одолеть, как только отрезано руководство, особенно если это не «руководство», а скорее просто функционирующая администрация. В любом случае, из этого можно извлечь много уроков. Решающим моментом является политика, которая в конечном итоге будет иметь значение даже при самом искусном массовом воздействии. Кстати, «руководство» действительно есть, по крайней мере, оно выглядит таковым, и в каком-то смысле дует свежий ветер. Но все идеальное сомнительно, то есть та же политика. Ух уж эти поездки в Рим…

Странные слухи приходят из России14. Неизвестно, как теперь быть. Поговаривают о политических последствиях для СССР со стороны Германии. В то же время Германия изолирована больше, чем когда-либо прежде. Естественная общность интересов с пролетаризированными странами так же хороша, как и иллюзорна.

4.5.33

Сегодня остался дома. Грета сообщила, что на сегодня и завтра я «заболел», и мы рады побыть вместе. Однако после многих дней прекрасного самочувствия я вдруг чувствую, что мне это надоело, полное истощение, коллапс, как в прошлом году в Граале.

Весь день простояла великолепная майская погода, было очень тепло, над местностью висела легкая дымка. В обед и ближе к вечеру ходил в лес, видел много оленей… кругом царит неописуемое спокойствие.

После обеда вычитал кое-что у Бауэра15 в его романе «Человек переехал в город» (Ein Mann zog in die Stadt). В целом неплохо. Однако временами Бауэр поддается писательскому тщеславию и допускает ошибки в выражениях, например, говорит о сумках, которые «клювами ранят лицо рыночной площади». Если он избавится от таких глупых манер, из него может получиться что-то стоящее. Пока же он неуверен, иногда не знает, с какой точки зрения вести повествование. Он способен сменить точку зрения в середине предложения, и это может выглядеть эффектно, но на деле лишь выдает его неопытность. Стоило бы больше внимания уделять ремеслу, которое у самых талантливых часто превращается в рутину, доступную любому ученику парикмахера. У честных писателей, как Бауэр, стиль портится, когда они пытаются сделать из природы больше, чем в ней есть, полагая, что иначе читатель «увидит» слишком мало или недостаточно ясно. Это совершенно ложное тщеславие. Профессиональная литературная критика в этом отношении испортила всю писательскую среду, и возникает вопрос, могут ли авторы, избалованные таким образом, вообще воспринимать критику, прежде чем научатся писать на хорошем немецком. То, что сейчас запрещенный Тухольский[8], который, как и его духовный предшественник Гейне, в политическом плане никуда не годится, осмеливается указывать таким величинам, как Цвейг16 и Тисс17, на их языковые ошибки, – большая редкость. Такой человек, как Стефан Цвейг, несомненно, произвел разрушительный эффект, и Франк Тисс[9] с его сильным влиянием на молодежь в этом смысле не лучше, особенно там, где он становится «философом». Вот и выходит напрасный вздор. Если уж кого-то и запрещать, я бы занес в черный список его, а также Флаке18, наравне с их еврейскими коллегами; ведь их новомодный способ представлять реальность как некий конкурс духовной красоты, подобно автомобилям или дамам, столь же невыносим, как и интеллектуальное вырождение других, о котором сейчас так много шума[10]. Это можно назвать одним словом, для которого, правда, нет немецкого эквивалента: снобизм.

Существует, однако, и снобизм варварства, и совершенно непонятно, что хуже. Одно явление порождает другое, в то время как при наличии некоторого терпения можно уверенно сказать, что все дельное и хорошее в народе не заботится ни о снобизме, ни о варварстве. Имена, которые некоторое время были на устах у всех, зачастую справедливо забываются. Нацистская кампания против «литературного» наполнена наивной переоценкой духа; она характеризуется тем, что, хотя и оказывает влияние, но не обладает настоящим руководством. В действительности она используется более реальными силами, превращаясь в помощника и слугу политической теологии. Этот процесс сегодня все более укрепляется среди тех, кто стремится реализовать планы, вполне совместимые с такой теологией. Что касается «духа», его положение выглядит закономерным, так как он согрешил против самого себя, подобно аристократии до Французской революции. Это можно проследить даже на примерах таких честных людей, как бывшие пасторы Никиш19 и Петрас20, а также Эрнста Юнгера, некогда воина. В их среде веет гораздо более чистым воздухом, но миазмы больного духа не полностью исчезли и у них.

Иными словами: даже они не вполне способны формировать реальность в духе и истине. Так или иначе всегда, возможно, неизбежно проскальзывает то, что может привести к сектантству, даже у самых талантливых всё в конечном счете остается в пределах литературы. А литература, даже при лучшем исполнении – невольно приходит на ум это выражение – становится конвейерным товаром, готовым изделием, по крайней мере в своем воздействии. Такой продукт быстро утрачивает свои качества и при длительном использовании становится поношенным. Это неизбежно. Конечно, причина лежит глубже, чем в самих авторах; она кроется в общем состоянии нашего современного мира.

Напротив, в сфере политического действия личности вроде Гитлера и Геббельса, особенно первого, производят впечатление людей, способных не просто описывать, а формировать реальность. Полагаю, сегодня Гитлер должен рассматриваться как человек, который сумел выделить ту сторону действительности, из которой можно что-то вылепить. В определенном смысле здесь можно говорить о своеобразном «гении» политической интуиции. Если этот «гений» становится роковым, то лишь потому, что он с поразительной точностью отражает кризисное время. Гитлер действительно уловил многие потребности своего времени и выражает их самым доступным для масс языком. Его влияние объясняется тем, что он делает это настойчивее и громче других.

В отличие от него, такие люди, как Никиш, сосредотачиваются не на потребностях, а на политической необходимости, и в результате это не вызывает у публики восторга. Хотя подобные фигуры, как он и Эрнст Юнгер, могут стать пророками и провидцами, судьба пророков такова, что слушают их самое большее с холодным уважением, и то лишь в том случае, если они правы в десяти случаях из десяти…

Вчера мой первый урок в библиотечной школе прошел вполне успешно. Как ни заманчиво, но хочется все бросить…

Перспективы «Триумвирата» оказывать решающее влияние на назначение новых сотрудников в Берлине значительно сократились. Очевидно, ситуация гораздо сложнее, чем предполагал доктор Херрманн. Округа сохраняют свою независимость, и для достижения каких-либо результатов приходится полагаться на изобретательность и ловкость самих заинтересованных сторон. Даже маленький доктор Херрман, несмотря на свою активность, не добился ничего значительного; все остается расплывчатым и зависит от неопределенных обстоятельств. Во всяком случае, многое вновь идет по каким-то подпольным каналам, которые, по-видимому, не в состоянии перекрыть никакая революция.

7.5.33

Утром небо было похоже на прозрачный шелк. По нему плыли небольшие облака. Вчера вечером приехали Хайнц и Илона21, сегодня утром – Вальтер22 и Гертруда с их Ролли; вчера все добирались до канала на лодке. После обеда мы снова отправились обратно. Разразилась гроза, и полил сильный дождь. Вечером еще несколько раз прогулялись на свежем и прохладном воздухе.

Вчера доктор Херрман появился в Шпандау и спросил меня о Центральном институте. Я предложил навестить его там после того, как он возьмет это на себя. Но все висит на волоске, все более неопределенно, чем когда-либо.

Постоянно прихожу к выводу, что своим увольнением, прямо или косвенно, обязан Визеру. Сейчас он относится к этому вопросу отстраненно, ему это явно неприятно.

Контраст между этой тихой, открытой местностью с ее широкими просторами и людьми в городе, которые гоняются за выгодными должностями, чаще всего оказывающимися миражом, – этот контраст поразителен. Отсюда, издалека, городская суета кажется мне наполовину смешной, наполовину призрачной, как погружение в безумие. Куча картошки обладает большей реальностью, чем вся эта каменная громада, и все же там живут миллионы людей. В этот самый момент там, возможно, тысячу раз совершается акт зачатия. И это тоже кажется призрачным, нереальным: все происходит как будто слишком громко, с акустическим усилением, хотя по сути должно быть тихим.

То, чему мы предаемся, не романтика, а трезвое определение и измерение пропасти, разделяющей культуру и цивилизацию. Культура – это регламентированный человеком ландшафт, упорядоченная и умиротворенная природа, ибо природа, предоставленная самой себе, лишена откровений, омерзительна, бесчеловечна и, можно сказать, почти безбожна. Из шиллеровского «Die Welt ist vollkommen überall, wo der Mensch nicht hinkommt mit seiner Qual»[11] следует лишь то, что Шиллер понятия не имел о природе без вмешательства человека. Вероятно, я совсем не то имел в виду, но какое-то неверное представление в этом есть.

Опять же парадоксально, что эти гигантские города в свою очередь выглядят как обратная сторона того, что возникает в результате чрезмерного накопления и чрезмерной активности людей, как своего рода девственный лес человеческой организации. Этот девственный лес должен быть когда-то вырублен, как и подлинные девственные леса.

12.5.33

Причины моего увольнения стали еще более очевидными. Истинным вдохновителем был и в самом деле мой шеф, который умело вел двойную игру и ведет ее до сих пор. Мое прошение привело к беседе между ним и бургомистром Штритте24, а также к беседе между последним и мной. Бургомистр посоветовал обратиться с жалобой в полицейское управление. Из всего этого могу сделать вывод, что доктор Визер выдал меня за своего рода национал-большевика, а все нижестоящие могут с ведома доктора Визера или без такового выбрать вариант «марксистская деятельность», более подходящий для производственного совета. Вероятно, сам он едва ли будет в курсе. Отчасти он согласился, отчасти помог, остальное довершило его заявление, поскольку в нем говорилось, что он несколько месяцев «боролся» со мной, дабы обратить меня в национал-социализм, к сожалению, напрасно; комиссар ведь тоже поставил восклицательный знак.

Лживая натура доктора Визера проявилась во всем блеске. Ведь за мой счет он основательно подчистил собственную репутацию…

14.5.33

Дождливое воскресенье, хорошая «картофельная»[12] погода. Вчера были в Берлине у Ганса Хеннеке и Герды; они тоже живут в подвешенном состоянии и не знают, как быть дальше. Прежде всего, они хотят пожениться. Раньше они не могли этого сделать по экономическим причинам, потому что иначе бы Герду уволили. Теперь она рискует потерять работу, если продолжит жить с Гансом без брака, или, как выразился ее ответственный сотрудник, молодой чиновник, если она продолжит жить с ним в «комбинате»… Мы долго смеялись над этим чудесным неологизмом[13]. В любом случае, вполне возможно, что Ганс, как журналист, что-нибудь сейчас придумает. Он послал сонет о Вагнере в Völkischer Beobachter. Вместо «Зиг хайль» подписал его «С совершенным почтением», добрая душа, что, судя по всему, неправильно[14].

Мышеловка, которую я купил вчера, отлично себя зарекомендовала. Однажды вечером она одну за другой прихлопнула трех мышек, упитанное состояние которых доказывало, что перед смертью они прекрасно питались. Преимущество ловушки в том, что, быстро защелкиваясь, она избавляет зверьков от ненужных мучений. Теперь ночному буйству, вероятно, придет конец. Весь этот шум и суета уже порядком надоели.

Как видно из подобных мелочей, это половинчатая революция в типично немецком духе со своим «католическим» гляйхшальтунгом, который внутренне означает очень мало и лишь имитирует направление, которого на самом деле не существует. Эта революция в своем официальном облике показывает все, что могло бы быть второстепенным, отступлением или в лучшем случае более поздним итогом немецкой революции. Силы сверху и снизу имеют чисто внешнее соответствие, а по отдельности у них все по-другому. Снизу творятся самые разные вещи, которые выглядят как подлинные революционные настроения и имеют смысл. Сверху этого не видно. Только власть, власть. Власть однажды встанет на глиняные ноги и уже сейчас стоит на глиняных ногах: безвыходное положение во внешней политике, отсутствие таких мер во внутренней политике, которые означали бы подлинную ориентацию на социалистическую цель, на отмену частной собственности. А при словесной расплывчатости такого не произойдет. Вместо этого – культ личности и дорогостоящая коллективизация не там, где надо, например, если речь идет о «Трудовой повинности».

В результате ни один человек, который не находится в состоянии алкогольного опьянения и не лишился рассудка, не знает, во что ему верить. Грудь буржуа вздымается, и в то же время ему не по себе и приходится уступать, где только можно, лишь бы чувствовать себя в безопасности. На днях видел роту рейхсвера – сплошь молодые парни, – возвращающуюся с тактических учений на местности. Все задорно пели, впереди шел лейтенант, на вид едва ли старше своих солдат, ничем от них не отличающийся, кроме своих значков; этот парень, который первым бросается в грязь, чтобы показать хороший мужской пример сослуживцам, пел во все горло. Такое зрелище не могло не радовать и странным образом, можно сказать, «по-большевистски» контрастировало с подтянутостью и подчеркнутой элегантностью многих офицеров СА.

Если бы внезапно воскресший солдат Великой войны очутился в новой Германии, то обнаружил бы своих потомков и наследников в этой и, надеюсь, во многих других ротах рейхсвера; если бы он увидел штурмовиков СА, он бы, по крайней мере, спросил, не оккупирована ли Германия итальянцами или Иностранным легионом.

Коллеги с некоторым трепетом относятся к требованиям национал-социалистов, которые теперь становятся все более очевидными. Ориентация на народ в целом выдвигает серьезные требования, которые становятся неприятными даже для тех, кто искренне приветствовал новый режим или, скажем так, относился к нему доброжелательно. Классовое сознание заявляет о себе сверху и противится тому, чтобы пожимать руки всем подряд на производственных собраниях. Что ж, стать «народом» братьев не так-то просто, и соответствующие «сестры» – не самое легкое препятствие на этом пути. Мужчинам проще с этим свыкнуться. Женщины переживают внутренние баталии, которые можно было бы считать делом привычным, если бы дамы, благодаря своему упорному и столь же аполитичному характеру, раз за разом не выбывали из строя.

Разговоры до переворота: № 1. С коллегой-женщиной определенно буржуазного, грубо немецкого националистического толка с либеральным привкусом.

«Почему вы голосуете за нацистов?» – «Потому что надеюсь, что они прижмут к стенке коммунизм и вообще всю эту мешанину из социалистов. Знаете, я хочу вновь почувствовать себя такой, как есть…» – «То есть, – перебил я, – дамой из хорошего общества, которая ездит отдыхать в Аббацию25». – «Именно так, я хочу, чтобы все было как раньше!» – «У вас, – замечаю я, – явно выраженное классовое сознание». – «Конечно, – непринужденно отвечает она, – будь я работницей на мыловаренном заводе в Берлине, я бы, наверное, проголосовала за Тедди Тельмана, тогда я точно была бы коммунисткой». – «Вы стали бы довольно отчаянной коммунисткой», – говорю я, и она кивает. На мгновение мой взгляд задерживается на ней; она всегда была прекрасной коллегой, и мы отлично ладим с ней.

«Вспомните наш разговор через десять лет», – серьезно говорю я. «Возможно, – говорит она, пожимая плечами, – но шанс есть».

Разговор № 2 с другой коллегой, которая происходит из полусельской среды и пользуется всеобщей любовью, хотя у нее есть склонность к экзальтации. Мы также хорошо ладим друг с другом. «Ну, так за кого вы проголосуете?» – спрашиваю я ее однажды. «О господин Штрезау, – говорит она, разминая руки, – за кого проголосовать? Когда вижу своих мальчиков на Зеебургерштрассе, я всецело за коммунизм». – На Зеебургерштрассе проживает много молодых коммунистов, некоторые из них – прекрасные ребята, я знаю кое-кого из них. «Ну, так проголосуйте соответственно!» – «Да, но…» – «Но что?» – спрашиваю я, и меня уже разбирает смех. «О, я все еще не знаю! – говорит она, – Никак не выберу между советской звездой и свастикой!» Два дня спустя: «Вчера вечером была на митинге нацистов на стадионе, – говорит она, – вы бы это видели: как все получилось, такие подтянутые, крепкие ребята!» – «Так вы собираетесь голосовать за Гитлера?» – спрашиваю я. «Да, когда я вижу это вот так, господин Штрезау, то не могу иначе!» Позже опять спрашиваю у нее: «Кого же вы выбрали?» – спрашиваю я. Она смотрит на меня с некоторым смущением, но с открытыми голубыми глазами. «Я выбрала Гитлера, – говорит она. – Вы очень на меня сердитесь?»

15.5.33

То и дело приходится читать о митингах представителей правительственных учреждений, например, только что прошел митинг сотрудников министерства юстиции – обсуждался вопрос о том, что революция не желает быть «мелочной» в преследовании инакомыслящих. На самом деле такой мелочности, какая свойственна людям, не избежать, и это было бы даже не так существенно, если бы атмосфера, не терпящая никакой критики, не поощряла бы такую «мелочность». Никакого принуждения «быть не должно»; на самом деле одна из сторон осуществляет принуждение, которое грозит уничтожить последние остатки протестантских настроений. Но в то же время, поскольку в Германии все запутано в противоречиях, руководство явно стремится сдержать давление снизу, которое, вероятно, отчасти носит вполне реалистичный характер и не имеет ничего общего с нордическими, германскими или прочими благочестивыми лозунгами, а является просто разновидностью большевистского давления. «Нападения» членов НСБО на предприятиях, которые даже привели к их закрытию, как и предполагалось, – это о многом говорит.